Многоликий странник

– Эти крысы окончательно обнаглели, – заметил Локлан, ловко протыкая волосатое тельце острием меча и показывая добычу предупредительно застывшему при входе Олаку. – Не боятся ни света, ни людей.

– Не знаю, как вы, – заметил Олак, – а я последнее время встречаю их разве что в каркере. Думал, они совсем перевелись.

Локлан брезгливо передернул плечами, вспомнив свое недавнее посещение упомянутого каркера и то зрелище, которое ему там открылось. По натуре он был, к сожалению, не так жесток, как отец, и ему не доставляло ни малейшего удовольствия видеть последние муки умирающих в бессильной злобе людей. Если уж на то пошло, он был готов встретиться с любым из них в чистом поле и исполнить роль палача в равном бою, на коне или пешим, с мечом или копьем на выбор жертвы, но гноить своих противников в кишащих крысами казематах, без еды и воды, посаженными на ржавые от крови цепи в маленьких клетушках, запирающиеся на старые, хотя и прочные замки, было ниже его достоинства. Отец придерживался иного мнения. Он считал, что победитель волен поступать с побежденным не так, как, быть может, подсказывает ему совесть виггера, а как велит долг победителя, ратующего за безопасность свою и своего потомства. Зачем терпеть изменника в доме или предоставлять ему нелепую возможность защитить свою жизнь, если проще эту возможность у него отнять, замкнув на ноге короткую цепь и предоставив времени и крысам делать за него всю грязную работу? Разумеется, речь шла о подземных помещениях каркера, о которых знали далеко не все обитатели замка. Для остальных каркер был лишь временной темницей в одной из башен, откуда существовала возможность выйти, пусть и с подпорченной репутацией. Обычно там оказывались нерадивые эльгяры, так или иначе нарушившие присягу, или жители Малого Вайла’туна, пожаловаться на которых был досуг кому-нибудь из наиболее близких замку эделей. Бывали, правда, отдельные случаи, когда в каркер попадали сами эдели, но случаи эти были крайне редки и, как правило, заканчивались устной угрозой и крупным выкупом. Если только «потерпевшей стороной» ни был Ракли. Тогда дело принимало совсем другой поворот, о чинах и регалиях забывали, а о выкупе ответчику приходилось только мечтать.

– Как бы то ни было, позаботься о том, чтобы это была последняя крыса, замеченная мною в кладовой, – сказал Локлан, стягивая мертвое тельце с острия меча мыском башмака и отворачиваясь. – Я никогда не любил этих животных.

– Совершенно с вами согласен. – Олак равнодушно нагнулся и поднял крысу за хвост. – Полагаю, вам бы не хотелось напугать даму.

– Дама сама кого хочешь напугает, – усмехнулся Локлан, невольно касаясь тыльной стороной ладони правой щеки, куда пришелся подлый удар этой маленькой бестии во время его последней попытки поговорить с ней по душам. – Рыжая стерва!

Олак рассудительно промолчал.

Он не присутствовал при их встречах, но догадывался, что дела Локлана в этом отношении идут вовсе не так успешно, как тот пытался изобразить. Девица была на редкость хороша внешне, но под дикарской одеждой в ней клокотала не менее дикарская натура. Нога ее, простреленная при штурме заставы, достойно отбитой вабонами, почти прошла, несмотря на полное нежелание подчиняться специально приглашенным в замок лекарям из Малого Вайла’туна, которым Локлан почему-то доверял охотнее, нежели тем, что верой и правдой служили у его отца. У пленницы оказалось отменное здоровье и хорошая кровь, что позволило ей еще в походе через Пограничье предпринять несколько неудачных попыток к бегству. При всем при этом Локлан до сих пор обращался с ней, как с раненой, вместо каркера поселил в своих собственных покоях, чем немало удивил остальных домочадцев и обозлил вынужденного смириться со столь неслыханном безрассудством Ракли, заходил к ней хоть и робко, но явно чаще, чем того требовала необходимость, и задерживался достаточно долго, чтобы дать повод самым разным кривотолкам. Вслух, разумеется, никто посмеиваться не смел, однако Олак по роду своих занятий располагал сведениями о том, что Локлан медленно, но верно теряет былое расположение обитателей Меген’тора. И что самое обидное – расположение его основных сторонников и защитников – мергов. Виггеры вообще относились к женщинам – если, конечно, это не касалось их матерей и сестер – с сознанием собственного превосходства, а уж о женщинах злейших врагов, коими являлись шеважа, и говорить не приходилось. Насколько Олак знал, истинной причиной, побудившей в свое время Ракли издать закон, строго-настрого запрещавший брать пленных, было вовсе не опасение таким образом привести своими руками опасность бунта в собственный дом, а неудачный опыт подобного плененья, когда уже через день все дикарки были использованы мужчинами по прямому назначению и вслед за тем перерезаны, как свиньи. Ракли такой исход едва ли смутил бы, если бы ни два крайне неприятных обстоятельства, сопутствовавших казни: во-первых, ставшие свидетелями убийств своих сестер и жен воины шеважа пришли в ярость и чуть было не учинили в замке, куда их всех легкомысленно привели из Пограничья, нешуточный погром, при усмирении которого погибло еще несколько ни в чем не повинных виггеров, а во-вторых, первая часть надругательств вывела из себя женское население Вайла’туна, поскольку, как водится, кто-то из участвовавших в изнасилованиях, проговорился, и его никчемная похвальба на много дней лишила обитателей замка и половины Вайла’туна покоя. Именно поэтому появление в замке Локлана и его рыжей красавицы привело одних в излишнее возбуждение, а других – в не меньшее негодование. Все решили ждать, что скажет Ракли, однако тот, если и пожурил сына, то так, что об этом не стало известно даже Олаку. Увы, Ракли слишком многое прощал своему любимцу из того, чего не простил бы никому. Исключением не стал даже бедняга Ломм, младший брат Локлана, которого вечно подозрительный ко всем и вся Ракли не уличил, а лишь заподозрил в измене, что явилось вполне достаточным основанием для смертельного приговора. Правда, следует признать, что Ломм не отрицал вины, но и не сознавался в ней, предоставив свою недавно начавшуюся жизнь в руки отца и его ближайших советников из числа наиболее преданных эделей. Вспоминая эту невнятную и обросшую разными слухами историю, Олак по сей день всякий раз ежился, поскольку главную роль – роль палача – Ракли в последний момент отвел именно ему. Обычно исполнявший эти нехитрые обязанности эдель по имени Роджес как назло сделался больным и присутствовать на церемонии не смог. Ракли не простил ему подобного проявления малодушия: в свое время могучий старик Роджес был боевым наставником юного Ломма, так что внезапная болезнь палача многим показалась откровенно мнимой, однако это уже другая история. А тогда Олаку было велено безотлагательно облачиться в доспехи и длинную мантию Роджеса, чтобы простой люд не заметил подмены и не породил лишних пересуд. Лицо палача во время казни всегда скрывала кожаная маска. У вабонов бытовало поверье, будто жертва не должна видеть лица своего убийцы, иначе она заберет с собой его образ, и о последнем станет известно Квалу, что неминуемо приведет к его скорой гибели. Разумеется, речь шла об убийствах себе подобных, и на шеважа запрет ни в коем случае не распространялся. Мертвые шеважа отправлялись к своим богам. И вабонам не было дела ни до тех, ни до других. Олак справился с возложенной на него задачей без излишних переживаний. Самым сложным, как оказалось, было взвалить тяжеленный топор себе на плечо, что получалось у Роджеса легко и непринужденно, хотя одно топорище весило столько, что удар по лежащей на плахе шее не нужно было даже наносить: достаточно было направлять топорище, подкинув его плечом и удерживая за длинную рукоятку. Олак верил в то, что бедняге Ломму не пришлось мучиться: его отрубленная с первого же удара голова подскочила над свежевыструганной плахой и, брызгаясь кровью, упала в ловко подставленную кем-то корзину. «Петуха убили», выкрикнул кто-то из толпы, но шутка не удалась. Ракли же как будто остался доволен. С тех пор Олак был приставлен к Локлану и ходил за ним тенью, исполняя любые поручения и делая вид, будто ему эта роль совсем не в тягость.

– Полагаю, ты лучше меня знаешь, что нужно делать, – заметил Локлан, поеживаясь, хотя в кладовой было сухо и не так уж прохладно.

По-прежнему держа дохлую крысу за хвост, Олак с поклоном удалился восвояси.

Проводив недоверчивым взглядом его прямую фигуру в легкой кольчуге, которую он не снимал, кажется, никогда, даже в Меген’торе, и с неизменным длинным кинжалом, заткнутым за пояс, Локлан снова провел ладонью по щеке и улыбнулся, вспомнив, при каких обстоятельствах получил звонкую оплеуху.

Все эти дни, особенно с того самого момента, как отец не просто разрешил ему отложить казнь пленницы, а настоял на том, чтобы вытрясти из нее правду о замыслах ее соплеменников, Локлан исправно заглядывал в свой чулан, расположенный сразу же за стеной его опочивальни. В обычное время он хранил там оружие и доспехи, иногда коротал время с приглянувшимися ему девушками из Большого Вайла’туна, которых исправно доставлял в Меген’тор под видом торговок или новых служанок все тот же Олак, или просто запирался от посторонних глаз, читая и размышляя в одиночестве о разных интересующих его вещах, благо в спальню мог зайти почти любой обитатель замка, однако, не застав там хозяина, должен был немедленно удалиться. Разумеется, с появлением рыжей пленницы все оружие и все доспехи из чулана были незамедлительно перенесены в покои Олака. Саму же пленницу, слишком быстро оправившуюся от раны, пришлось, как собаку, посадить на цепь, чтобы она не наломала дров и знала свое место. Цепь поначалу замкнули у нее на шее, но Локлану это показалось слишком унизительным, и тогда металлическим кольцом ей сковали щиколотку на больной ноге. Кто-то из присутствовавших смело предположил, что при сильном желании пленница может оттяпать себе ногу и таким образом высвободиться, что будто бы в истории войны с шеважа уже случалось. Его дружно подняли на смех, заметив, что для подобного действия ей по меньшей мере потребуется какое-нибудь орудие, чего она была лишена. Зубы у девушки были на удивление ровные и острые, она щедро скалила их на окружающих, готовая впиться мертвой хваткой в первого, кто отважится к ней приблизиться, однако едва ли ей хватило бы мужества и сил перегрызть ими собственную кость. Тем не менее, всякий раз, отпирая дверь чулана, Локлан испытывал необъяснимое волнение перед тем, что ему предстоит увидеть. Как ни странно, проведя несколько дней в полном одиночестве и отказываясь от еды, девушка стихла и очевидно лишилась сил к сопротивлению. Она только и делала, что лежала на специально выделенной ей тонкой подстилке и отвечала Локлану полными ненависти взглядами. Теперь он все чаще заходил к ней в сопровождении своей старой няньки Фреды, которая еще застала то время до прихода к власти в Вайла’туне его отца, когда малочисленные пленные шеважа жили среди вабонов, и худо-бедно помнила некоторые из их писклявых слов. Они вдвоем подолгу просиживали перед пленницей, всячески пытаясь ее разговорить, однако, по утверждению Фреды, та только ругалась. В итоге выяснить удалось лишь то, что зовут ее Сана и что отец ее – вождь одного из кланов. Локлан поначалу обрадовался, получив возможность доказать Ракли, что не зря потратил на девицу столько времени: ведь каким-то образом можно даже исхитриться и затребовать за нее выкуп. Увы, Сана с ненавистью насупив хищные брови, что-то добавила, и Фреда, столкнувшись с немым вопросом в глазах Локлана, перевела:

– Она говорит, что твои люди убили ее отца, и опять ругается. – Видя, что эта новость расстроила его, старуха добавила от себя: – На твоем месте, сынок, я бы не стала с ней церемониться и для начала как следует ей всыпала.

Следующий раз Локлан пришел на допрос в одиночестве. Ему казалось, что девушка лишь прикидывается, будто не понимает языка вабонов. Уж слишком ее собственная речь звучала затейливо. При желании она наверняка сможет объясниться без посредничества порядком поднадоевшей толмачихи. Выяснилось, однако, что Сана так вовсе не считает. Напротив, оставшись с Локланом наедине, она вообще замкнулась в себе и избегала даже смотреть на него. Когда же он протянул к ней руку, чтобы повернуть к себе испачканное пылью и слезами лицо, она изловчилась и неожиданно влепила ему ту самую пощечину, о которой он сейчас не мог не думать. К счастью, рядом никого не было. Иначе подобный позор он, воин и сын военачальника, смог бы смыть разве что кровью обидчицы. Но он правильно рассудил, что отомстить никогда не будет поздно, и в ответ лишь рассмеялся, чем явно привел девушку в замешательство. Было похоже, что она сделала это, рассчитывая на быструю смерть и избавление из плена. Она обманулась в своих ожиданиях. Локлан ушел, как бы невзначай наступив на цепь и заставив ее звякнуть, подчеркивая тем самым, кто здесь играет какую роль. И вот только сейчас ему пришло на ум, что с тех пор он ни разу не посылал пленнице еду или хотя бы воду. Это входило в обязанности все того же Олака, а тот, разумеется, привык слушаться приказов и в своих действиях старался проявлять минимум самостоятельности. Фреде же Локлан не то чтобы не доверял, но хотел свести на нет вероятность общения девушки с кем бы то ни было из обитателей замка. В особенности с теми, кто способен ее понять. Мало ли о чем она с такой завидной настойчивостью молчит!

Выйдя из кладовой и заперев за собой дверь на щеколду, Локлан, вместо того, чтобы отправиться по боковой лестнице прямиком в покои, а оттуда – в чулан, как намеревался поступить мгновение назад, свернул на запахи, доносившиеся из кухни.

Он ничуть не удивился, обнаружив с столь ранний час кухню пустой. В обычное время здесь трудился добрый десяток поваров, кухарок и их помощников, поскольку им приходилось готовить еду не только для обитателей башни, но и для всего многочисленного гарнизона замка.

Аппетитный аромат проистекал не из больших котлов, стоявших сейчас на холодной плите, а от развешенных вдоль стен связок вяленой рыбы, копченых окороков, колбас да гирлянд сушеных грибов. Все это перемешивалось с терпкими запахами сухих трав, добавлявшихся главным образом в супы, свернувшегося молока и перебродившего пива.

Раньше, когда кухни гарнизона и обитателей башни были разделены, здесь готовили гораздо вкуснее. Локлан хорошо помнил это время, потому что дед, стоявший тогда во главе вабонов, не только сам любил поесть, но и баловал своих внуков. С приходом же к власти его сына, Ракли, расходы на гарнизонную кухню были пересчитаны, и прежний тамошний повар получил расчет, чему остался несказанно доволен, опасаясь более строгих мер: Ракли решил, что тот злоупотребляет положением и перерасходует отводимые ему средства. Так обе кухни оказались объединенными под одной крышей, закупка ингредиентов и готовка перешли под контроль назначенного Ракли нового повара, однако, увы, еда от этого лучше не стала. Не только исчезла половина любимых Локланом сладостей, но и многие обычные блюда утеряли былую «изюминку».

Он обошел огромный длинный стол, заваленный зеленью, посудой, неубранными ошметками от вчерашней готовки, горками перьев ощипанных в спешке птиц, широкими ножами, больше похожими на топоры, и всякой прочей всячиной, создававшей не только дурной букет запахов, но и ощущение, будто все это брошено в спешке нерадивыми или чем-то напуганными кухарками и поварами. Обязательно нужно будет при случае указать на это безобразие отцу. Он теперь слишком увлечен казной и внутренними распрями Вайла’туна, чтобы заботиться о собственном благополучии, и в результате не уделяет должного внимания благополучию своих близких. Не хотелось бы, чтобы из-за таких пустяков люди постепенно отвернулись от него. Особенно теперь, перед лицом медленно, но верно растущей угрозы большой войны.

Локлан снял с крюка и переложил в кожаную сумку наполовину обрезанный батон колбасы, подобрал со стола зачерствевшую за ночь булку, забрал с полки головку пахучего, но очень вкусного, чуть с кислинкой сыра, и заглянул в соседнюю комнату, где в глиняных бутылках хранилось старое вино. Сам Локлан вино почти не пил, предпочитая пиво, однако сейчас он отправлялся в гости к даме, а для той как раз сгодится этот утонченный напиток, разгоняющий тоску и освежающий кровь.

Поднимаясь по винтовой лестнице на первый этаж, Локлан удивился, увидев сидящего в узком пролете высокого окна своего второго пленника, который таковым, в сущности, не являлся, однако, застать его здесь, да еще сладко спящим в сидячей позе, было по меньшей мере странно. Вил сидел в окне боком, прислоняясь спиной к холодной стене, с закрытыми глазами, и грудь его мерно раздувалась и опадала. Одна нога была согнута в колене и служила упором, вторая болталась в воздухе, не доставая до пола. На нем был новый костюм, подаренный Ракли вместо тех жалких лохмотьев, в которых он явился из леса на заставу, и старые башмаки Локлана, из которых тот давно вырос, но которые уже не достались по наследству младшему брату. Странный человек. Похож на вабона, речь понятна с трудом, делает вид, будто не знает, какое сокровище принес, и ведет себя так, словно тяготится Вайла’туном и рвется домой, правда, неизвестно куда. В замке его встретили с должным почетом. Локлан лично представил его большинству эделей, пришедших хоть одним глазком взглянуть на легендарные доспехи и меч Дули, а Ракли распорядился предоставить ему как гостю отдельные покои и даже приставил слугу. При этом, разумеется, парня лишили любого оружия, даже сломанного ножа, которым он, похоже, весьма дорожил, а роль «слуги» досталась одному из лучших сверов гарнизона, прославившегося своей недюжинной силой и умением разделываться с противником голыми руками. Того, что он не пленник замка, не понимал, вероятно, только сам Вил.

При всей невнятности своих ответов, из двух пленников он был наиболее разговорчив. Локлан провел с ним не один вечер, задавал вопросы, терпеливо выслушивал сбивчивые ответы, сам рассказывал внимательному собеседнику о вещах, про которые в Вайла’туне знали даже малые дети, но которым тот искренне изумлялся, постепенно становясь все грустнее и грустнее. Особенно сильное впечатление на него произвело то обстоятельство, что Локлану незнакомы такие странные названия, как «Англи» и «Ирланди». Судя по его словам, так называлась страна, откуда он был родом, а также страна, где жили люди, подобные шеважа, такие же рыжие, правда, не такие дикие. Когда Локлан попытался уточнить, где же эти страны расположены и на всякий случай вывел гостя на свою обзорную площадку, тот растерялся и пришел в еще большее унынье. Он не узнавал ничего из того, что открывалось с высоты замка, и лишь подавленно молчал, когда Локлан спрашивал, каким же образом ему удалось попасть в Торлон, страну вабонов, если он не знает, в каком направлении лежит его собственная Англи.

Позже выяснились еще более странные обстоятельства. Вил начал плести что-то о своей смерти и глупых родичах, которые, решив, что он умер, взяли и, недолго думая, закопали его в ящике под землю. Вабоны хоронили покойников как есть, без всяких ящиков, разве что те, которые умерли своей смертью, закапывались лежа, чтобы не растревожить их сон, а погибшие на поле брани – сидя или стоя, как правило, с оружием в руках, чтобы в случае необходимости, отразить нападение убитых ими в прежней жизни противников. Каким образом оказалось, что Вил умер, а теперь жив-здоров, было неясно, похоже, самому рассказчику. Локлан терпеливо выслушивал его сбивчивые истории лишь потому, что в одном не могло быть сомнений – именно Вил, каким бы чудным и сумасбродным он ни казался, принес на заставу замечательные доказательства героической гибели Дули, предка рода Локлана. Даже сомневавшийся всегда и во всем Ракли при виде заветного меча со знаменитой надписью «Охрани да укрепи», сделанной сказочным мастером железных дел, кузнецом Эшем, пришел в восхищение и, не раздумывая, объявил кольчугу, шлем и меч истинными и священными. Более того, вскоре Локлану удалось выяснить у Вила, что тот обнаружил в Мертвом Болоте не только эти вещи, но и скелет великого воина, причем в полном облачении, и просто поленился захватить с собой все остальное. Щита и копья, правда, он как будто не видел. Тем самым Вил выдал себя как человека и в самом деле совершенно не причастного к традициям вабонов, незнающим их сказаний и не чтящим их истории. Да он этого и не скрывал, с откровенным интересом удивляясь многим вещам, представлявшимся Локлану более чем заурядными.

Пожалуй, единственное, что удивило Локлана неприятно и что не давало покоя, было то неподдельное равнодушие, с каким Вил вступил в стены замка. На прямой вопрос, неужели он не поражен его мощью и размерами, гость с примечательной непосредственностью заметил, что, мол, «у нас в Англи замки встречаются сплошь и рядом, хотя, конечно, таких красивых мало». Его удивил разве что светлый цвет стен и башен. По его словам, в Англи, где бы она ни была, замки строят темные и мрачные, а светлый камень отдают… тут он перечислил названия построек, неизвестных Локлану, нечто вроде «сборов» или «заборов». Зачем расходовать на заборы столь драгоценный материал, Локлан не понял, однако решил переспросить в следующий раз.

Он потрепал спящего по плечу.

Вил открыл глаза и чуть не упал, потеряв равновесие. Вид он имел заспанный и растерянный, но пытался улыбнуться.

– Почему ты не у себя? – поинтересовался Локлан. – Не понравилась кровать?

– Кровать хорош. Чисто ложе. – Вил даже руками всплеснул. – Смотреть хотел на улица. Надо дом искать. Идти надо.

– Куда же ты отсюда пойдешь? Или не слышал, что творится? Шеважа в лесу, нас, говорят, обложили со всех сторон. Сперва с ними совладаем, дорогу расчистим, а там уж можно будет и о доме твоем подумать.

– Лихие всюду есть, – махнул рукой Вил, косясь на кожаную сумку Локлана, из которой торчал батон колбасы. Было непонятно, называет ли он «лихими» шеважа или рассчитывает на смелость своих новых друзей. – Завтрак?

– Это не мне. – Локлан замялся, вовсе не собираясь откровенничать с посторонним. – Если проголодался, могу угостить. А то сам на кухню сходи, что найдешь – твое.

Уил не понял, чего от него хотят.

Этот Локлан говорил приветливо, медленно и разборчиво, но в словах его то и дело слышался какой-то подвох. Так что Уил предпочитал не переспрашивать, а молчаливо соглашаться. Увидев, куда его привели из лесной чащи, всех этих закованных в броню пеших и конных рыцарей, большой город у подножья утеса и неприступный замок на его вершине, он с огромным трудом скрыл от посторонних глаз охвативший его трепет, точнее, страх, и теперь все больше помалкивал, опасаясь сболтнуть лишнего. На всякий случай, правда, он сделал вид, будто на родине лицезрел подобную каменную мощь чуть ли не каждый день, однако, похоже, ему не слишком поверили.

Здешние люди вообще выглядели недоверчивыми и подозрительными. В комнату, которую ему отвели в этой башне, сразу же нагрянуло несколько слуг, пожелавших не столько помочь ему обустроиться, сколько поглазеть на нового жильца. Среди них было несколько довольно миловидных девушек, однако взгляды их показались ему чересчур заинтересованными, чтобы ответить им вежливым отказом или ничего не значащей улыбкой. Одним словом, оказавшись в центре внимания, он с непривычки так растерялся, что наверняка произвел на всю честную компанию впечатление заносчивого барчука, каковым отродясь не был даже в наиболее удачные с точки зрения торговли года. Деньги у него водились всегда, пусть и не настолько много, чтобы ему оказывали такой почет, как здесь, но достаточно для того, чтобы превратить кого-нибудь другого, менее совестливого, в самолюбивого выскочку и ловеласа. Он был верен своей Мэри тогда и не собирался изменять сейчас, пусть даже нынешнее его положение вызывало целую кучу вопросов, обращенных к ней и ее семейству. Не без труда выпроводив слуг и служанок, он с любопытством осмотрел свое новое жилье, поклявшись, что не задержится в нем надолго. Однако прошло вот уже сколько дней, а он все еще пользуется гостеприимством странных хозяев и, страшно подумать, постепенно свыкается с подобной жизнью!

В Уинчестере их с Мэри дом стоял в общем-то неподалеку от замка градоначальника, всеми почитаемого графа Годвина, которого ему не раз приходилось видеть скачущим мимо их калитки впереди почетного эскорта с охоты или на охоту, но в самом замке он был всего лишь однажды, когда жене графа вздумалось облачить свою дворовую в одинаковую одежду. Уил был приглашен на смотрины, привез с собой целый ворох ткани и так нервничал, надеясь получить заказ, что почти не смотрел по сторонам, а когда в последний момент графиня передумала, с позором удалился, ругая себя еще и за то, что ничего как следует не увидел. Ему всегда казалась, будто жизнь в замке необыкновенна и замечательна, особенно если проводишь все дни то на рынке, то на соседних овчарнях, выгадывая на мелочах из боязни проиграть по-крупному и мечтая так поставить дело, чтобы на тебя работали другие, а ты бы только и знал, что считал барыши да путешествовал. Например, в Лондон. А то и дальше, на собственном баркасе, через пролив, в далекую Францию, откуда, как говорят, давным-давно на острова переселились первые их обитатели. Чего только ни рассказывают умные люди!