Подруга – жизнь. Соседка – смерть
- -
- 100%
- +
И все-таки я видел, что Таня неравнодушна ко мне, что у нас складываются отношения, а Сергей, как пятое колесо, просто болтается под ногами…
В середине мая закончились основные занятия, пошла зачетная неделя, а потом и экзамены. Мы с Таней стали реже встречаться, а мне все время хотелось видеть ее. Но я жил в новостройке, в Ульянке, а Таня – в центре Ленинграда, недалеко от Сенной площади. Надо было готовиться к экзаменам, и делали мы это как обычно, сидя дома с конспектами и учебниками. Встречались в институте на консультациях и во время экзаменов. Теперь я ждал экзамена, главным образом, чтобы увидеть ее. Но мы не афишировали наши отношения, поэтому в институте встречались как все однокурсники.
А уж после экзаменов мы с ней позволяли себе куда-нибудь сходить, погулять по центру города и посидеть в кафе. Обычно после сданного экзамена в группе обязательно находились самые неугомонные, которые подбивали отметить это событие. Но мы с Таней всегда старались ускользнуть от этой перспективы и тихонько смывались от очередной спонтанной сходки. Нам вдвоем было лучше, мы могли говорить друг с другом о чем угодно и бесконечно. Я любил ее слушать и всегда узнавал для себя что-то новое.
Летняя сессия проходила беспорядочно. Я сдавал с переменным успехом, но меня это уже не очень волновало – у меня была цель, о которой я думал и к которой постоянно стремился, – это была она.
Весна в том году была поздняя. Она долго раскачивалась, все не могла разогреть землю и растительный мир. Но лето началось на редкость теплое и благодатное. Сады и парки, наконец, в полную силу распустили кроны своих вековых красавцев. На Марсовом поле кусты сирени выпустили пышные белые и сиреневые кисти, и все вокруг задышало знакомым и давно ожидаемым душистым ароматом.
Удивительное это время в нашем городе – начало лета, когда магия ленинградских белых ночей совпадает со временем молодости, свежести восприятия жизни и настоящего чувства, когда все в жизни происходит впервые.
В последний день сессии после сдачи экзамена, когда наши однокурсники уже находились в состоянии вполне понятного возбуждения, мы с Таней решили испытать ни с чем не сравнимые летние ощущения ленинградцев – погулять по ночному городу. И в десять часов, как договорились, мы вновь встретились на Невском у Гостиного двора. Ее взгляд был полон доверия и любви. Мы обнялись и, не думая и не выясняя, куда пойдем, двинулись навстречу предстоящей ночи. Ноги сами понесли нас куда-то.
Я предвкушал дивный вечер и незабываемую летнюю ночь вместе с моей возлюбленной. Еще было совсем светло, мы перешли через подземный переход на другую сторону Невского и очень скоро оказались на площади Искусств, а оттуда по Инженерной улице прошли до канала Грибоедова. На набережной было много веселых, беззаботных людей. Они громко разговаривали, смеялись, шутливо заигрывали друг с другом. Казалось, что сейчас не поздний вечер, а хороший летний день, и поэтому везде полно народа.
– А тебе приходилось вот так гулять по городу в белые ночи? – спросила Таня.
– Только один раз, год назад, когда школу закончили, во время «Алых парусов».
– Ну, это совсем не то. Там же, наверное, везде была толпа.
И я вспомнил то полусумасшедшее состояние необузданной радости, когда мы всем классом поехали на трамвае из Новой деревни в центр Ленинграда и гуляли по набережным Невы, на которых в ту ночь одновременно собрались выпускники ленинградских школ. Все набережные и проезжая часть были заполнены до отказа бесшабашными молодыми людьми, слегка, или уже не слегка, подогретыми выпивкой, которые не просто веселились, а кричали, пищали, визжали, буйствовали, бесились, сходили с ума. Описать это состояние огромного количества молодых людей просто невозможно…
Но и в тот вечер, когда мы гуляли с Таней, на улице было шумно и весело. Мы прошли мимо Спаса на Крови, который давно, привычно и безнадежно, стоял в лесах, и уже при подходе к Марсовому полю почувствовали нежный аромат сирени. Мы шли, обнявшись, и болтали о чем угодно. Мы шли и на ходу целовались, и смеялись, что можем так легко, беззаботно, без оглядки на всех себя вести… Танины волосы слегка развевались от легкого ветерка, а я не мог оторвать взгляда от ее покоряющей улыбки.
Постепенно стало смеркаться, это еще не была ночь, но на небе уже появились первые звезды, а вытянутое здание бывших Павловских казарм стало резче выделяться на фоне лилового неба. Так, задрав головы вверх, подставляя лица свежему воздуху с Невы и пытаясь как-то запечатлеть в душе это неизъяснимое состояние, мы прошли по дорожкам до начала площади со стороны памятника Суворову.
Не знаю, что больше я видел тогда перед собой, – удивительный ночной город или эту женщину…
И когда мы уже собрались перейти через площадь на Кировский мост, перед нами совершенно непредсказуемо возник Сергей, наш постылый однокурсник.
Откуда он взялся?!.. Как здесь появился?.. Я не понимал и стал лихорадочно прикидывать, то ли он остался в институте, который находится рядом, и оказался здесь в этот момент совершенно случайно, или он как-то услышал, как мы с Таней договаривались о сегодняшней встрече… Но факт был налицо – похоже, наша идиллия, наша безмятежная ночная прогулка была безнадежно испорчена, потому что я понимал – теперь мы от этого идиота не отвяжемся.
Он стоял и невинно (а может, нагло) улыбался:
– Привет, привет! Гуляете?..
– А ты-то как здесь?.. – вырвалось у меня.
– А я здесь уже давно. Мы отметили сдачу в пельменной на Невском, потом я посмотрел фильм в «Авроре» – но так, ничего особенного… А потом просто пошел гулять.
– Ну, а сейчас куда? – Я еще надеялся, что он скажет, мол, куда-то идет, и тогда мы соврем, что нам совсем не туда, и разойдемся.
– Да не знаю. А вы куда идете?
– Мы тоже просто гуляем, – сказала Таня и безнадежно махнула рукой.
Сергей, не спрашивая, пошел с нами рядом.
Мы с Таней не знали, что делать. Сказать ему откровенно, что не нуждаемся в его обществе, мы оба не решались, почему-то не хватало у нас смелости это сделать и просто послать его подальше. И мы пошли вместе.
Перед нами открылась перспектива невского простора – хорошо знакомый вид на Неву, ее набережные, стрелку Васильевского острова и Петропавловскую крепость. Небо уже слегка окрашивалось бледно-сиреневым тоном, и все очертания становились не такими четкими. На мосту ощущалась вечерняя свежесть, и от воды пошел легкий холодок.
Наш путь стал превращаться в вынужденную, скорее даже, в вымученную прогулку. Сергей пытался исправить неловкую ситуацию и говорил всякую ерунду.
– Я вот думаю, интересно, смог бы я прыгнуть с моста или нет?
– А ты попробуй! – подначивал я.
Сергей выразительно посмотрел на меня. И я уже злорадно подумал, а вдруг он решится.
– Пожалуй, сейчас не буду.
– А что так?.. До берега недалеко.
Осмелев, Сергей стал рассказывать нам истории своей доинститутской жизни.
Меня удивляло, как в такой час, в таком месте, в окружении такой красоты можно было болтать о всякой ерунде. Он рассказывал об оккультных науках, перешел к рассуждениям о современном искусстве, а потом понес чушь о духовном и физическом преобразовании человечества благодаря космической трансмутации и перехода на потребление чистой космической энергии, для чего необходимо очищение организма от солей и шлаков и отказ от пищи. Как все мы в молодые годы, Сергей мог увлеченно говорить о том, о чем имел довольно смутные представления. У болтливых людей, как правило, очень хорошая память. А, может, именно эта способность заставляет их все рассказывать, чтобы не держать все это в голове. Я же придерживался мнения, если хочешь сказать что-то умное, сначала подумай, потом произнеси это про себя, а потом лучше все-таки промолчи.
Мы с Таней шли, не говоря ни слова. Уже прошли весь Кировский мост, по набережной дошли до Иоанновского моста, ведущего на территорию Петропавловской крепости. Этот старый, деревянный, какой-то совершенно негородской мост в самом центре Ленинграда всегда поражал меня своей нездешним видом. Было удивительно ступать по его дощатому покрытию, как будто мы очутились в другом времени и шли по деревянным мостовым.
Людей становилось все меньше. Мы оказались в пространстве крепости, окруженном красно-коричневыми стенами. На булыжной мостовой под воротами ноги не слушались, ступая по неровным округлым камням. Так мы прошли через арки двух ворот и вышли к собору.
Часы на шпиле пробили половину второго. Мы обогнули Монетный двор и пошли по темному, неширокому проходу между старым зданием и стеной крепости. Справа от нас, в зарешеченных окнах на первом этаже горел свет, а в одном даже была открыта форточка. Слышно было, как там работают какие-то машины. Мы заглянули туда и увидели, как из какого-то аппарата выскакивают желтые монетки. Это было удивительно – своими глазами видеть, как выпускаются деньги. Правда, это были всего лишь трехкопеечные монеты, но меня поразило, что даже ночью производство денег безостановочно работало.
Дойдя до круглого здания тюрьмы, мы решили вернуться к Невским воротам. Сергей наконец-то притих и теперь высказывался лишь изредка. Чувствовалось, что уже наступила ночь, и появилась какая-то усталость. Но зато когда через глубокую арку ворот мы вышли к Неве, свежий ветерок ударил в лицо, и эта усталость отступила.
Мы спустились на берег и пошли по пляжу Петропавловской крепости. Напротив тянулась Дворцовая набережная с ее ровной классической петербургской застройкой. На пляже мы оказались одни. Нева плескалась под ногами и словно соблазняла нас войти в ее воды. И пройдя еще немного, один из нас не выдержал – конечно, это был Сергей.
– А что, может искупнуться?
Сергей посмотрел на нас вопросительно и, одновременно, вызывающе. Мол, ну что, слабо?..
Ни я, ни Таня не горели желаем ночью мокнуть в Неве. К тому же мы не представляли, где и во что переодеваться и как потом сушиться. Но Сергей уже загорелся и начал снимать с себя рубашку, а потом расстегивать брюки. Он потрогал ногами воду и повернулся к нам:
– А вода ничего, вполне себе… Ну, что? Не составите мне компанию?..
– Чего-то не хочется! Ты уж давай сам!.. – смеясь, почти прокричала Таня, и глаза ее загорелись в темноте каким-то огоньком еще неведомой мне радости.
Сергей не торопясь стал заходить в воду, слегка поеживаться и поводить плечами: «О-ох!». Он прошел еще пару метров, бросился в воду и поплыл.
Мы смотрели на все это как на спектакль актера-неудачника. Таня перевела взгляд на меня и шепнула: «Давай убежим!». Я посмотрел на нее, взял за руку, и, не говоря ни слова, мы пустились с места что есть мочи. Вскоре от воды послышался крик: «Эй, куда вы?!..». Но нам было уже все равно.
Мы бежали как сумасшедшие, как люди, которые освободились от чего-то тягостного, надоевшего и обрели неведомые силы.
Мы пробежали без остановки по всей территории крепости и, только выбежав за Иоанновские ворота, уже на мосту остановились, а потом, тяжело дыша, пошли шагом по деревянному настилу.
Мы шли и смеялись, мы были уверены, что освободились от нашего однокурсника, и теперь, наконец, могли посвятить эту ночь друг другу.
– Пошли ко мне. У меня сегодня никого, мама с бабушкой на даче, – сказала Таня так просто, как будто речь шла о посещении кино.
Я ничего не ответил. Я не знал, что можно сказать в такой ситуации. Но меня переполняли предчувствия…
Так мы дошли до Сенной площади и свернули в переулок, где находилась Танина квартира. В старом доме, по узкой, крутой, давно не крашенной лестнице мы поднялись на последний четвертый этаж.
Это была старая квартира, в каких я редко бывал, поскольку жил в новостройках. И все в этой квартире мне сразу же стало нравиться – ее дух массивности, основательности, толщины стен. Коридор в одну сторону вел в комнату, ванную и туалет, а в противоположную – на кухню, в середине коридора была дверь в другую комнату.
Мы прошли в комнату, в которой Таня жила вместе с мамой.
А потом было то, что ничем не передать, никакими словами, когда впервые раздеваешь женщину и чувствуешь, что она готова на все, когда впервые ощущаешь, как соприкасаются тела, – когда все впервые, и второй раз такого чувства уже не придется испытать…
Прожив целую жизнь, я часто вспоминаю ту ночь и не могу смириться с тем, что невозможно вернуть назад самые лучшие годы, дни и мгновения своей жизни.
Дурь молодая
В молодости всем приходится проходить через минное поле глупостей, когда мы не очень сознаем, что делаем, почему и зачем живем, кому обязаны своей беззаботной жизнью. И в моей молодости было много такого, о чем я потом, скорее, пожалел, чем одобрил. Впрочем, ничего уж слишком постыдного мы себе не позволяли. Но всякой дури было немало.
Наш Институт культуры имел вполне определенную репутацию среди вузов города, да и у всех трезво мыслящих людей. Даже для нас, студентов, это было очевидно. Уж не знаю, стал ли он сейчас полноценным вузом, когда получил название – Университет культуры и искусства, а нынешние студенты называют его теперь как большой университет – универом. Думаю, что как был Институт культуры «кульком», так «кульком» и остался. Чему мы учились, мы сами толком не знали. Но, как и в любом вузе, от сессии до сессии живут студенты весело. А уж в Институте культуры своего, можно сказать, профессионального веселья, было не занимать.
Те из нас, кто трезво оценивал ситуацию, презирали нашу будущую деятельность, которая официально называлась – «культурно-просветительная работа». Но, как и в любом вузе, в нашей учебной программе была практика. И вот после третьего курса на две недели мы отправились на практику в районный центр – поселок Мга.
Этот населенный пункт, скорее, известен по истории обороны Ленинграда во время войны. А вообще это был типичный поселок городского типа, не более. Впрочем, в этом поселке был даже книжный магазин, который для нас стал главным центром притяжения. Название «Мга» сразу вызывало желание по-разному его употреблять. Например, говорить: «Не видно ни Мги» или «Буря Мгою небо кроет».
О нашем смешанном составе практикантов можно сказать особо. Мы с Таней решили поехать на практику вместе, потому что у нас только начинались отношения. С нами напросился и Сенька Фурман – мы с ним дружили в студенческие годы и потом еще лет десять. Еще с нами оказался Виталий Щеглов из параллельной режиссерской группы, он был немного старше нас, поспокойнее и порассудительнее. На последнем курсе мы узнали, что он женился на своей немолодой преподавательнице по сценической речи, а после окончания института стал работать диктором на радио, как будто между этими событиями была какая-то прямая связь. Еще были три девушки с другого отделения, но до практики мы их не знали.
Практику мы должны были проходить в местном Доме культуры, а для проживания нам отдали небольшое деревянное здание школы, в котором в июле никого не было. Нас, студентов-практикантов, было семь человек – трое парней и четыре девушки. И жить нам предстояло в одной большой комнате-классе. В школе было несколько таких классов и один коридор, в конце которого висел алюминиевый рукомойник с холодной водой и находился туалет с выгребной ямой. На этом удобства заканчивались.
В центре класса мы натянули веревку и через нее перекинули какую-то ткань, взятую из Дома культуры. Таким образом, перегородили помещение на две половины – для мальчиков и для девочек. Поставили металлические кровати – получилось общежитие. У девочек четыре кровати стояли в ряд, а на мужской половине одна кровать была поставлена вторым ярусом, и Фурман специально так устроил. Возможно, не все сразу поймут, почему… С высоты второго яруса Сенька надеялся подсматривать поверх натянутой перегородки за тем, что делается на женской половине. И самое, конечно, интересное, как и в чем девчонки буду ложиться спать и вставать.
По молодости нам все было нипочем и всегда как-то беспричинно весело!.. У нас была плитка, чайник, а в тумбочках хранился запас хлеба и печенья. Остальное покупали в магазине – так что особенно не тосковали…
В первый день практики мы пошли в Дом культуры, познакомились с его сотрудниками и стали обсуждать план нашей деятельности. Надо было придумать и провести праздник для детей и еще пару мероприятий для местной молодежи. Дома культуры у нас в стране везде были практически одинаковые, и даже внешне похожи – здания послевоенной постройки с колоннами, с большим и пустующим центральным вестибюлем сразу при входе. Таким же был и Дом культуры во Мге.
И директора в них тоже везде были одинаковые – хорошо поддающие ухари средних лет, которым все нипочем. Работа у них была такая – культура в массы! Не стал исключением и директор мгинского ДК. Когда мы собрались первый раз и стали обсуждать детский праздник, он тоже стал подбрасывать какие-то примитивные идеи. Мы предложили устроить выставку детского рисунка на асфальте, чтобы дети нарисовали любимых детских героев. «Правильно, – сказал он, – пусть рисуют Чебурашку и этого, как его – Крокодила Федю!». С тех пор мы всю жизнь его так и называли, хотя «по паспорту», как известно, он был все-таки Геной.
В Доме культуры нам дали несколько готовых сценариев, написанных работниками ДК, некоторые перлы из которых просто врезались в память. Например, про то, как проходят танцы в том же ДК, был такой стих: «Но отдохнуть тут не мечтай – себя под кулаки лишь подставляй!». Про демонстрацию кино: «Слышны со всех сторон щелчки – жуют в кинотеатре семечки». Про одну-единственную баню на весь поселок Мга был просто крик души: «Нету бани здесь второй!». И наконец, запомнился еще такой романтический перл о том, что летом в поселке невозможно уснуть: «Слишком белая ночь надо Мгой!». В общем, мы над этим всем ржали и хотели только одного – чтобы для нас поскорей закончился весь этот идиотизм.
Вообще местные мастера клубного творчества поражали нас своим каким-то редким сочетанием поселковой выдумки и ограниченности. Работники дома культуры периодически проводили всякие конкурсы, над названиями которых мы потешались. Конкурс доярок они назвали «Кровь с молоком!», а конкурс на празднике молодоженов назывался «Так держать!». На что мы резонно спрашивали: Так что держать и как держать?..
Поскольку мы представляли какой-никакой, но все-таки творческий вуз, в доме культуры нас сразу же решили использовать и стали отправлять выступать в окрестные поселения. Тем самым дирекция дома культуры записывала в свои планы и отчеты, что они обслуживают местное население. Получалось что-то типа доморощенного концерта: девушки с хордира что-то играли и пели, Таня читала какие-то стихи, а мы с Сенькой показывали юмористические миниатюры Горина, Курлянского и Хайта. Местных деревенских не часто баловали такими праздниками, и для них это было событие. Приехав в одну из таких деревень, мы пошли в магазин, в котором бабки обсуждали новость и беспокоились: «А Никитишна знает, что на гора артисты приехали?».
Но больше всего запомнилась как раз не сама эта идиотская практика, а все, что было вокруг нее, бытовая сторона нашей жизни.
Девчонки с другого отделения чаще уезжали, и мы оставались на день или на два вчетвером, втроем, а то и вообще вдвоем с Таней. И вот тогда начиналось самое интересное.
Первое, что мы могли придумать, чтобы скрасить свой досуг, – это попить пивка. Пивбаров во Мге, конечно, никаких не было, тогда и в Ленинграде их было наперечет. А самым главным пивбаром во всем Советском Союзе был пивной ларек. И такой ларек во Мге, конечно, был. Вот в этот ларек мы периодически и наведывались. Когда мы решили попить у себя в классе пива с воблой, отправили в ларек Сеньку. Конечно, без особого желания, он, в конце концов, пошел. А так как никакой емкости в нашем неустроенном быту не было, пришлось ему взять двухлитровый алюминиевый чайник.
И вот в жаркий июльский день Семен пришел к пивному ларьку и встал в очередь, которая в таком важном для народа месте была всегда и в которой стояли одни русские мужики, работяги. Легко представить, что сразу возникла интересная коллизия, – простые местные мужики стоят за пивом с банками и бидончиками, а залетный еврей-интеллигент – с чайником. Все в очереди это заметили и тут же прицепились к нему: «Мужик, кто же ходит за пивом с чайником, ты чего, совсем сдурел?!». Сенька растерялся, а тут вскоре возник и национальный вопрос, кто-то стал проходиться насчет пятого пункта и выступать, что, мол, евреи совсем оборзели, прохода от них нигде нет, у пивного ларька – и тут они… Тогда Семен стал искать какие-то оправдания в этой ситуации, чтобы все-таки достоять до конца, купить пиво и унести ноги. В ход пошел железобетонный аргумент того времени: «Мужики, да вы что?! Мы дружная семья народов. Мы живем все вместе в советской стране!». Против этого трудно было что-либо возразить, даже у пивного ларька… Зато каким героем выглядел Фурман, когда появился в комнате с полным чайником пива, сказав, что его там чуть не убили. Как же хорошо мы посидели тогда в пустом учебном классе с пивом, воблой и уморительными Сенькиными рассказами о том, как нелегко ему пришлось отбиваться от нападок аборигенов у пивного ларька!..
Развлекали мы себя как могли. Как-то в один из вечеров мы решили устроить бой с подушками – такое невинное развлечение молодых балбесов. Перед зданием школы лежала бетонная труба большого диаметра, но никакие работы в это время там не велись. И вот мы втроем: я, Сенька и Щеглов решили устроить петушиные бои на этой трубе. Мы условились, что каждый будет биться за себя, взяли подушки и залезли на трубу. Щеглов оказался в центре, мы с Сенькой по обе стороны. Мы с ним переглянулись, поняли друг друга, бешено заорали: «Каждый за себя!» и стали что есть мочи огребать Щеглова с двух сторон. Он отчаянно отбивался, сопротивлялся довольно долго, но, в конце концов, наши удары свалили его с трубы. Это нам и надо было. Мы спрыгнули и сказали: «Ну, все, Виталик, ты проиграл. Иди за пивом!». А сами потные и довольные, что так круто нагрели Щеглова, пошли в дом и повалились на свои кровати.
Но апофеозом мгинской дури стал сеанс гипноза, который Фурман один раз устроил в нашей комнате-классе. В очередной вечер, когда мы не знали, чем заняться, Сенька предложил провести с нами сеанс гипноза. Оказалось, что он занимался гипнозом давно, начал еще в старших классах, и сейчас готов попробовать с нами. Мы с недоверием, но все-таки с любопытством, отнеслись к этой идее. Почему бы и нет? Сеня предупредил нас, чтобы мы сидели тихо, не мешали проведению гипноза. По очереди он пробовал ввести нас в гипнотический сон, но мы не очень-то поддавались его воздействию… И скоро выяснилось, что по-настоящему гипнабельным среди нас был один Виталий Щеглов. Вот с ним-то и был проведен настоящий сеанс гипноза, а мы стали свидетелями уморительного зрелища, от которого хотелось валяться по полу.
Виталий сидел на кровати с закрытыми глазами, а Фурман давал ему команды, что надо делать: «Ты отгоняешь комаров. Едешь на велосипеде. Ловишь бабочек сачком». Все это Щеглов выполнял в чуть замедленном темпе. Он отмахивался от комаров двумя руками. Он брал руками руль и начинал крутить ногами педали. Он размахивал и накрывал бабочку воображаемым сачком. Он совершал еще много всяких дурацких действий, которые придумывал для него Фурман.
Смотреть на это без смеха было невозможно. Еще минуту назад это был совершено нормальный человек, и вдруг он моментально изменился и стал абсолютно покорно, тупо выполнять все команды… Мы давились от желания смеяться, но Фурман бросал на нас страшные взгляды: мол, сейчас все испортите, козлы! Смех приходилось сдерживать, но это было почти невозможно – нас просто распирало!..
А Щеглов делал все безропотно и старательно – Сенька загипнотизировал его на самом деле. И мы видели, что это не игра, что Виталий не притворяется, а делает все на полном серьезе – и от этого нам становилось еще смешней.
Все это продолжалось до тех пор, пока Фурман не сказал: «Сейчас ты проснешься, встанешь, соберешь все подушки и положишь их на свою кровать». Затем он взял булавку и тихонько уколол Щеглова. Виталий проснулся, открыл глаза, медленно поднялся, стал ходить по классу и собирать подушки со всех кроватей. Когда Фурман спросил его, зачем он это делает, Виталий что-то пробурчать, мол, мне так будет удобнее.
– Виталий, но другим будет неудобно без подушек.
И только тогда Щеглов серьезно задумался и не смог больше ничего сказать… На его лице отражалось полное непонимание того, что с ним происходит…
Всю жизнь вспоминается мне этот сеанс гипноза в школьном классе. А так, как мы смеялись в молодости, мы не смеялись, наверное, больше никогда.
Весь мир – театр, или Ашхабадская гастроль
В моей жизни была такая необычная страница, которая осталась в памяти как яркое, даже экзотическое воспоминание молодости… После окончания института самым первым моим местом работы стал Театр юного зрителя в Ашхабаде. Не надо путать этот город с другими столицами среднеазиатских республик в Советском Союзе: Алма-Атой, Ташкентом или Душанбе, которые тогда были республиканскими столицами. Но с тех пор много воды утекло, и все так переменилось…