Тепло родных степей

А в это время Айымжан, положив голову на парту и обхватив ее руками, закрывшись от класса, рыдала. Репетицию завершили без нее, и одноклассники, не обращая на плачущую никакого внимания, забрав с парт свои портфели и ранцы, бросились из класса по домам.

Только Забира все это время не смеялась: ей было очень жалко девочку. Она подошла, села рядом, положила руку ей на голову, погладила и по-матерински ласково стала говорить на казахском:

– Жылама, жаным, жылама. Олар не істеп жатқандарын әлі түсінбейді. Оларға ренжіме…[3]

– Жарайды, тырысып жатырмын, орысша білмегенім кінәлі емес, олар күледі![4] – сквозь слезы и рыдания выдавила Айымжан.

Из глаз Забиры тоже потекли слезы, и она обняла девочку. Стала думать, как ее успокоить и чем помочь. И у нее вырвалось:

– Дос болайық, мен саған көмектесемін. Орысша дұрыс сөйлеуге тез үйретемін[5].

Айымжан подняла на Забиру заплаканные глаза и с благодарностью прильнула к ней. Зашедшая в этот момент в класс учительница, увидев эту картину, замерла. Перехватив взгляд Забиры, прижала палец к губам, одобрительно кивнула, показала, что уходит, не будет им мешать.

С тех пор все перемены девочки проводили вместе. Через пару месяцев никто уже не смеялся над правильным русским старательной девочки Айымжан.

Забире, живущей в большом доме с домработницей, с сытным министерским довольствием, не видевшей жизни простых людей, казалось, что прекраснее их Родины нет. На это накладывался и образ отца – ведь он министр юстиции всего Казахстана. Уставший и озабоченный, поздно вечером приехав домой, он коротко делился с мамой Забиры впечатлениями дня: что произошло на работе, какие он провел решения. По этим еще непонятным школьнице разговорам она проникалась важностью работы отца – он государственный человек и активный, уважаемый участник строительства их счастливого будущего, которое так красочно описывается в книгах и прославляется в ее любимых песнях.

Только эту радужную картинку иногда омрачали встречающиеся по дороге в школу или во дворе плохо одетые, понурые, с грустными глазами люди. «Откуда они берутся, – думала по-детски наивная Забира, – ведь наша Родина для равных, одинаково счастливых людей?» Вот и Айымжан тоже. Одевается не очень, все на ней старое, неприглядное. Видно, что ношенное старшими сестрами. Будучи у Забиры дома, она с открытым ртом смотрела на парадную лестницу, на отделанные мрамором площадки этажей, а в их квартире удивилась тому, что у них есть домработница и няня для Забиры. Не говоря о сытном обеде со множеством вкусностей. И когда они вместе шли из школы домой, Айымжан не хотела рассказывать, где живет, и все время отнекивалась, когда Забира предлагала ей вместе поучить уроки у нее дома.

И совсем не укладывалась в голове Забиры случайная встреча и разговор с мальчиком во дворе дома. Как-то она после школы, выучив уроки, с разрешения мамы прихватила с собой сочный мандарин и вышла во двор поиграть с подружками из этого же дома. Но никого из них еще не было, и ее внимание привлек мальчик, одиноко сидящий на скамейке. Одет он был вовсе не по погоде – ветхие штаны с чередой заплаток, непонятного цвета рубашка навыпуск и куртка явно с чужого плеча. Он был очень худ, с серого лица грустно смотрели тусклые глаза.

Сначала он презрительно глянул на Забиру и отвернулся. А Забира не торопясь почистила мандарин и понесла кожуру в урну рядом со скамейкой. Резкий запах свежего мандарина ударил в нос мальчику, он заинтересованно повернул голову и стал смотреть, как незнакомая, хорошо одетая девочка отрывает сочные дольки от чего-то оранжевого и, щурясь от удовольствия, жует. Его любопытство победило первое пренебрежение к девочке, и он без обиняков прямо спросил:

– А что это ты ешь?

У Забиры от неожиданного вопроса округлились глаза – мальчик не знает, что такое мандарин, как такое может быть? И она растерянно ответила:

– Ма… ма… мандарин.

Мальчик судорожно сглотнул слюну и уставился на плод.

– А, а-а-а, а что это такое? Оно сладкое или…

– Это просто мандарин, он сладкий. Ты никогда не пробовал?

Забира щедро оторвала половину и протянула растерянному незнакомцу. Тот почему-то испуганно огляделся и неуверенно протянул руку. Взял, долго рассматривал, понюхал и, оторвав дольку, осторожно сунул в рот. Сначала поморщился и чуть ли не выплюнул, но сдержался и стал с опаской, как бы приноравливаясь к вкусу, осторожно жевать. Проглотил, посидел, еще раз оглянулся и резко, торопливо засунул в рот все дольки. Стал жадно жевать и судорожно глотать. Потом долго сидел, как будто прислушиваясь к ощущениям в желудке. Посмотрел на Забиру осоловевшими глазами и выдал:

– Ты спрашиваешь, ел ли я когда-нибудь… как там – ма… маранбин?

– Мандарин, – четко, как учительница на уроках, произнесла Забира.

– Ну ладно… ма-мандарина, – произнес неуверенно мальчик, – нам бы хотя бы хлеба всласть поесть. А не то что эту диковину. Где вы это берете?

– Как это где? – удивилась Забира, не понимая вопроса, ведь и мандарины, и яблоки, и виноград, и все остальное никогда не исчезали с их стола. А уж хлеб тем более. И промямлила: – Тетя Амина дает, наша домработница, моя няня… Ты кто, откуда, где, на каком этаже живешь?

– Кхе, на каком этаже! – смачно сплюнул незнакомец. – На земле я живу, в землянке за городом! А здесь моя мама полы хозяевам моет, вот я ее и жду…

– Но… – растерялась Забира, – но сейчас же нет хозяев… Мы все равны.

– Хи-хи-хи, ха-ха-хаа! – не удержался мальчик, опять смачно сплюнул.

Он хотел еще что-то сказать, но тут его окликнула так же неряшливо одетая женщина, и он, не попрощавшись и не оглянувшись, стремглав бросился за ней, оставив Забиру в полном недоумении.

Тут высыпали беззаботные веселые девочки, и Забира, увлеченная общей игрой, на время забыла об этом голодном и понуром мальчике.

Но вечером, сидя за столом, полным вкусной и разнообразной еды, овощей и фруктов, она опять вспомнила про него. И особенно слепил, не давал ей покоя вид оранжевого мандарина. Она и не помнила, когда первый раз его попробовала, ведь всеми этими фруктами и другими продуктами был полон магазин, куда она с папой и мамой постоянно ездила на машине, и им вежливые и улыбчивые продавцы все продавали без ограничений. Также всегда были у них на столе казахские продукты – курт, талкан, айран, каймак и желтое жирное масло. И как по виду ее ровесник мог не знать, что такое мандарин? Неужели он никогда не был в этом магазине?

После этого Забира каждый день стала высматривать в окно этого мальчика. Дня через три после школы Забира, с легкостью справившись с домашними заданиями, выглянула в окно и, увидев его, раньше обычного времени заспешила на улицу. Но до выхода во двор успела на кухне припрятать несколько печений, конфет, по заведенной привычке взяла мандарин и еще большое сочное красно-бордовое яблоко сорта «алматинский апорт».

Забира вышла во двор и неспешно, как бы прогуливаясь, подошла к скамейке. Так же не спеша почистила мандарин, кожуру бросила в урну. Мальчик повернулся к ней, и в его глазах уже не было того презрения. Он небрежным кивком поприветствовал ее. Забира протянула ему весь очищенный плод. В его глазах промелькнула благодарность. Взяв мандарин в руки, мальчик не торопился все съесть, как в прошлый раз, а миролюбиво заговорил:

– Я вчера спросил у мамы – что такое ма… мар… манд… мандарина. Мама сказала, что это буржуйский продукт. Вы буржуи?

– Не-е-ет, мы не буржуи. Их уже давно нет, а мой папка строит новую жизнь!

– Новую жизнь! – Мальчик опять скривил губы в презрительной ухмылке. – Только в этой новой жизни нам вовсе нет места. Только вы в этих домах и живете по-новому, – опять мастерски сплюнул мальчик и добавил непонятное слово, которое Забира никогда и не слышала.

Озадаченная Забира вовсе растерялась и никак не могла придумать, как бы ему всучить, не обидев, свое угощение. И потому неуверенно промямлила:

– А… А как тебя зовут?

– Леха я, Алешка, Алексей. Алексей Воропаев…

– А я Забира… Алеша, а ты не обидишься… если я тебя яблоком угощу… И еще вкусными печеньями…

– Дык, я не знаю… Мама может заругаться… Она не любит такое, говорит – не попрошайничай.

– Но ты же не попрошайничаешь…

И тут Забиру осенило. Она вспомнила, как во двор к играющим девочкам подошла мама одной из них и раздала всем угощение, говоря, что сегодня поминки – год как нет с ними ее матери, мол, помяните ее, она любила детишек и будет довольна вашей радостью.

– А ты скажи своей маме, что тебя угостили ради поминок об умершей.

Это подействовало. Алексей с удовольствием взял все и стал с жадностью есть печенье.

– А яблоко и конфеты мы дома съедим. У меня еще две сестренки. Вот обрадуются! Они еще никогда такого не ели! Спасибо тебе… как… как ты сказала тебя зовут? А-а-а, Забира!

Тут опять из соседнего подъезда вышла его мама, и он затрусил за ней, все оглядываясь на Забиру и показывая угощение матери.

За ужином, под уютным зеленым абажуром, заметив задумчивость дочери, сидевшей без обычной радости и искринок в глазах, папа удивленно спросил:

– Что с тобой, золотце мое? Уж не заболела ли? Или двойку невзначай за свои вечные подсказки нерадивым одноклассникам получила?

– Да нет, папулечка. Двойки не получила и никогда их получать не буду. Просто во дворе встретила мальчика очень плохо одетого, голодного, и он не знает, что такое мандарин! Как же такое может быть, папа! Ведь наш дедушка Сталин, вы, твои друзья строите светлое будущее. Об этом все книги, песни, кино! А тут бедный мальчик, ни разу не евший простого мандарина. Я тоже их больше есть не буду. Потому что это несправедливо…

Нуртазу до глубины души поразило такое суждение дочери. Всегда знавший, как ей ответить, он растерялся. Хотя он всегда отвечал ей так, что у нее не оставалось никаких сомнений в правоте отца. Да и вопросы она задавала такие, чтобы еще раз убедиться в том, что папа все знает, и всегда восторгалась его точным и кратким ответам. А тут… Он немного подумал и, с трудом подбирая слова, начал:

– Доченька, не торопись с такими выводами. Ты правильно говоришь, что мы строим светлое будущее, для этого и свершилась революция, чтобы создать справедливое общество, где не будет ни богатых, ни бедных. Но как скоро это будет, зависит от нас всех…

– Но ты и твои друзья коммунисты, куда вы смотрите?! Я теперь, после этого мальчика, стала внимательнее смотреть по сторонам, и как будто глаза мои открылись – ведь вокруг еще много бедных, плохо одетых, грустных людей! И как так получается, что мы ни в чем не нуждаемся, а они бедствуют!

– Понимаешь, Забира, наша страна очень сильно пострадала во время Гражданской войны. Погибло много умных, образованных и талантливых людей. На заводах и полях не хватает рабочих рук. Поэтому мы еще не можем пока всех одинаково обеспечивать всеми благами. Да и не все хотят еще добросовестно трудиться, не хватает сознательности. И наша партия для построения коммунизма планирует вырастить, обучить и воспитать прежде всего сознательное поколение, а для этого нам нужны убежденные в правоте нашего дела умные и идейные учителя. Вот ты очень сообразительная – хорошо учишься, потом выучишься на учителя и станешь растить таких же, как сама сейчас, – справедливых людей…

– Пап, я, наверное, пойму тебя, когда чуть подрасту. А пока мне очень жалко этого мальчика. Как бы нам ему помочь?

– Подумаем, доченька…

После ужина Нуртаза в своем кабинете по привычке засел за газеты. То, что он прочитывал каждый день, чтобы быть в курсе происходящего, сегодня вовсе не лезло в голову. Наивные, простые, но справедливые суждения дочери, ее детский гнев с болью отозвались в душе Нуртазы.

Не знала его дочь Забира, каким трудным было и его детство, хоть и были они наследниками великого Чингисхана. Их семья принадлежала к роду Торе[6], который правил в Казахском ханстве. Людей из этого рода также называли «аксуйек»[7] или «султан Торе». Только они имели право восходить на ханский трон.

Прадед Нуртазы, Жума, в прямой родословной от Чингисхана был примерно тридцать вторым. Был султаном, правил нынешними кустанайскими землями, где проживали казахи среднего жуза. Про эти стародавние времена существует легенда, касающаяся правителя этих земель. Про прадеда ли она Нуртазы – никто ни подтвердить, ни опровергнуть не может. Да в легенде разве могут быть реальные персонажи? Но она касается хана этих земель. Эта легенда об удивительном месте, где березы причудливо изогнуты, как будто танцуют.

«Когда-то в давние времена у подножия горы Бурабай жил народ, который часто устраивал многолюдные празднества с различными соревнованиями, с песнями и танцами. Посмотреть на этот веселый праздник захотелось и хану. Но появиться в своем собственном обличье он не мог, так как знал, что как только люди увидят его, будут смущены и не смогут вести себя непосредственно. Поэтому на праздник он отправился с одним лишь охранником, переодевшись в обычную одежду. Когда праздник был в самом разгаре, на поляну выбежали девушки одна краше другой и стали, красиво извиваясь, танцевать. Хан настолько увлекся столь потрясающим зрелищем, что забылся и выбежал с возгласом: «Долгих лет вашей красоте!» Девушки же, узнав правителя, так были смущены и испуганы, что застыли на том же самом месте, превратившись в белые березы. Так исполнилось пожелание хана. С тех пор это место в Боровом в народе прозвали – «Роща танцующих берез».

Отец Нуртазы носил имя Ералы, и по деду семья получила фамилию Ералины. Но титул хана они носили до тех пор, пока царским правительством после объединения с Россией не было отменено ханское правление.

Отца Нуртаза не помнил – тот рано умер. Ветвь от младшей жены Ералы бедствовала, и Нуртаза сызмальства хлебнул много горя. Вдобавок, когда ему было семь лет, умерла и мама. Из-за этого совсем бесправным он жил в семье старшей жены отца, байбише Балжан. Выполнял все работы по хозяйству. Но от старших братьев, которые не упускали возможности над ним поизмываться – сирота же, он отличался тем, что был очень любознательным и смышленым.

– Ты опять торчишь у книг! А ну-ка не смей притрагиваться к ним своими грязными руками! Иди воды натаскай, и чтобы все было заполнено! – так гонял его самый старший и самый противный брат Атабай, еще успевая попутно отвесить подзатыльник.

Но ничто не могло заглушить тяги Нуртазы к книгам. Ему было до жути интересно, как это из непонятных каракулей или печатных знаков появляются слова и целые рассказы. Умеющие читать казались ему сверхлюдьми. В очередной раз, когда тот же Атабай устроил Нуртазе громкую выволочку за то, что взял в руки книгу и рассматривал буквы, пытаясь проникнуть в тайны этих знаков, на шум пришла Балжан, старшая жена умершего отца. Выяснив причину свары, она отправила драчливого старшего сына прочь и, с удивлением посмотрев на Нуртазу, начала:

– Тебе интересны книги? Мои сыновья и не подходят к ним. Чего ты хочешь от них или просто картинки рассматриваешь?

Нуртаза, насупившись, долго молчал, не зная, что сказать ей. И тогда Балжан взяла в руки книгу, присела за стол, подозвала к себе:

– Я сама-то не очень грамотная, но вот это алфавит, я немного разбираюсь в этом, хотя читать так и не научилась. Здесь все буквы, из которых состоят слова. Вот смотри, и если сможешь, то попробуй запомнить…

И она начала, водя толстым пальцем по странице, называть буквы. У Нуртазы загорелись глаза, ему казалось, перед ним открываются волшебные ворота знаний. К удивлению Балжан, Нуртаза быстро запомнил весь алфавит, уже через три дня складывал слова, а через неделю читал и целые предложения. Но его занятия прерывали братья. Издеваясь над его увлечением, мол, тоже мне грамотей нашелся, они гнали его выполнять нескончаемые хозяйственные дела. Потому Нуртаза стал читать тайком.

Какой удивительный мир тогда открывался перед ним, как раздвинулись границы мироздания! Он путешествовал по неизведанным землям, сражался вместе с отважными воинами, и потому обычный день в окружении кичливых, драчливых братьев казался ему пыткой. Ему как можно быстрее хотелось за книги.

Видя его стремление к грамоте, хоть и нелегко это было, Балжан отдала девятилетнего Нуртазу в русско-казахскую миссионерскую школу. Здесь Нуртаза, живя в отрыве от семьи байбише, испытал все лишения – постоянное недоедание, плохая, ветхая одежда. Ведь его обеспечивали по остаточному принципу и даже часто забывали о нем. Только желание учиться помогало ему держаться и не падать духом. После окончания школы он с легкостью поступил в Кустанайское городское училище, и уже совсем его жизнь наладилась, когда по окончании училища он устроился делопроизводителем в Кустанайское уездное управление. Теперь он получал жалованье: аж целых пять рублей, и мог обеспечивать себя сам. Потому он еще больше стал ценить плоды учения.

Работая в уездном управлении, Нуртаза лоб в лоб сталкивался с несправедливостью, царящей вокруг. Любой бай, толстосум мог, пользуясь своими возможностями – деньгами, знакомствами, – творить беззакония, а с произволом власть имущих Нуртаза сталкивался на каждом шагу. При этом они лихо пользовались безграмотностью бедняков.

Как-то, возмущенный очередным фактом несправедливости, Нуртаза не сдержался и поделился своим негодованием с письмоводителем управления Семеном Ужгиным[8]. Стояла прекрасная весенняя погода, все цвело, пробуждалось к жизни, хотелось вволю дышать свежим степным воздухом, но видеть все это, радоваться обновлению и пробуждению природы Нуртазе мешал гнетущий дух канцелярского бюрократизма и чиновничьего самоуправства. В обеденный перерыв они вышли подышать, и Нуртаза с возмущением выпалил:

– Какое мракобесие царит вокруг, Семен! Когда на земле воцарится человечность! Сколько можно терпеть…

Тут Семен предостерегающе приложил палец к губам и, взяв под руку горячего делопроизводителя, повел на небольшую прогулку подальше от управы.

– Смотри, Нуреке[9], как разбушевалась весна! Как птицы-то заливаются, а! Красота!

Семен сорвал веточку цветущей яблони, откидывая голову, щурясь, с наслаждением стал нюхать нежные бело-голубые цветочки. При этом испытующе, острым, пронзительным, живым взором поглядывал на Нуртазу.

Со стороны эта пара выглядела смешно – худощавый и аскетичный, небольшого роста Семен и богатырского роста, набирающий вес и тело Нуртаза. Ханская стать уже тогда проглядывала в его облике. Немного помолчав, Семен начал:

– Я вижу, ты парень сообразительный, думающий и сопереживающий. Ты неравнодушен к жизни своих сородичей – простых людей… И нам, – остановив Нуртазу, повернув к себе, прямо глядя ему в глаза, Семен продолжил: – И нам такие люди нужны… А кому это нам, узнаешь, приходи… – И Семен назвал адрес и время встречи.

Так Нуртаза сблизился с социал-демократами и все их воззрения принял с радостью. Особенно ему было интересно общение с Мухамеджаном Сералиным[10]. Нуртаза был уже знаком с его книгами – с поэмой «Гулькашима», изданной в Оренбурге в 1903 году. В ней говорилось о трагической любви юноши и девушки, пострадавших от старых, темных обычаев. В поэме «Топжарган» Мухамеджан писал о жизни простых казахов, рассказал о восстании под руководством Кенесары и Наурызбая Касымовых в 30–40-е годы XIX века. Поэтому они быстро нашли общий язык.

Как и Нуртаза, его новые друзья думали о том, что для того, чтобы народ не страдал от невежества, нужно его просвещать. Нужно открывать людям глаза. В страстных спорах убедительный полемист Сералин, как настоящий учитель, убедительно говорил:

– Главная беда казахского народа – кочевой образ жизни. Об этом говорили и Чокан Валиханов, и Ибрай Алтынсарин. Прошли те времена, когда казахи вели полукочевой образ жизни. К прошлому возврата нет. И не стоит сожалеть об этом. Теперь, чтобы выжить, нам необходимо жить в поселках и городах. И заниматься тем, чем занимается оседлое население. Нужно бороться с отсталостью в быту и общественной жизни. Необходимо внедрять современное обучение, бороться с теми, кто твердит о том, что казахи не могут существовать как нация.

Нуртаза, вдохновленный этими идеями, рьяно взялся за самообразование, стал единомышленником новых друзей. Но этой окрыленности положила конец первая революция 1905 года. После ее подавления заработала машина репрессий. Семена Ужгина как «отравленного духом революции» сослали, Мухамеджан полностью отдался журналисткой деятельности. А Нуртазу за дружбу с демократами, за вольнодумство уволили с работы с запретом трудоустройства в Кустанайском уезде.

После этого он поступает в четырехлетнюю Русско-казахскую учительскую семинарию в городе Оренбурге. Закончив учебу, он проникся просветительскими идеями Абая Кунанбаева. Почти все его стихи, высказывания об образованности, о роли просвещения он знал наизусть. Нуртаза, как и Абай, считал, что для движения вперед нужно все лучшее брать у русских. Ведь и Абай говорил так: «Нужно учиться русской грамоте. Духовные богатства, знания, искусство и другие несметные тайны хранит в себе русский язык. Чтобы избежать пороков русских, перенять их достижения, надо изучить их язык, постичь их науку. Потому что русские, узнав иные языки, приобщаясь к мировой культуре, стали такими, какие они есть. Русский язык откроет нам глаза на мир…»

Десять лет работы учителем стали целой вехой в жизни Нуртазы. Ему нравилось наполнять людей знаниями. Видеть, как простой, униженный, безвольный человек, не умеющий ни читать, ни писать, на его глазах преображается. Становится полноценным, мыслящим и самостоятельным.

Еще будучи совсем молодым идеалистом, он всей душой верил, что только революция сможет помочь построению справедливого мира. Хотя теперь – в свете последних событий уже и сам начинал в этом сомневаться.

Поэтому простые вопросы Забиры с болью отозвались в душе Нуртазы – в правильном ли направлении они идут, не предают ли они – партийные работники – идеалы революции?

После этого разговора и просьбы Забиры помочь бедному мальчику Нуртаза видел в глазах дочери немой вопрос – как, когда? Из-за дочери впервые пошел на маленькое должностное «преступление» – упросил начальника отдела кадров взять на работу уборщицей помещений министерства его «знакомую».

Через некоторое время, когда между Забирой и Алешей установились доверительные отношения, она рассказала ему о предложении отца. Сначала Алеша ничего не понял и как обычно набычился. На что Забира, улыбнувшись, сказала, что она сама поговорит с его матерью. Так и сделали. Поначалу мама Алеши так же, как и сын, ничего не поняла и смотрела на Забиру с непониманием и неприятием. Она привыкла к пренебрежительному к себе отношению – была ершистой и закрытой. Но, увидев, что эта хорошо одетая и, по всему видно, ни в чем не нуждающаяся девочка искренне хочет им помочь, открылась, стала вникать в ее предложение. И когда все поняла, куда ей предлагают устроиться, засияла, как солнышко, на глазах преобразилась – из неприветливой, отстраненной и измученной жизненными передрягами женщины превратилась в добрую и понятливую. Забира никогда в жизни не видела таких благодарных и счастливых глаз.

Больше года Забира не видела Алешу. Отец, как и обещал, устроил его маму в министерство, она оказалась очень добросовестной и толковой работницей. И очень благодарной – при каждой встрече с «благодетелем» она расплывалась в доброй и ослепительной улыбке, чуть ли не кланялась. Но теперь ей больше не нужно было мыть полы в доме, где жила Забира, и Алеша перестал приходить в их двор.

Как-то ученица уже седьмого класса Забира шла домой из школы, любуясь красотами осеннего города. Ей нравилось это время года в Алма-Ате. Летом хоть и было тепло, много солнца и зелени, но было очень душно. А осенью дышалось легко – с прохладцей воздух освежал, неяркое осеннее солнце высвечивало все красоты увядающих деревьев и кустарников вдоль улиц. Это был разноцветный ковер. Пирамидальные тополя отливали лимонным, осины багровели, березы играли желто-оранжевыми оттенками. Среди них яркими аккордами краснели кустарники таволги, арчи. Обнажаясь от листвы, удивляли своими причудливыми изгибами и растопырками-ветвями насаждения саксаула. А на земле и тротуарах догорал свой короткий век ковер из листвы всех оттенков от лимонно-желтого, оранжевого, бордового и до красно-коричневого. И над всей этой красотой на фоне чисто-синего неба возвышались снежные вершины Алатау.

Но не только это отличало осень. Самое главное и необычное – воздух был полон терпким ароматом созревших плодов и фруктов: яблок, груши, сливы, абрикоса, персиков, айвы, черешни и вишни. Ветви плодовых деревьев гнулись и чуть ли не ломались под их тяжестью. Все эти плоды и фрукты можно было свободно срывать с деревьев и кустарников. Они зрели, падали, гнили, вся земля источала этот фруктово-плодовый аромат. Мозаику опавших листьев органично разбавляли плоды-падалицы.

Министерские дома были расположены на улице Арычной – по ней пролегал главный и самый большой арык города (в народе его называли «Головнушка»), он питал водой всю эту часть города. Этот арык и был южной границей города, от него брали начало другие арыки.