- -
- 100%
- +
Пролог. Марк
Я сотню раз проклял себя за то, что пошёл её провожать. Да если бы пошёл просто, так нет, буквально навязался. Шёл к её общаге, неизвестно на что надеясь, а там она. С сумкой. Эту сумку я у неё и отобрал, провожать, так как положено. Иду, сумку тащу, Любка молчит, я чувствую себя погано. Бросить бы эту торбу, судя по весу кирпичами набитую, и уйти, вопит гордость. Но нет же.. Иду дальше.
– У меня машина на парковке перед вторым корпусом, – начал было я.
– Я на троллейбусе поеду.
Категоричная. И снова внутри злость закипает. Причём преимущественно – на себя. Бабки на остановке меня разглядывают, словно догадываются, что у меня есть новенький мерседес, что джинсы мои потертые стоют пару их пенсий… презирают. А может видят, какими жадными глазами я смотрю на Любку, которая увлечённо любуется стайкой воробьёв, лишь бы на меня не смотреть, и жалеют. Жалость это ещё противнее, пусть презирают лучше.
– Мой троллейбус, – сказала Любка. – Сдаёшься?
Я фыркнул. Плевать, что я на троллейбусе ни разу не ездил. Не так страшен черт, как его малюют. Троллейбус старый, гремит на ходу и натужно стонет, словно жалуясь на жизнь и просясь на покой. В нем пахнет пылью и потом, я морщусь брезгливо, но иду на заднюю площадку – сиденья все заняты. И к лучшему, сесть здесь я бы не рискнул.
Любка положила локти на поручень, идущий вдоль окна, прижалась к нему лбом. Солнце чуть подсвечивало её волосы, в его свете они казались совсем рыжими, но на деле они светло каштановые. Я подумал – ну, какого же хрена, ты такая красивая, Любка? Вслух ничего не сказал. Говорил уже раньше – бесполезно.
В аграрный университет меня закинуло волею богов и родителей, хотя по сути, это синонимы, учитывая, что сам я ещё не работаю. Я прилежно (почти) поступил в самый престижный вуз города, а потом вляпался в очень не красивую историю.
– Тебе надо жизни учиться, – сынок, вздохнул отец и я почувствовал, что грядут перемены. Возможно, страшные. – Мы с мамой решили, что хватит тебе в попу дуть. Пойдёшь либо в армию… либо в аграрный.
Я решил, что армия хуже. Эх, если бы знал, я бы лучше два года в кирзачах. Ибо в аграрном университете, в которой меня перевели, где я был богаче всего курса вместе взятого, и на год их старше, мне встретилась Любка. Красивая, упрямая, гордая, презрительная. Она, которая смеялась с мальчишками из общаги, воротила от меня нос. Сухо здоровалась, проходя мимо, порой не замечала в упор. О, да я пытался. Я ударил по Любке всем своим обаянием и харизмой. Ноль реакции. Я решил, что нужно быть наглее. На одной из местных нищебродских вечеринок, которую я посетил из-за этой самой Любки я просто… превысил полномочия. И заработал пощёчину.
– Да ты жизни не видел! – кричала Любка. – С чего ты взял, что все тебе обязаны? Думаешь, если ты богат, то любая перед тобой ноги раздвинет?
Кричит, а глаза горят. А у меня щека. Она кричит, а я любуюсь. Красивая, сучка. Вот завалить бы её на эту кровать, в общажной комнате, куда я её затащил, и трахнуть. Даже если к ментам пойдёт, отец конечно разозлится, но отмажет. Да, я могу это сделать. И хочу, один господь ведает, как хочу. Но… не делаю.
– Всё равно я тебя трахну, – сказал я.
– Удачи, – бросила Любка и ушла.
Я сотни раз себя за эти слова проклял. Зачем я их сказал? Это же… Люба. Любовь. С ней нужно было иначе, я просто разозлился. Как бы то ни было, но два года прошло, а она ещё дальше, чем была. Уедет сейчас, я знаю, что уедет, все, дипломы уже на руках, а я не знаю, что делать и сатанею от беспомощности и злости. А она стоит… смотрит в окно. Интересно, если бы знала, что у меня в голове творится вот уже два года, она бы изменила свое мнение обо мне? Но я её провожаю, а она позволяет меня провожать. Господи, кто бы знал, что я рад такой малости? Реально, мне стыдно. Мне стыдно, но я продолжаю ехать в этом пыльном вонючем троллейбусе.
– Ты кирпичи в деревню везешь? – спросил я, когда мы уже вышли возле вокзала.
– Книги, – дёрнула плечом Любка. – Большую часть я уже перетащила, а эти вот… жалко бросать, я их четыре года собирала.
Я снова зол. Я в бешенстве. Сумка реально тяжёлая. Сколько она таких перетаскала? Упрямая, я бы на машине все за пятнадцать минут … или вообще до самой деревни, где бы она не находилась. А она тащила ни слова не сказав. Порой мне хочется сделать ей больно, только бы достучаться, хочется намотать рыжие практически волосы на кулак и… дальше мои фантазии пускаются вскачь. Какая она наверное сладкая, гордая упрямая Любка.
На вокзале суета сует, ненавижу вокзалы, предпочитаю путешествовать самолётами, бизнес классом. Любка покупает билет в кассе, отсчитывая мелочь. Десятка упала и покатилась по полу, так она наклонилась и подняла её. И дерзко улыбнулась мне, словно желала подчеркнуть, да, она такая вот… десятки с грязного пола поднимает. А я мог бы заплатить за этот долбаный билет. Весь вагон мог купить, да хрен с ним – поезд. Разве позволит?
На ступенях, в тоннеле перехода она молчит. А я чувствую, как утекают последние минуты, ещё немного, и Любы в моей жизни больше не будет. Вот так хотел уже избавиться от ярма университета, а сейчас думаю, почему так скоро… я ещё год бы получился, только бы видеть Любку, сидящую в первом ряду, её косу, через плечо перекинутую. Она когда нервничала, бывало, на ответственных модулях и зачётах, кончик этой косы грызла, меня это смешило. А теперь не будет, потому, что Любки не будет. И горько так, повернуть бы эти два года назад, может, получилось бы, если бы иначе начал… без напора, мягче. Только не повернуть никак.
– Хабаров, – спросила Любка на перроне уже. – Вот чего ты за мной тащишься?
– Сумку несу, – пожал плечами я.
Сохранить бы, сука, остатки гордости!
– Несёт он, сумку, – протянула Любка. И вдруг без перехода. – Слушай, ты же всех симпатичных девок универа за два года перетрахал. И всех преподавательниц, что моложе тридцати и с неотвисшей грудью. Хабаров, ты ко мне привязался, потому что я одна такая осталась тобой нетраханная? Может, я тебе гештальт закрыть не даю? Ты на рекорд шёл, а я статистику сломала?
– Её самую, – ответил я, уговаривая себя оставаться спокойным.
– Ну, давай дело поправим. Туалет здесь есть, до электрички полчаса. Давай, я тебе отсосу по быстрому, отсос, он же в твою статистику зачтется? Ты не переживай, это я с тобой не трахалась, а вообще опыт имею, справлюсь, с твоим рекордсменом. Тогда ты от меня отвяжешься, Хабаров?
Голос её звенит. В нем – слезы. Мне её ударить хочется. Наотмашь, по щеке, как она меня тогда, только вложив в свой удар всю мужскую дурь. И одновременно сказать – дура ты, Любка. Да я ради тебя землю бы перевернул, ты только попроси… не попросит.
Она все же разревелась. Я бросил на серую плитку перрона её тяжеленную сумку, и сделал то, что не делал ни разу, если не считать той пьяной попытки на вечеринке. Я её обнял. Прижал к себе. Тонкая вся, от слез трясётся, волосы распущенные такие гладкие, а пахнут чуть горьковато… полынью словно. Внутри меня что-то щемит больно, наверное, моё нутро выворачивается. Орать хочется от беспомощности. И при всем при этом у меня эрекция, от её близости, её запаха, блядь. И я боюсь, что она её заметит, почувствует… и перестанет плакать в моих руках. Я бы так вечность стоял, на этом перроне, её плачущую обнимая. Надеюсь, никто об этом не узнает, надеюсь я сам об этом забуду, только сука, не представляю как.
Электричку объявили и я сразу возненавидел эту дикторшу с равнодушным сухим голосом, которая взяла и отобрала у меня это обьятие и Любу.
– Я поеду, – сказала она, отодвигаясь от меня, вытирая слезы. Лицо её покраснело, глаза опухли, но странным образом менее красивой она не стала. – Хабаров, я что хотела тебе сказать. Ты… не ходи за мной. Не езди. Ничего не получится. Из разного мира мы, да что говорить – из разных вселенных. Поэтому… не стоит. Обещаешь?
– Нет, – сказал я, сам себе удивляясь. Только же вот вчера сам себя убедил, что мне на Любу плевать.
– Да Господи, – всплеснула руками она. – Что же мне делать с тобой, Хабаров? Я замуж выхожу. Не хотела…чтобы ты узнал.
Я думал, что херовей не бывает. А оказывается, бывает. В сотни тысяч, в миллионы раз. Хочу спросить, любит ли она того…жениха, и не могу. А вдруг скажет да? Мне как с эти почти жить?
– Хрен с ним, – зло говорю я. – С женихом.
– Не нужно, – вдруг пугается она. – У нас… серьёзно все. Я с ним с одиннадцатого класса… мы ребёнка хотим, слышишь? Я… что хочешь…
Моя жизнь на хрен перечеркнулась. Мне ничего от Любки не нужно. То, что я хотел бы она просто дать не сможет. В какой-то, сука, тракторист дал. Я весь этот мир ненавижу.
– Поцелуй меня, – говорю я.
Она шагает ближе, встаёт на цыпочки. Смотрим, глаза в глаза. Наверное, я её первый раз так близко вижу. Последний, похоже. Губы у неё мягкие. Солёные от слез. Все равно сладкая, Господи, какая же сладкая… Поцелуй до обидного короткий, я едва успел коснуться её языка своим, как она отпрянула. Поезд, до этого стоявший мирно все это время вспомнил, что ему скоро отправляться и открыл двери. Любка, словно от меня спасаясь сразу же в вагон влетела.
– Сумку забыла, – хмыкнул я.
Подобрал её, не иначе, как сочинениями Карла Маркса груженую, занёс в вагон. Потом остался стоять на перроне, а Любка на ступеньках электрички, которая все не трогалась.
– Пока, – сказала Любка, а глаза блестят, словно, не наплакалась.
– Жениху своему скажи, пусть встретит… не таскай сама. – Любка кивнула. А я, неожиданно для себя сказал. – Я через десять лет приеду… тогда, когда ты своего… жениха возненавидишь.
– Ну да, – усмехнулась Любка.
– Ты его не любишь.
– А кого же я по-твоему люблю?
– Меня, – улыбнулся я. От моей улыбки млели все бабы, это я знал. – Меня вообще все любят. И ты все равно моя будешь.
Любка фыркнула и скрылась в вагоне. Потом за окном мелькнули её волосы, белая футболка. Двери электрички закрылись, она протяжно загудела и тронулась прочь. Я успел увидеть Любу, мне показалось даже, что она помахала мне рукой.
Странно, на душе было хреново, но дурацкая решимость прижала сил. Будет моей, точно. Правда, я тогда не знал, что это и правда, почти десять лет пройдёт…
Глава 1. Люба
Поле было бескрайним. Таким же, как моё отчаяние – уазик громко чихнул, а затем сдох ровно пять минут назад. Но разница была. Поле золотое, а у моего отчаяния цвет дорожной пыли, которой окрасились мои кроссовки, когда я решилась выйти из машины.
– Предатель, – выругалась я. – Ты не мог ещё полчаса продержаться?
Уазик молчал. У меня слезы навернулись – я должна была успеть! Просто обязана! Я обошла древнюю машину, почти раритет, вокруг. Пнула все четыре колеса. Затем со вздохом открыла капот. Поднимался он со страшным крежетом, мне даже стало жалко машинку, ей на покой давно пора, а я мучаю… Заглянула в хитросплетение железных деталей и… закрыла его обратно. Вот чего я никогда не понимала, так это автомобильные внутренности.
– Ну, пожалуйста, – попросила я, садясь за руль. – Ты же знаешь, я сделала все, что смогла…
Повернула ключ зажигания не дыша, надеясь на чудо… Чуда не случилось, уазик сдох. Вот теперь я разревелась. Дорога в обе стороны пустая, поле бесконечное в горизонт упирается, и я реву. Отличное завершение дня! Подумала, можно пойти пешком… угу, пятнадцать километров по жаре, да я к вечеру только доберусь, если не подвезут. А если подвезут… Парадокс, именно этого я и боялась. Сзади что-то громко затарахтело, я бросила взгляд в зеркало. Трактор! Так быстро слез не вытирал ещё никто. Потом на себя полюбовалась – красота, зареванная, пыльная…
– Ну, что тут у вас? – спросил выпрыгивая из трактора Саня Тихомиров. Хорошо, что он, многие бы вообще мимо проехали. – Пал верный конь?
– Пал, – подтвердила я.
Я все ещё надеялась, что моих слез не видно. Саня, он кончено хороший, лучше многих, но все равно расскажет, что спас меня застрявшую посреди поля, ревущую и несчастную. А мне нужно быть сильной в глазах всех этих мужиков. Я их начальство… Правда, нелюбимое. Когда дядя Федя ушёл на пенсию, два месяца назад, меня сделали главным агрономом. И началась война… Эти упрямые мужики отказываются меня признавать. Саботируют. Бойкот объявили… Поэтому реветь застряв в поле мне никак нельзя, у меня того, авторитет.
Саня выпрыгнул из трактора, подошёл. Открыл капот. Уазик, словно признав мужскую руку даже скрипеть протяжно перестал. Предатель. И шовинист ещё, вот. Сексист .
– Вот эту штука, – сказала я, тыкая в деталь пальцем. – Стучит, это я выяснила.
Тихомиров смотрел не на штуку, он смотрел на мой ноготь. Я тут же прокляла себя за желание оставаться женщиной – ноготок у меня достаточно длинный и алый. А трактористам видимо хочется, чтобы я, как они – грязная и в мазуте. И чтобы у меня член вырос. Саня мог починить мой уазик. Мог заставить его доехать до деревни, я знала. Они здесь все волшебники, чудеса с одним гаечным ключом творящие. Но он не стал. Вот увидел мой ноготь и перехотел меня спасать.
– На трос прицеплю, – сообщил он.
Господи, вот такой важный день, я сражаюсь за авторитет, а в деревню поеду прицепленная к трактору… потом шутить все будут, только ленивый не пошутит на тему неприспособленных баб в начальниках. Ехала в уазике своём на тросе за трактором, и снова реветь хотелось. Нельзя реветь, я же сильная, мать вашу женщина, сильная и с алыми ногтями! Тихомиров дотянул меня до ремонтной мастерской и бросил. Я из машины буквально вылетела – опаздываю! Понеслась к сельсовету, и как всегда, опоздала.
– Ну, что? – спросила я у Анжелы, бухгалтера.
Бухгалтером бабе быть можно, Анжелу все уважали и побаивались. Авторитет! Анжела вздохнула, перекинула косу через плечо. Я так устала, что даже не сразу поняла, что не так. Нет, наш бухгалтер красотка. Но сегодня… Сегодня она была в ударе. Одна коса чего стоит, у меня дочка семилетка, уж я то знаю, что на сооружение такой мудреной красоты минимум час ушёл. А у Анжелы волосы густые, длинные… Боже, она даже ресницы нарастила, когда успела???
– Красавчик, – мечтательно протянула она. – Господи, я минутку только его видела, а у меня прямо коленки задолжали… Правда, нисколько не преувеличиваю. Холостой! У нас тут все девки пришли, как на отбор невест, а ты…
И с сожалением посмотрела на мои старые тертые джинсы, простую клетчатую рубашку.
– Я не мужика ищу, – отрезала я. – Я работаю.
– И правда, о чем это я…
Встала, поправив супер короткую юбку, поправила и блузку в районе декольте – там ещё немного, и все сиськи наружу. И поплыла к себе в кабинет, ничего толкового я так и не добилась, ни от неё, ни от других. Новый хозяин нашей богадельни пробыл в сельсовете ровно пять минут и все. Бабы вздыхали и томно хлопали ресницами, а мужики от меня бегали. На мне ж проклятие, бойкот, твою мать.
– Да не будет он тут жить, – сказала я Светке по дороге домой.
Светка – мой верный друг и повар по совместительству. Если кому и могу выговориться, то только ей.
– А это тогда что? – ответила Света вопросом и пальцем ткнула.
Мы находились в самом сердце посёлка, на пересечении улиц Советской и Ленина, у нас улиц в девяностые никто не переименовывал…. Отсюда прекрасно было видно дорогу, ведущую к озеру и стройку века тоже. Дом строился здесь год. Теперь уже оброс забором, только крышу и видно… Но понятно – домина огромная. Зачем вот заморачиваться такой стройкой, если ты колхоз купил деньги отмывать?
– Может, дачу строит. Кто этих миллионеров поймёт…
И сама себе не поверила. Чётко понимала одно – перемены грядут. А тут ещё эти трактористы со своей ко мне не любовью… Страшно остаться без работы, но это ещё не самое страшное. Мне нужно было знать, как этого миллионера зовут. Никто не знал, словно вселенский заговор! Сегодня я могла его увидеть, он приезжал в сельпо, но мой уазик тоже участник того самого заговора. Светка свернула к себе я пошла одна. В мысли погрузилась глубоко и не заметила, как наступила в кровью лепешку – стало уже пригнали. Стояла на обочине, терла кроссовкой о траву и снова плакать тянуло – любимые кроссовки! По настоящему начинаю чувствовать, что весь мир против меня. Даже, коровы. Ещё и Маринка…
– Марина! – строго позвала я через забор.
Заходить не буду, снова мама начнёт причитать, что себя не берегу, и зачем мне эта работа, шла бы вон в сельпо продавщицей, или в отделение военкомата на половину ставки… Увидит, что я уставшая, начнёт жалеть, а жалости мне сейчас не нужно – совсем расклеюсь.
– Мам, ещё пять минут, – заканючило бессовестное дите. – Мы сейчас всех кукол спать уложим и я пойду.
Девочки сидели под яблоней и играли, им дед построил грандиозный кукольный дом. Подружка дочки живёт в соседнем от бабушки доме, вот и тянуло мою сюда, как магнитом. И не забрать потом домой никак. Сейчас пять минут, потом ещё пять минут, потом мама выйдет начнёт причитать, в дом погонит ужинать, в баню, потом скажет оставайся ночевать, потом – зачем тебе отдельный дом, если мы живём рядом… Знаю, проходили.
– Пять минут прошло, – объявила я, глянув, на телефон. – Мариш, имей совесть, мама устала.
Дочка со вздохом отложила куклу. Казалось, даже слезы сморгнула – ещё не хватало. Идём домой, а она рассказывает – подружки папа то, подружкин папа сё… Меня снова комплексы начинают грызть, что не додумалась Маришку рожать от мужика понадежнее, который бы папу здесь изображал, а не из соседнего города.
А дочка стала совсем взрослой… Смотрю на неё – сердце замирает. Вот уже в первый класс собирается. А я не нанянчилась совсем. Хочется тискать её, целовать, тетешкать… Маринка позволяет, а потом мягко отсраняется – мама, я же большая. Счастье моё вредное… В ночью до сих пор ко мне приходит, благо живём мы вдвоём. Смотришь, тащит подушку с одеялом, в два часа ночи… Я лягу поближе, носом уткнусь в родную макушку и засыпаю. А сегодня не спится.
Мыслей – тьма. Одна другой краше. Они в том году начали появляться, мысли, что меня преследовали. Сначала начали строить этот огромный дом. Потом слухи пошли, что наш колхоз кто-то покупает… Теперь их подтвердили, а я до сих пор фамилию нового хозяина не знаю. И боюсь. А вдруг… Хабаров? Да нет, быть такого не может… Он забыл про меня давно. У него баб этих ещё больше, чем у меня тараканов в голове. И вообще он обещал через десять лет приехать, а только восемь с половиной прошло. И вообще, забыл он про меня, точно. Зачем я ему? Никогда этого не понимала… Я сама не верила в то, что Хабаров когда-нибудь приедет, никогда не верила, а сейчас мысли тревожные отогнать не могу.
– Мам, – позвала Маришка из темноты. – Ты чего не спишь? Вздыхаешь, вздыхаешь… Ты ничего мне сказать не хочешь? Я от твоих волнений сама уснуть не могу.
– Всё хорошо, – улыбнулась я.
Притянула дочку к себе, обняла крепче. И правда, все хорошо. И хорошо будет. Не Хабаров это, точно не он. И я почти успокоилась, я даже смогла перестать об этом думать.
Просыпаться наутро просто жутко не хотелось. Снилась всякая дребедень… например то, что в тот день кучу лет назад я все же пошла в привокзальный туалет с Хабаровым. Ага, пошла. И так мне там сним понравилось, что я выскочила за него замуж и нарожала кучу маленьких мальчиков Хабаровых.
Проснулась, и столько сразу ощущений и мыслей. Первая мысль – Господи, как я давно сексом не занималась. Особенно таким, как во сне. Вторая напугала – во сне у меня Маришки не было. Не нужно мне никакой жизни, если в ней моей дочки нет, пусть хоть всех миллионеров мира пачками предлагают. Пощупала ребёнка в серых утренних потемках – жив, здоров, сопит себе. Выдохнула. А главное ощущение – неудовлетворенность.
– Мам ты чего?
– Ничего, Мариш… снится дурное. И на работу не хочу.
– Так не ходи…
– Нельзя. Я же взрослая, самостоятельная и независимая женщина… Ты спи, скоро бабуля придёт и тебя заберёт.
Бабуля моя. Ей уже семьдесят четыре, но стареть и дряхлеть у неё нет и в мыслях. Сейчас шести утра ещё нет, она наверняка сидит доит свою любимицу Зорьку. Корова знатная, вся деревня завидует, три ведра молока даёт в день. Подоит, потом придёт за Маришкой. Вместе с нею выполет огород, соберёт клубники, оставит дочку у родителей и пойдёт на трассу, продавать ягоды новым русским. Вот сколько ей не говорили бросать свою подпольную торговлю, ни в какую. Всё копит, копит деньги… Сначала на похороны копила и гроб красного дерева. Накопила, даже гроб купила, стоит теперь в дедушки гараже. Так как без цели ей скучно, решила, что самое время слетать в Турцию. На людей посмотреть, себя показать. Теперь копит на Турцию.
Ужасно деятельная бабка, вот сейчас я просто откровенно ей завидую – откуда столько сил? Мне ещё тридцати нет, а такое ощущение, что лет сто. Плюс ещё и неудовлетворенность сексуального характера, и от смутных отголосков испытанного во сне оргазма нисколько не легче. И холодная вода не помогла. Вышла из душа – коровы уже ревут. Значит стадо уже погнали, скоро бабушка придёт, можно собираться на работу.
– Не ела, – с порога заявила бабушка. – Неудивительно, что мужика нет! Ни рожи, ни кожи! Я в твои годы куда справнее была, а ведь на овощебазе горбатилась, трое детей и муж алкоголик!
– Ну и зачем мне нужен алкоголик? – попыталась урезонить бабушку.
Не тут то было.
– Чтобы был!
Железная логика. Но кашу я поела. Бабушка бранилась и отмывала газовую плиту, которая была кристально чистой в силу того, что я три дня ею не пользуюсь. Из садика Маришку отчислили, она целыми днями у бабушек, мне готовить лень. Но у бабушки правило – приготовила, сразу за собой помой. И хочется уже без этой опеки, самой, но понимаешь – родные… А каша вкусная, да. И бабушка, ругалась, ругалась, а на прощание по волосам погладила… И сердце защемило от нежности, страшно стало вдруг, что уйдёт туда, откуда не вернуть, а часто ли я ей говорю, как люблю?
– Ты лучшая, – сказала я, и обняла её, совсем маленькую. – Люблю тебя.
– Будет, – засмущалась она. – Иди уже, трактористов своих гоняй.
До базы ремонтной я шла пешком. Коровы уже ушли, лепешки на дороге остались, прохладно ещё поутру, они буквально исходят паром… Я старательно лавирую, чтобы не наступить, хотя чего стараюсь? Кроссовки то я вчера не помыла… Идти далеко, два километра, база на другом конце села. Зато мои старания окупились сторицей – уазик починили. Теперь он рычит послушно, хотя я слышу, как внутри него стучит какая-то неведомая хрень и понимаю – сдохнет снова посреди поля. Но слесарям и мастерам ничего не докажешь, слушать не станут, я же баба… Что я понимаю? Да и нравится им наверное, что я каждый месяц униженно приезжаю на тракторном буксире и прошу починить. Сексисты, мать вашу.
Поля, которые прошлом году стояли под паром в этом радовали небывалый урожаем, только вот саранча напала. Всю первую половину дня я старательно бдила, чтобы поля протравили, как следует, потом перекусила на полевой кухне. Ела вспоминала Светку – она же макароны с мясом готовила. И рассольник. И компот. Вкусно… Светка тоже про меня думала, похоже, так как телефон заверещал, что есть мочи, на экране подруги фото.
– Люба! – истерически крикнула она. – Мне мальчишки сказали, что коровы жрут третье кукурузное поле!
Я подпрыгнула и тарелку с макаронами уронила, благо, тарелка железная, полевой вариант. Рядом со мной три тракториста обедают, наверняка Светкины вопли слышали, а сами взгляды отводят… ясно, не помогут. Бегом скорее в уазик, и молюсь на бегу, только бы не сдох, только бы не сейчас! Никак нельзя сейчас. Каждое поле это моё детище. Я каждый кусок местной земли знаю. Многие так вовсе слезами орошала, после очередной схватки с шовинистами-трактористами. Втихаря. Поэтому я не могу позволить коровам сожрать мою кукурузу! Я первое лето не просто агроном, а главный агроном, мне каждый початок важен!
Жму к третьему полю, сама звоню. В сельсовет звоню, Любке звоню, всем звоню, ибо понимаю – одна я стадо не прогоню. Но и ждать не буду, говорила же уже – детище. Кукурузное поле в красивом месте, недалеко от излучины реки, которая обнимает наше село почти идеальным кругом. А коровы, если за ними не уследить, так и прут сюда – и початки тут, и водичка… Коров я вижу, а вот пастуха нет. Где пастух, мать вашу???
– Пошла вон! – кричу я огромной рыжей корове. – Не смей есть мою кукурузу!
Бросилась к берегу реки, отломила ивовый прут и стеганула рыжую толстуху по круглому боку. Та замычала жалобно, и потрусила прочь. Маленькая победа, учитывая, сколько таких коров уже в поле залезло, бродят там, жрут, стебли кукурузы трясутся… Через пятнадцать минут я взмокла. И от пота, и от слез. Помощи не было. Стоило мне отогнать какую-либо корову от поля и вернуться, как возвращалась и корова… жрать. Я уже отчаялась. Я начала думать, что это тоже элемент заговора. Всё против меня, несчастного агронома весом в пятьдесят один килограмм! Ну, вот кому я мешаю? Я и ем то немного…