- -
- 100%
- +
Квартира сменилась. Про кружку я забыла, а потом увидела здесь, на новой кухне. Удивилась и даже испугалась тем, что её озаботились взять, не забыли. Это словно говорило о том, насколько я вросла в эту работу, этих людей, а этого мне не хотелось. Я тут временно.
Но чай был вкусным – наркобароны знали в нем толк, утро чудесным, я беззаботна… отвлеклась. Жорик вошёл вальяжной походкой. Я внимания не обратила – он всегда такой. Ему хотелось выглядеть как можно круче. Но когда он дверь за собой закрыл, напряглась. Чашку отодвинула, поднялась, не решаясь пройти мимо Жорика, стоящего на моём пути.
Глупая. Всего-то несколько шагов. Совершить мне их не дали – поймали за руку.
– Жор, – попросила я как можно спокойнее, – отпусти.
– Ну что ты девочку из себя строишь? – почти с обидой спросил он. – Все наши работницы через меня прошли. Я, можно сказать, тестирую их перед трудоустройством.
Отвечать не стала – попыталась вытянуть свою руку. Держал крепко. А потом резко дёрнул на себя, вынуждая упасть меня на его грудь. И свободной рукой под юбку, сминая ладонью ягодицы.
Я не была ханжой. С Димкой и не такое себе позволяла, но с ним это не было распутством или пошлостью. Было волшебством. А сейчас мне словно в душу плюнули. Мамино воспитание, юность, в который ни один мальчик не позволил бы себе лишнего, аукнулись во мне. Дурацкая гордость. Могла бы рассмеяться, выкрутиться из ситуации как то иначе… Я уже говорила, что была чертовски глупой? Да, я вкатила ему пощечину. Сильную, обжегшую мне руку, отпечатавшуюся красным на его коже.
И сама охнула. Сначала от страха, потом от боли – Жорик толкнул меня назад, я упала, снеся два табурета. Бедро словно обожгло – им я ударилась об угол стола, пострадали копчик и затылок, локоть. Все произошло за считанные мгновения, я даже не сразу осознала. Вскинула взгляд, а в глазах у Жорки злость. В неё тоже не верилось – Жорик был противным, но казался безобидным. А сейчас в ярости.
Я открыла рот, чтобы закричать, хотя кто бы меня тут спас, в этом барачном доме на окраине города? Но дверь распахнулась, и в комнату влетела Ляля. Повисла на Жорике всем своим хлипким маленьким телом. Тот как раз замахнулся, чтобы меня пнуть, и потерял равновесие. Пинок достался столу, тот жалобно застонал, моя кружка опрокинулась, чай жиденькой струйкой потек на пол. Господи, меня никто никогда не бил! Даже в угол и то не ставили.
– Жорик! – взвизгнула Лялька.
Тот выматерился, Ляльку отбросил в сторону. Откуда сил в нем столько? Лялька визжала, не щадя ничьих ушей, и просто вынудила прийти в кухню остальных. Жорик присмирел, но на меня глядел волком.
– Что за нахер? – спросил Игорь, наш сегодняшний «главный».
– Вы*бывается, – лаконично ответил Жорик.
Игорь с Жориком вышли в коридор. Мою честь никто не отстаивал, впрочем, ожидаемо, пусть и обидно.
– Ты хочешь, чтоб она на дело пошла с фингалом под глазом?
Лялька помогла мне подняться, вытерла чай с пола. Налила мне в чашку воды, села рядом, погладила по плечу.
– Лялька, пошли домой, а?
Она тяжело вздохнула, прислонилась ко мне, приобняла даже. Я в принципе предпочитала не касаться чужих людей, но с Лялькой этот барьер держать было невозможно.
– Кто же тебя сейчас отпустит? И с Жоркой… не надо было… Он, конечно, идиот, но злопамятный.
Тогда, на той кухне, я и поняла, что лёгких денег не бывает. И что уйти будет гораздо сложнее, чем мне казалось. А вечером я снова лгала Димке. Встречаться у меня было уже невозможно, поэтому мы катались на вроде как проданную дачу.
Димка притащил надувной детский бассейн и мы сидели в нем голышом, получалось либо свесив ноги наружу, либо поджав коленки. Ели малину, пили мамин компот, найденный в погребе. С Димой все было вкусно, все весело.
– Откуда? – спросил он, проведя пальцем по коже бедра.
Синяки у меня всегда появлялись часто и просто, стоило лишь немного задеть. А этот вовсе впечатлял – огромная лиловая клякса. Я хотела отмахнуться, но голос Димы был таким серьёзным… напряженным.
– Упала, – сказала я, заглянув в его глаза. – На маршрутку бежала и растянулась прямо на асфальте.
– За руку водить буду, – пригрозил он и поцеловал синяк.
Я была бы рада за руку…
Эйфория от обладания деньгами прошла. Жорик смотрел, взгляд его обещал мне все кары, которые он только сможет выдумать. Что-то подсказывало, что в этом плане его мозг работает как надо. Быть может, Димке рассказать? Но как? Я запуталась. Чувствовала, что зашла в тупик, успокаивало одно – операция у мамы будет. И неважно уже какой ценой.
На следующий после разговора с Димой день ко мне пришёл Сенька. Позвонил в дверь аккурат после ухода мамы, словно во дворе ждал. А может, так оно и было?
Я соскучилась. Очень по нему соскучилась. Но Сенька пришёл не любезничать.
– Ты совсем дура? – спросил он, едва дверь за ним закрылась. – Ты куда, блядь, влезла?
Прошёл в комнату, бесцеремонно задрал платье, в котором я была. Я и пикнуть не успела. Полюбовался на синяк, выругался. Закурил прямо в квартире. Я промолчала – видела, насколько зол. Стояла, рассматривала узор на обоях, молчала. И чувствовала себя виноватой. За то, что волнуется. Нервничает, вон…
– Мне деньги нужны. На операцию маме.
– Ко мне, блядь, почему не пришла?
Я не плакала, когда Жорик меня едва не убил. А сейчас глупые слёзы наворачивались на глаза, я злилась на себя за них.
– К тебе? Тебе кажется, что все, как раньше? А я не знаю, как быть! Вы словно ненавидите друг друга! Я устала от этой холодной войны! Я просто хочу, чтобы как раньше…
И все же разревелась. Плакала я некрасиво. А кто вообще умел плакать красиво? Если только со всех сторон красивая Лялька, но та, наверное, и из колыбельки смотрела сурово, понимая, что жизнь – штука сложная, слез не терпит. Не удивлюсь, если, проводив маму, она плакала в первый и последний раз. А я всхлипывала, и слёзы все текли и текли по щекам бесконечным потоком. Размазывание их руками не помогало нисколько. Я повертела головой – ничего достойного рядом. Вытерла лицо шторой. Сенька рассмеялся.
– Дурочка… не может больше как раньше.
Дурочка, глупышка… и это говорят люди, которые знают меня с детства. Видимо, и правда дура.
– Почему? – подняла я взгляд.
Сенька сидел передо мной на корточках. В руках платочек белоснежный, когда успел? Им, наверное, куда сподручнее вытираться, чем шторой. И смотрел Сенька так, что я поняла – сейчас случится что-то непоправимое. Испугалась. Захотелось убежать прочь, избежать слов, которые он сказать может. Непоправимое случилось. И было куда неожиданней.
Он просто потянулся, вперёд, ко мне, обхватил мой затылок рукой… и поцеловал меня. Я так растерялась, что рот приоткрыла. Наш поцелуй был солон от моих слез, пах Сенькиной туалетной водой и сигаретным дымом. И он был горек, невыносимо горек. Не на вкус… эта горечь просто растекалась в воздухе.
Я отпрянула, Сенька не стал меня удерживать. Улыбнулся. А мне плакать захотелось ещё сильнее. Что с меня взять? Дура.
– Вот почему, – сказал Сенька.
Встал. Помялся немного, не зная, куда пристроить свой платок. Потом на колени мне его положил. Пошёл к дверям. Все же обернулся.
– Я постараюсь тебя выдернуть. Ты только лишних движений не делай. Если резко съедешь, не поймут. Ещё раз сходи… потом скажи, что заболела. Господи, хоть ногу сломала. Я тебя выдерну. Не знаю как, но сделаю. И Димке не говори… Не поймёт прокурорский сынок.
И ушёл. А мне вдруг подумалось – получится. И никаких больше Жоркиных взглядов. Страха. И Ляльку надо вытащить обязательно.
Глава 6. Катя
Сенька уехал. Отзвонился, что сорваться не удалось. Меня мучила тревога. Тревога вообще заразительная штука. Хотелось вновь и вновь ехать по известному адресу, сидеть в машине, курить, пока рот не забьет кислая никотиновая горечь и к горлу не подкатит тошнота. Я чётко знала, что Димке я не нужна. Но на расстоянии пары сотен метров от него мне было спокойнее, словно его призрачное присутствие могло защитить меня, пока Сеньки рядом нет.
В моей квартире когда-то сотни ночей были поделены на двоих с Димой. Но я в приступе сумасшествия выветрила из квартиры его дух. И мамин тоже. И себя – молодой, глупой. И сейчас эта белизна давила на меня, хотя совсем недавно дарила покой.
Я сорвалась на дачу. Теперь она была оформлена по всем правилам и стояла печальная, ненужная. Здесь, в лесу, казалось, что весной пахло, сыростью, хотя до весны ещё жить и жить… и дожить бы. В доме было темно, и пахло отнюдь не весной – мышами. Я долго пыталась разжечь печь, но дрова отсырели, спички ломались и гасли одна за другой. Сдалась. Легла на холодный пол, колкий пыльный ковёр, закрыла глаза. Поймать бы хоть отголосок прошлых счастливых дней, потянуть за него, укутаться, спрятаться, забывшись, на несколько минут…
Не выходило. Только скреблась в подполе осмелевшая мышь.
Поехала к Ляльке. Она не играла. Стояла и смотрела в окно. Пугала меня – значит, один из приступов скоро. Во время них она чудесным образом вспоминала, что случилось, но все перекручивалось, и ей казалось, что все это произошло совсем недавно, что не прошло десять лет…
– Может, не стоит? – спросила меня медсестра. – Я хотела ей снотворное вколоть.
– Может, обойдётся? – посмела понадеяться я.
Не обошлось. Мне Лялька даже не улыбнулась. Обернулась, в глазах страх.
– Поиграем?
Я взяла пупса и протянула Ляльке. Её лицо исказилось гневом и яростью. Чёрт! Надо было спрятать пупса! Я бы вовсе его выбросила, но обычно Лялька его любила и с удовольствием играла… Сейчас же вырвала у меня из рук, бросила в стену с невероятной силой, я едва не вскрикнула, но сдержалась. Её мозг, пытаясь спасти, прятал её от воспоминаний, но они то и дело прорывались.
– Они его прячут, – свистящим шепотом сказала Лялька. – Моего ребёнка! А это подделка, Кать, подделка! Я же помню, как он родился. Снег был, помнишь? Много снега. И кровь на нем. Должна была быть красной, а она чёрная… кровь. Почему? И маленький, такой маленький… Ты же несла его, Катька. Куда вы дели моего мальчика, куда спрятали?
И бросилась на меня. Вцепилась в мои плечи, заглянула в глаза, пытаясь отыскать ответ в них, а потом завыла, проигрывая в голове каждую секунду далёкой зимней ночи. Завыла, упала на пол, потянулась к своей голове. Были бы волосы – рвала бы. Поэтому их состригали. Даже в самые страшные приступы она не причиняла мне боли, но Лялька была упряма в своём желании сделать больно себе. Впилась ногтями в щеки, буравя кровавые полосы… Я смотрела, словно заколдованная чужим горем, а потом спохватилась и нажала на кнопку, вызывая медсестру.
Лялька вернулась в своё теперь обычное состояние ещё до того, как та прибежала. Подняла голову, увидела пупса на полу. Его тельце не выдержало удара, покорежилось.
– Маленький, что я сделала? Убила тебя, глупая, глупая…
И схватила его, прижала к себе и не выпускала до тех пор, пока не подействовало лекарство. Затем я бережно вынула пластиковое тельце из её ослабших рук.
– Она утром проснётся, – растерялась я. – А малыш сломан…
– Нового принесу, – медсестра само спокойствие. – Мы их дюжину сразу купили одинаковых. Этот – пятый. Периодически она их убивает… Давайте, выброшу.
Отдать я не смогла. Шла, спотыкаясь, несла в руках игрушечного ребёнка. Как тогда, в ту ночь, Лялька родила по дороге, не доехав до больницы. Я сидела рядом, и не знала, что делать можно, даже молиться забыла. Просто надеялась, бешено надеялась.
Но малыш родился мертвым – этой ночи он пережить не смог. Его завернули в одноразовую пеленку и забыли о нем. Они пытались спасти Ляльку. Вытащить её с того света, вернуть в избитое, сломанное и искореженное тело. А я смотрела на крошечное личико. Ко лбу волосики прилипли. И казалось, что ошиблись врачи – он же спит просто! А потом касалась его кожи. Она, прощаясь с теплом гревшего доселе Лялькиного тела, стремительно остывала…
Скорая выла и летела. Я видела, что врачи и правда хотели, как лучше. Только знать бы оно, как это лучшее выглядит. Машина остановилась, взвизгнув тормозами. Поднялась и схлынула суматоха – Ляльку увезли на каталке. Я посидела минутку. Отдавать ребёнка не хотелось. Даже мелькнула дикая мысль – просто унести его с собой. Но здравый смысл твердил, что я медленно, но верно схожу с ума.
Я вышла из машины. В стороне стоял водитель и курил. Увидел меня, отвел взгляд. В больнице светло, так светло, что я вижу каждую ресничку ребёнка, каждую волосинку в тонких насупленных бровках.
– Прощай, – шепнула я малышу. – Я очень хотела, чтобы ты родился.
Ребёнка больше не отдали. Только справку через три дня. Там даже имени его не было, только дата рождения и фамилия. Тогда я уже знала, что Лялька жить будет. В искусственной коме, из которой её скоро выведут. А я боялась. Что я скажу ей? Что все зря? Что малыш, которого должны были звать Левкой, Львом, остался без имени и пропал где-то в глубинах этого здания? Что нет его, и не дышал даже, хотя я так ждала его первого крика, что губу себе до крови прокусила и не заметила…Левка был надеждой. А теперь надежды не осталось.
И теперь я сломанную куклу несла и не знала, как от неё избавиться. Принесла в свою квартиру, усадила в белоснежное кресло. Ночью открыла глаза – смотрит на меня блестящими круглыми глазами.
– Завтра же выброшу, – пообещала я Рудольфу. – Иначе быть мне в психушке с Лялькой вместе.
Не выбросила. Но в шкаф спрятала.
Шёл второй день без Сеньки. Второй – без него в одном городе. А далеко друг от друга мы уже много лет. И последний его визит всколыхнул, поднял муть с самого дна моей души, словно показывая, что как раньше не будет, как бы мы ни старались. Всегда между нами будут стоять Димка, Лялька с её мертвым ребёнком и сотни, тысячи наших ошибок.
Я ходила на работу – все было обычно. Все шло своим чередом. Надоевшим до оскомины, но привычным. Я начинала верить в то, что тревожился Сенька зря.
А вечером третьего дня меня навестили. Вечер тоже шёл по заведённому порядку: кормежка Рудольфа, вытирание призрачной пыли, которая не успевала появляться, душ, попытка что-нибудь поесть… И старательно игнорирование боли, которая поселилась в моём теле. Я знала, что пора уже на плановое обследование, но тянула время, чему не находила причины.
В дверь позвонили, когда я пыталась съесть паровую котлету. Она была отвратительной, и я даже обрадовалась, что есть повод отложить её поедание. Затем мгновенно всполошилась – кто мог ко мне прийти? Сеньки в городе нет, да и не стал бы звонить, так бы вошёл. А кому я, кроме него, нужна?
Димка? Смешно.
Подошла к двери так осторожно, словно она была заминирована. Выглянула в глазок. Сердце пропустило три удара и захлебнулось болью. За дверью стояло моё прошлое, которое я старалась забыть.
Игорь. Я слышала, что его повысили с мелкого наркодилера. Теперь он бизнесмен, как все они, кого удача не обделила. Кого обделила, те либо умерли, либо в тюрьме. Или в психушке, как Лялька. Или, как я – нигде. Существуют.
– Катя, – позвал он. – Я знаю, что ты дома.
Я не боялась Игоря. Сенька бы любого убил. Я боялась прошлого. Да и Сеньки рядом нет. Я в который раз поразилась его чутью. И дверь открыла. Глупо прятаться за ней, никого это ещё не спасло.
– Привет, – поздоровался он, входя. Разулся. Головой завертел. – Цветешь и пахнешь. Обжилась, смотрю.
– Чай будешь?
Я старалась, чтобы голос не дрожал. И руки тоже. Игорь кивнул, прошёл в кухню. И чай взял. На мою котлету покосился с неодобрением. Пил, по сторонам глазел, словно и правда соскучился и на чай заглянул.
– Что тебе нужно? – не выдержала я, хотя обещала молчать, пока сам не заговорит.
– Долги, Катька, долги. И не мне, сама понимаешь.
Я отпрянула. Сохранить самообладание в данной ситуации – невозможная вещь, даже пытаться не стала. И во взгляде Игоря – жалость. От этого ещё паршивее.
– Сенька…
– Уехал, – перебил Игорь. – Можешь ему позвонить. Недоступен. И спасти тебя не успеет, Кать. Да и не так все страшно… ты же знаешь.
– Когда?
– Завтра в десять вечера. – Он одним глотком допил чай. Поднялся. Мне хотелось запустить кружкой ему вслед. Кружку жалко – мамина. Их всего шесть осталось. – Только не причиняй хлопот, Катя. Не надо бегать, все равно найдут.
Глава 7. Дима
Катина папка все также лежала в столе. Иногда мне хотелось достать, открыть, посмотреть на фотографию. Потом вспоминал, как по-хозяйски лежит на её талии Сенькина рука, и скрипел зубами. Говорил себе – это не любовь. Даже в восемнадцать не любовь – гормоны. Но, слава богу, я вышел из возраста, в котором яростно дрочишь, представляя себе девственный лик той самой, блядь, единственной.
Мне тридцать два года. Я просто вернулся домой. А то, что папки толстеют – Иван регулярно пополнял их новыми листами – ни о чем не говорило. Естественная жажда справедливости.
Олимпиец отмывался от пыли, наводил лоск и сиял огнями. На торжественное открытие даже выписан популярный ведущий и не менее популярная певичка. Я с удовольствием ходил по тихим пока этажам, по которым разносилось гулкое эхо. Большая часть магазинов и бутиков уже была готова к работе, и в вечернее время, когда в здании кроме меня и охраны никого не оставалось, я воображал, что остался один в целом мире. Пустой торговый центр выглядел очень апокалиптично. Я спускался на первый этаж, садился в одно из кожаных кресел кафе, что находилось прямо в фойе, и курил, так как никто не мог запретить мне это делать.
Вот и сейчас так. Было так тихо, что я слышал, как мерно шумит система отопления. Домой нужно и не хочется… Юлька ещё не приехала – заканчивала свои дела. Обещала до благотворительного ужина, на который мы оказались приглашены, едва я успел приехать. Приглашение я носил в кармане костюма весь день. Глупо, да? Сейчас снова достал, раскрыл открыточку, посмотрел.
Интересовали меня вовсе не картинки. Сколько я раз я списывал у Катьки за годы учёбы? Бесчисленное количество раз. Так вот, завитушка буквы «В» в моей фамилии была Катькиной. Надо было все же открыть её папку, посмотреть хотя бы, где она работает. Паранойя, но я то и дело возвращался взглядом к этой завитушке, порой и касался пальцем, сам себя пугая.
– Ты – взрослый мужик, – громко сказал я сам себе.
Голос взметнулся эхом в пустых коридорах. Жутко. Нужно возвращаться в свою съёмную одинокую квартиру. Нужно было купить жильё, но я решил отложить это на потом. Может, Юлька что-нибудь найдёт. Пока было откровенно лень. «Вставай», – велел я себе. И послушно поднялся. А перед тем, как уйти, выбросил пригласительный в девственно чистую новенькую урну. Все равно пропустить не дадут, да и секретарь у меня уже есть.
Приглашение было не одно. Я вообще оказался жизненно необходим всем тем, кто старательно не вспоминал обо мне все эти годы. Начиная с тетушек и заканчивая официальными банкетами и просто приглашениями выпить в хорошей компании.
Несколько инвесторов устраивали целый приём после открытия центра. А самое интересное предложение поступило сегодня. Позвонил Вадик. Мы с ним общались в университете, сначала не очень, потом активнее, когда Сенька из моей жизни исчез. Вадик не пропал, хватка у него всегда была. В Олимпийце арендовал чуть не четверть первого этажа, да и звонил иногда в мои московские годы.
– Привет, – начал он и сразу перешёл к делу. – Ребята наши собираются. Точнее, я собрал. Не дно: я, Серый, Лёха. Ещё пара значительных человек. Пора наводить мосты, Димка! В среду в семь встречаемся, я позвоню. Обстановка неформальная. Бухать, короче, будем. Договорились?
– Давай, – согласился я.
Терять мне было нечего, и в городскую жизнь вливаться нужно, учитывая, что я хотел подобраться к Сеньке как можно ближе.
Среда была уже сегодня – я провёл в родном городе уже несколько дней. Пролетели они в хлопотах незаметно.
Если я не хотел опоздать, то уже следовало выходить. Начало седьмого, а темно, словно полночь. Если сначала мне идти не хотелось, то сейчас я даже испытывал определённый азарт. Интересно, они знают – эти Вадькины значительные люди, что чуть больше десятка лет назад меня выбросили из города, как нашкодившего щенка? Что, если бы не идиотская мечта вернуться, я бы таких высот не достиг?
Не важно. В любом случае своё право вернуться я выгрыз зубами, и уступать не намерен. Я больше не Димка, я – Дмитрий Чернов, богатый человек. А богатым можно все, и допустимость многого решается именно толщиной кошелька. Мой кошелёк был достаточно толст, и я намерен напихать в него ещё немало банкнот. Не потому, что хочу этого. Потому что это мои гарантии.
Центральные входы в торговый центр были закрыты, я вынырнул через один из боковых, все ещё наслаждаясь тем, что все это – моё. Каждый этаж, каждый закуток, каждый пролёт скрытой от глаз служебной лестницы. На улице лицо ощутимо щипал мороз – я вдохнул холодный воздух с немалым удовольствием. Он помогал прочистить мозги, взбодриться.
В машине вкусно пахло кофе, едва чувствовался запах сигарет. Я поморщился – надо все же избавляться от привычки, которая вновь грозила стать постоянной. Юлька… Юлька все ещё в Москве. Я был так увлечен своим новым детищем, что даже не задумывался, скучаю ли по ней? Наверное… просто привык, что рядом. Что обеспечивает быт, что, проснувшись ночью, слышу её дыхание. Что её тело тёплое и податливое. А что ещё требуется от брака? Мне достаточно. Излишняя увлечённость партнёром к хорошему не приводит – это я уже тоже понял. На своём примере.
Катька снова лезла в голову. Не удивительно – весь этот город ею пропах. Казалось, окно открою и уловлю шлейф её парфюма, или даже скользнет по коже лёгкая прядь волос.
Я решил не курить, но когда сигаретная пачка опустела, притормозил у метро. Чуть в стороне от станции виднелась табачная лавка, заманивала заядлых курильщиков яркой вывеской. Я знал, что стоит выпить, как рука сама к сигарете потянется, поэтому сдался, снова вышел в мороз, нечаянно сильно хлопнув дверцей машины.
Девушка стояла ко мне спиной. Я видел, что она судорожно раз за разом набирает телефонный номер, прижимает смартфон к уху, потом сбрасывает звонок и начинает заново. Обычная девушка. Сапожки из тонкой кожи – наверняка в них холодно, лёгкая шубка. Распущенные тёмные волосы чуть поблескивают, отражая свет фонаря.
Но я остановился, как вкопанный. Даже шаг назад сделал, словно собираясь опять спрятаться в салоне машины, щелкнуть, блокируя двери и умчаться отсюда, а может, даже из этого города.
Это была Катя. Смешно, но я уверен. Абонент в очередной раз не взял трубку, она бросила телефон в сумочку, и потянула дверь, входя в тот самый магазин, куда держал путь и я. Я мог бы войти тоже, но остался на месте, жадно пытаясь разглядеть Катьку через бликующее окно. Я не был готов к встрече. Не сейчас. Но и уйти не мог. И чувствовал себя донельзя глупо.
А как меня ломало первые годы… Сейчас в это верится с трудом. И вот рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки. Можно войти, коснуться, в глаза посмотреть. И… и что? Ничего.
Катя вышла. Стоя на ступенях, открыла пачку сигарет, достала одну, выронила. Вторую, закурила, жадно затянувшись. Я жалел, что ночь – лицо её плохо видно. Только огонёк зажигалки на миг осветил. Она же снова достала телефон, снова набрала номер. Кому она звонит так настойчиво? Может, Сеньке? А может, вовсе замуж вышла. И даже дети есть. От меня рожать не захотела, а вот от другого, более подходящего мужчины, почему нет? Я дал себе слово, что завтра же ознакомлюсь с досье – сколько можно кота за хвост тянуть?
Катя отбросила сигарету, прошла к припаркованной недалеко малолитражке, выехала, едва не завязнув в сугробе. Я подавил нелепое желание поехать следом за ней. Купил сигареты, скурил три подряд, сидя в машине, на том же пятачке возле станции метро.
Затем не сдержался. Я не должен ехать следом за Катькой, точно. Но я хотя бы могу проверить, там же она живёт или переехала? Поехал к её дому. Свет горел в окнах, даже автомобильчик её на парковке нашёлся. Ну что, стало легче? Никуда Катька не делась. Один раз я её даже в окно увидел мельком. Волосы убраны в идиотский пучок – она всегда такой скручивала, когда уставала от лезущих в лицо прядей. Такая близкая теперь, а кажется, ещё дальше, чем когда за сотни километров. Если поднимусь сейчас, откроет ли дверь?
Я представил удивлённое, немного испуганное лицо Катьки и засмеялся. Вовремя зазвонивший телефон спас меня, вернул на землю. Меня Вадик ждёт. Нужно просто напиться и все. Ещё мне нужна женщина.
Юльке я не изменял. Не из любви огромной, отнюдь. Просто взвешивал любое своё увлечение, думая стоит ли. Стабильность с некоторых пор я ценил куда выше сиюминутной страсти. Один эпизод два года назад в Европе был, с девочкой переводчицей… Девочка была смешная и удивительно чистая, чем-то даже на Катьку похожая… Женщины, похожие на Катю, меня преследовали, кажется, я женился в противовес этому на абсолютной её противоположности. Как бы то ни было, об этой измене и о той девушке я и не вспоминал. И девицами лёгкого поведения брезговал, как и московскими тусовщицами.