Далекое эхо...

– Там, слышал, можно без документов, всех принимают на работу. Правда, жизнь там, говорят, тяжелая, каторжная. Но зато на воле будете, в живых останетесь. Может, потом жизнь другая станет: все забудется – вернетесь.

Поехали, добирались с пересадками, добрались до станции Пашья, устроились. О себе передали весточку через тетку. И от неё же получили горестное известие. Отца, мачеху арестовали, отправили в ссылку. С отцом больше не встретился, он после ареста недолго прожил, умер. Не знаю даже, где похоронен, где его могила: общая ли она, на распутье ли дорог.

Действительно, на заводе жизнь хуже каторги, меня и жену по несколько суток не выпускали с завода. Заводские начальники хорошо понимали, что за народ приезжает сюда без документов. Знали, что никуда не денутся, никуда не пойдут жаловаться. Дети одни оставались в бараке. От холода, от недоедания умерла младшая дочка. Так прошло четыре года.

И тут война. Хорошо, что успел семью в деревню перевезти. На другое утро ушел на фронт. Подумалось, хорошо ли? Теперь, наверное, побег тот припомнят, плохо придется старшему сыну, хотя ему всего пятнадцать лет, спросят как с взрослого. Повесят ярлык «сына врага народа», могут и семью арестовать. Вот и жена написала, что, хотя в открытую не говорят, косятся в деревне на их семью. Тут его как будто обожгло: жена беременная!

Третья мысль: эх, появится на белый свет невинное дитя сразу сиротой, не доведется увидеть и понянчить. Кто ты, не рожденное дитя: сын или дочь?

Четвертая мысль сверлит: какая нелепая смерть. Расстреляют меня как дезертира и врага народа. Лучше бы в бою убило. На людях и смерть красна.

Построили полк, стали приговор читать. Нас троих поставили под большой березкой. Попрощался я с жизнью, прочитал молитвы, что знаю. Попросил мысленно прощения у жены, у детей – не защитник я вам больше, тяжело придется вам, сироты мои!

Дед Коля замолчал, закрыл глаза, ещё раз переживая те страшные минуты. Потом открыл глаза, привстал на свою левую ногу, правой ноги ведь у него нет – покачнулся. К нему тут же подскочил наш отец. Дед выпрямился, опираясь на надежное плечо своего сына.

Такими я запомнил их, дорогих моему сердцу людей: вот стоят перед нами два солдата. На двоих всего три ноги. Но они опора друг для друга. Они защитники наши и родной земли нашей.

Дедушка обвел всех взглядом. Около нас собрались все: и взрослые, и дети – все притихли. Бабушка заплакала, мама украдкой слезы вытирала, папа насупился, уставился в землю, глаз не поднимает.

А дед повеселел и продолжил свой рассказ:

– Что спасло меня, не знаю: то ли молитвы мои Бог услышал, то ли дочка невинная (это ваша тетя Галя родилась в сорок втором году на восьмое марта). Прибежали мои солдаты, кричат издалека: «Стойте! Стойте!».

Потом рассказали, что они догоняли полк: только на развилке побежали по другой дороге. Лето, лес густой, не разобрались сразу. Потом опять до развилки вернулись, уже по той дороге побежали, по которой полк шел.

Приговор мне отменили, оружие вернули. Командир полка сказал:

– В бою смоешь, боец, свой позор. Живи и воюй.

Дальше воевал, как полагается. На другой день в бой вступили. Повел я ребят в атаку. Первым выскочил из окопа, я ведь, «батя». Бежал впереди, потом ничего не помню. Очнулся через несколько дней в госпитале. Снаряд взорвался рядом, меня накрыло землей. Столько в меня впилось того железа, что до сих пор в своем теле ношу. Не все вынули в госпитале.

Хирург в госпитале сказал:

– Ну, солдат, я тебя надежно «заштопал». Вот тебе на память осколки снаряда. Что смог, то вытащил. Три осколка в спине остались, глубоко сидят, не стал трогать, будут мешать – уберем…. А вот один осколок рядом с сердцем находится, лучше не трогать. Конечно, опасно для жизни, но воевать сможешь. А так, все хорошо, радуйся, что жив остался.

После госпиталя от однополчан узнал, что тех двух молодых солдат из моего взвода, отставших в пути, в первом же бою убило, как и ещё многих.

Дедушка помолчал, вздохнул, смахнул слезу и продолжил:

– Никогда я не рассказывал, дети, о войне. Тяжело вспоминать. На войне, действительно, страшно. А всего хуже, если не в бою погибнешь, а по глупой случайности.

Дед попил водички, продолжил дальше:

– А я вот живой, мне довелось увидеть семью, дочку маленькую. Когда вернулся в начале сорок третьего с фронта, отца вашего уже не застал, он тоже ушел на войну. Слава Богу, сын тоже вернулся, остался жив. Я рад, что мне пришлось воевать: рад, что не расстреляли в самом начале войны, что не принял позорную смерть. Вот и весь рассказ о войне, внуки мои дорогие. Вся правда о ней. Я обиду ни на кого не держу, время было такое, военное. Ничего героического я не совершал, просто воевал.

Просто воевал мой дед, просто воевал мой отец, мой дядя, ещё один дядя, который погиб в бою под Курском. Они просто выполняли тяжелую, грязную, кровавую работу. Делали добросовестно свое дело – защищали родную землю.