- -
- 100%
- +
– Так вы утверждаете, что не принуждали Елизавету Меликову раздеваться перед вами для фотосъемки? – в очередной раз повторил свой вопрос Воскобойников, сверля взглядом Вадима.
– Господи! – не сдержался и со стоном воскликнул Логинов, – вы это у меня уже сто раз спрашивали, и я вам сто раз ответил!
– Так ответьте в сто первый.
Вадиму все происходящее казалось каким-то театром абсурда. Голова болела так, что казалось, она распухла и увеличилась раза в два. Во рту пересохло и жутко хотелось пить, но заикнуться следователю о своей потребности он не смел: уж слишком недружественным был тон голоса Воскобойникова, да и глаза напоминали осколки льда. Скомандовав себе мысленно: «Возьми себя в руки и успокойся!», он произнес, четко проговаривая каждое слово:
– Ни Лизу Меликову, ни кого-либо вообще я никогда ни к чему не принуждал. Меня пытаются оклеветать.
– Кто и зачем?
Об этом они тоже уже говорили и не один раз. Допрос шел по кругу, или нет, не по кругу. Вадиму казалось, что следователь завел его в какой-то лабиринт, где через каждые пять шагов попадаешь в очередной тупик. А может быть, в этом лабиринте все пути ведут в тупик?
– Я уже говорил, что Лиза Меликова у нас отличница, идет на медаль. Буквально все учителя в школе тянут ее на эту медаль, ставя сплошные пятерки по всем предметам. Но Меликова к физкультуре относится, как к второстепенному предмету. Много раз прогуливала занятия, не сдала итоговые нормативы по легкой атлетике. В результате я сказал ей, что вынужден буду поставить в аттестат плохую оценку. Она сначала упрашивала меня поставить пятерку, но я не поддался на уговоры.
– Почему? – обронил Воскобойников и в упор посмотрел на задержанного.
– Потому, что это нечестно – ставить липовые пятерки. Я вообще против липовых оценок и против липовых медалей.
– Угу, – то ли хмыкнул, то ли поддакнул, соглашаясь, следователь и опустил взгляд на пачку чистых листов бумаги, лежащих перед ним на столе, постучал по ним желтым от табака указательным пальцем. – Что было дальше?
– Дальше Лиза пошла и нажаловалась на меня начальству. Завуч и директор школы тоже долго меня уговаривали, убеждали не лишать ребенка медали.
– Но вы отказались.
– Отказался. Поэтому Меликова и пошла на эту клевету. Уж очень ей хочется получить золотую медаль. Видимо, для этой девочки все средства хороши.
Воскобойников откинулся на спинку стула и сложил руки на груди, пристально, с холодной полуулыбкой на губах рассматривая собеседника.
– А вот она утверждает, что вы вывернули ситуацию с оценкой за физкультуру в своих интересах: потребовали от нее позировать на некой фотосессии в непристойном виде, за что обещали поставить пять в аттестат.
– Это ложь! – Вадим сделал движение рукой, будто хотел стукнуть кулаком по столу, но сдержался и сбавил тон голоса. – Это не правда. Она наговаривает на меня, пытаясь вынудить пойти на уступки.
– Как-то трудно ожидать от тихой скромной отличницы такого коварного замысла. А вот от молодого, но взрослого мужика, к тому же неженатого, каждый день находящегося среди юных симпатичных девушек, можно ожидать чего угодно.
– По-вашему я похож на педофила или маньяка? – невесело усмехнулся Вадим, пытаясь рассмотреть ответ на этот вопрос в непроницаемых глазах следователя.
– Вы глубоко ошибаетесь, если думаете, что следствие оперирует категориями «похож», «не похож». К тому же профессиональный опыт показывает, что самые кровожадные сексуальные маньяки, за которыми числятся десятки жертв, в жизни были милыми людьми и примерными семьянинами.
Вадим с усилием потер лицо ладонями, пытаясь сосредоточиться и прогнать непонятный туман перед глазами.
– Послушайте, Михаил Николаевич, ну сами подумайте, зачем мне это? У меня есть невеста, чудесная девушка, я ее очень люблю, у нас свадьба летом. Мы уже кольца купили, ресторан заказали. Вы же видели Олю, она подбегала к машине, когда вы увозили меня из школы. Ну, согласитесь, имея такую невесту, разве будешь обращать внимания на кого-то другого, тем более на несовершеннолетних девчонок?
Воскобойников снисходительно усмехнулся:
– Загадочна душа человеческая! В ней зачастую скрыто столько темного и тайного, что остается только удивляться. Поэтому, Вадим Андреевич, скажу прямо: пока на одной чаше весов у меня слова Лизы Меликовой, а на другой – ваши слова. Но словам я не верю. Мне нужны доказательства! – Воскобойников пододвинул к Вадиму пачку листов бумаги, положил ручку и сказал: – Пишите все, что рассказали мне сейчас, и во всех подробностях.
Вадим потянулся за ручкой, ощутив в глубине души трепет надежды.
– Я конечно все напишу, – кивнул он, – а потом вы меня отпустите?
– Нет, – решительно мотнул головой следователь, а Логинов уставился на него круглыми от изумления глазами. – Я задерживаю вас на 48 часов. Пока побудете у нас под замком, а там суд определит меру пресечения. Но сразу скажу: я буду настаивать на помещении вас под арест в КПЗ, чтобы вы не смогли, если вдруг окажетесь виновны, – с ехидной улыбочкой уточнил Воскобойников, – надавить на свидетелей и помешать следствию.
– К-каких свидетелей? – растерянно пробормотал Вадим. Ему казалось, что стоит только ущипнуть себя, как этот дурной сон, этот бред умалишенного закончится и он проснется в холодном поту с громко бьющемся сердцем от пережитого, но проснется. Но сон не заканчивался.
– Которых я буду старательно искать и опрашивать, пока вы отдыхаете в камере. И это не обсуждается. Пишите, пишите быстрее, время уже позднее. Следователь бросил нетерпеливый взгляд на свои часы.
– Я могу сделать один звонок? – тихо спросил Вадим, откладывая ручку и отодвигая от себя бумагу. – У меня мать больна. Ее надо предупредить, чтобы не волновалась.
Воскобойников с интересом рассматривал задержанного: крепкий парень, сразу видно – спортсмен. Лицо простое и мужественное, но какое-то бесхитростное. Сейчас, конечно, растерян, но старается держать себя в руках. Он поначалу сильно сомневался в словах обвинения, но адвокат Меликов был так разъярен, так брызгал слюной, когда после опроса дочери они вдвоем остались в кабинете, что сомнений в его искренности не осталось. Кроме того, Михаил Николаевич был уверен, что ни один нормальный мужик, если он, конечно, мужик, не пойдет работать в школу. Учитель – не мужская работа! А вот если в душе учителя живут нездоровые склонности, то тогда понятно. Да и обязан он был Меликову, однажды оказавшему ему большую и серьезную услугу.
– На один звонок вы имеете право, – произнес он холодно и официально, поднимаясь из-за стола, – но советую вам позвонить своему адвокату.
– Зачем мне адвокат? – удивился искренне Вадим. – Я ведь ни в чем не виноват.
– Дело ваше, – хмыкнул Воскобойников и направился к двери.
***
После беседы со следователем Лиза заболела. Вот уже третий день она лежала в своей постели свернувшись клубочком, как одинокий брошенный котенок, ничего не ела, не спала и вздрагивала в ознобе. Непонятно откуда взявшаяся температура держалась на цифрах 37,5.
– Что с ней? – тревожным шепотом спросил Владимир Петрович у жены.
– Это нервное, – печально вздохнула мама, – на фоне стресса иногда такое бывает.
– Так дай ей какую-нибудь таблетку.
– Больную душу, Володя, таблетками не лечат. Ей нужна моральная поддержка, понимание близких, а ты даже дома в своей семье ведешь себя как адвокат на судебном заседании.
Владимир Петрович посмотрел в окно на весело зеленеющие кусты сирени и о чем-то задумался, потом решительно распахнул дверь в комнату дочери.
– Ну что, ребенок, – бодро произнес он, садясь на край кровати, – как ты себя чувствуешь?
– Голова болит, – прошептала пересохшими губами Лиза, не открывая глаза.
Вид у девочки был такой несчастный, что даже закаленное сердце адвоката дрогнуло, и он осторожно погладил ее по плечу.
– Все будет хорошо, Лизок. Мама сказала, что ты не хочешь больше в школу ходить? Я думаю, что это можно устроить.
Лиза открыла глаза и бросила на отца удивленно-недоверчивый взгляд. За все годы учебы в школе ей ни разу не дозволялось без уважительной причины прогуливать занятия. Обучение считалось ее работой, ответственной и важной работой. А тут вдруг…
– Вы же фактически уже готовитесь к экзаменам. А это ты и дома самостоятельно сможешь делать, – продолжал отец, ласково поглаживая ее по плечу. – Я завтра же схожу к директору и договорюсь с ней. Я уверен, она пойдет навстречу. В июне сдашь экзамены, а потом мы с тобой поедем в Петербург к моему двоюродному брату Сереже, то есть к Сергею Васильевичу, конечно. Подадим документы на юрфак в университет. И начнется у тебя, дочь, новая интересная жизнь в прекрасном большом городе, в культурной столице. Мы с тобой еще погуляем по набережным Невы, походим по музеям, съездим в пригородные дворцы. М-м-м, – мечтательная улыбка осветила суровое лицо Владимира Петровича, – я тебе даже завидую, доченька. Поверь мне, солнце мое, студенчество – это самое счастливое время человеческой жизни, и оно у тебя впереди. Так что не вешай нос!
Адвокат Меликов шутливо щелкнул дочку по носу пальцем и ободряюще улыбнулся:
– Отдохни немного, отоспись и начинай потихоньку готовиться к выпускным экзаменам.
– А что будет с Вадимом Андреевичем? – тихо, почти шепотом спросила Лиза и глаза ее снова наполнились слезами.
Владимир Петрович при этом имени сразу помрачнел, губы его сжались в жесткую линию. Он встал и посмотрел на дочь с высоты своего роста.
– Не думай о нем, забудь. Все неприятности в прошлом, дочь. Постарайся сосредоточиться на будущем. А я обо всем позабочусь.
Едва дверь за отцом закрылась, Лиза снова свернулась в клубок и горько заплакала.
Владимиру Петровичу, конечно, в школе пошли навстречу. Все учителя так сочувствовали несчастной Лизоньке, что без особых уговоров примерно за месяц до официального окончания учебного года выставили ей итоговые пятерки по всем предметам, включая и физкультуру. Обязанности арестованного Логинова переложили на его коллегу Инну Матвеевну, крикливую вредную тетку, которую дети не любили. Если к ученикам Инна Матвеевна могла придираться и вредничать, то перед начальством проявила завидную покладистость и без всяких разговоров выставила в журнал Лизе Меликовой пятерку. Оставалось только ждать официального вручения золотой медали на выпускном.
А в школе после того, как молодого физрука прилюдно увезли в полицейской машине, творился переполох. Директор слегла с гипертоническим кризом, но через два дня вернулась в свой кабинет. Еще советская закалка не позволяла сдаваться перед трудностями. Галина Ивановна собрала весь коллектив в учительской и твердым голосом заявила:
– По репутации школы нанесен тяжелый удар. И мы обязаны все вместе противостоять этому удару. Никаких сплетен! Никаких обсуждений случившегося ни на переменах, ни во время уроков. Да и после уроков не советую! К великому сожалению, в нашем белом стаде оказалась черная овца. Скандал рано или поздно закончится, а наш профессиональный долг останется. Мы в первую очередь должны думать о детях. Успокойте их, убедите в том, что теперь они в безопасности и им никто не угрожает. Сосредоточьтесь на учебе, коллеги. У нас впереди выпускные экзамены и мы должны провести их с честью.
Коллектив роптал, но роптал тихо, с опаской поглядывая в сторону начальства. Кто-то не верил в виновность Логинова и пытался спорить. Кто-то поверил сразу и безоговорочно, припомнив «скользкие моменты» из жизни молодого физрука. Все скопом поглядывали в сторону расстроенной, подавленной географички. За ее спиной шептались, хихикали, в глаза выражая сочувствие и моральную поддержку. Не выдержав всего этого, Ольга Петровна принесла в кабинет директора заявление об уходе по собственному желанию.
Галина Ивановна прочитала его и отложила на край стола, не подписав.
– Садитесь, Оля, – указала она рукой на стул возле своего стола. – Я вас прекрасно понимаю. Ситуация крайне неприятная.
– Я больше не могу, Галина Ивановна, – всхлипнула Кротова, – в меня же все пальцем тычут, шепчутся за спиной. Мне жить не хочется, такой позор!
– Ну-ну, Оленька, не стоит так убиваться! – Галина Ивановна неловко погладила лежащую на столе судорожно сжатую в кулачок руку молодой коллеги. – В жизни всякое бывает. А по молодости кто не ошибался? Поверь, Оля, тебе сочувствуют, а не осуждают. Поболтают и успокоятся. Не обращай внимания.
– Как не обращать?! Мне по улице пройти стыдно, не то, что в школу зайти.
– Да, время сейчас трудное, но ты справишься! – в голосе директрисы прозвучали нотки приказа. – Сосредоточься на работе. До конца учебного года осталось совсем немного.
Оля шмыгнула носом, низко опустив голову. А Галина Ивановна вдруг склонилась к ней ближе и заговорила по-матерински теплым голосом:
– Олюшка, все пройдет, все будет хорошо. Ты же у нас умница и красавица. Ты еще встретишь свое счастье, выйдешь замуж, деток родишь…
– Как же, – замотала головой Ольга, продолжая всхлипывать, – я теперь никому не верю. Он ведь казался таким хорошим, таким порядочным, благородным…
– Увы, внешность бывает обманчивой. Ничего, теперь ты стрелянный воробей, теперь тебя обмануть и ввести в заблуждение никто не сможет. А уйти из школы – не выход, а проявление слабости. Как говориться, все что нас не убивает, делает нас сильнее! Вот и ты после всего случившегося станешь сильнее. Возьми себя в руки, Оленька, и сосредоточься на учебе. А все плохое скоро закончится.
Ольга с благодарностью посмотрела на директрису, медленно поднялась из-за стола и забрала свое заявление с собой. Выходя из приемной директора, она бросила взгляд на себя в зеркало и спешно стала стирать со щек следы слез скомканным носовым платочком.
Ученики школы тоже обсуждали случившееся. Причем в устах детей преподаватель физкультуры очень быстро приобрел черты сказочного злодея. Сбившись в кучку на перемене, дети шептались, испуганно округляя глаза, и с их слов выходило, что Логинов не только снимал порнографические фотки, не только сожительствовал со старшеклассницами, но и высасывал кровь из учениц младших классов, как вампир! Фантазии некоторых юных сплетников были столь оторванными от действительности, что не вызывали доверия ни у кого, даже у одноклассников. Но это не останавливало, а только подогревало соревнование в злословии.
И только Рита Зотова – известная сплетница – на удивление была безразлична к происходящему. В обсуждениях поступка физрука демонстративно не участвовала, а когда ее просили поделиться своим мнением, отвечала: «Вам делать нечего? Лучше бы к экзаменам готовились!» От нее быстро отстали, удивленно пожав плечами. Только Валера Гусев понимающе смотрел на Риту и таинственно улыбался.
Глава 9
Театр абсурда
А вот камера оказалась точно такой, как показывают в кино: тесная мрачная, с узким зарешеченным окошком под потолком, и, к счастью, пустая, хоть и рассчитанная на двоих арестантов. Когда за спиной лязгнула затворами железная дверь, Вадим окинул взглядом свое временное убежище и тяжело вздохнул. И как не верить после этого в пословицу «от сумы и от тюрьмы не зарекайся»?
Растянувшись на жестких нарах и уставив немигающий взгляд в потолок, он постарался собраться с мыслями. Не зря он всю жизнь недолюбливал отличников. Было в этих занудах и зубрилах что-то искусственное, ненатуральное. Вот как пластмассовые куклы в детском магазине: очень похожи на людей, разодетых в яркие нарядные одежки, улыбающихся пластмассовыми улыбками, но ведь не люди. Нелюди…
Не ожидал он такой гнусности от тихони Меликовой. И никто бы на его месте не ожидал. Но ведь случилось, и теперь придется ждать, когда Воскобойников во всем разберется. А в том, что недружелюбный следователь разберется Вадим, не сомневался. Поэтому мысленно настроился перетерпеть эти сорок восемь часов. За это время Михаил Николаевич еще раз поговорит с Лизой, поднажмет на нее, и та признается в своей глупой лжи, не может не признаться, заберет свое заявление, и его отпустят.
За зарешеченным окошком медленно текла майская светлая ночь, но сон к Вадиму не приходил. Уж слишком густым был круговорот мыслей в его голове. Его то кидало в сторону размышлений о природе человеческой подлости, то он начинал представлять, как его встретят на работе после всего случившегося, то тревожился за мать и ее больное сердце. В конце концов он усилием воли заставил себя переключиться на фантазии о будущей счастливой семейной жизни.
Он представлял себе Оленьку в белом свадебном платье, воздушные складки фаты обрамляют ее прекрасное лицо, нежные губы улыбаются прелестной, немного застенчивой улыбкой, а в глазах светится такое счастье, что на душе у Вадима невольно теплеет. Он постарался себя уверить в том, что Оля и мама – вот два самых главных человека в его жизни, а остальное, даже любимая работа, вещи второстепенные. Переживем, все неприятности мы переживем, если будем вместе!
В течение двух последующих суток к следователю его не вызывали, хотя он ждал этого каждую секунду. Ну сколько надо времени, чтобы разоблачить явную ложь?! Его кормили какой-то казенной гадостью, но вкуса еды Вадим не чувствовал. Чтобы пережить мучительное ожидание, он мечтал, мечтал о будущем.
Нет, шумную свадьбу в ресторане они устраивать не будут, а поедут вместо этого сразу после ЗАГСа в свадебное путешествие на теплое море, а лучше на маленький необитаемый остров. Бескрайнее море вокруг, жаркое солнце, и они вдвоем… Когда-нибудь у них появятся дети, и дом наполнится звонким ребячьим смехом и топотом маленьких ножек по паркету. А его мама с удовольствием будет возиться с внуками, позабыв про свои болезни.
Подходили к концу сорок восемь часов, наполняя душу нетерпением. Вадим насторожился, когда лязгнул замок в двери и голос надзирателя дежурно произнес: «Логинов, на выход!». Молнией сверкнула в голове мысль: «Ну, наконец-то разобрались!». Он был уверен, что следователь вызывает его, чтобы извиниться за допущенные неудобства и отпустить с богом из этих мрачных стен. Сразу обострились все чувства: он ощутил, как затекли мышцы от вынужденного заточения, лишенные привычных нагрузок, даже засосало под ложечкой от голода. Он почти ничего не ел эти дни, просто не мог в себя впихнуть тюремную еду.
Войдя в допросную, Вадим сел за стол. Следователя еще не было. От нетерпения трудно было сидеть на месте, на жестком стуле и он постукивал пальцами по столешнице. Наконец вошел Воскобойников и с непроницаемым лицом уселся напротив задержанного.
– Здравствуйте, Михаил Николаевич, – поздоровался Логинов, с надеждой заглядывая в глаза следователя.
– И вам не хворать, – буркнул в ответ Воскобойников, копаясь в папке с какими-то бумагами.
– Какие новости?
– Могу сообщить вам, гражданин Логинов, что суд избрал для вас меру пресечения в виде ареста на ближайшие два месяца.
– Что?.. – Вадим остолбенел от неожиданности. – Какой арест? Я думал вы во всем разобрались…
– А мы разобрались, Вадим Андреевич, разобрались.
– Но я же ни в чем не виноват.
– Тогда как вы объясните это? – следователь вытащил из папки пачку каких-то фотографий и бросил их на стол перед Вадимом. Фотографии рассыпались веером, и на каждой из них была запечатлена Лиза Меликова с распущенными волосами и в неглиже. – Это мы нашли у вас в квартире при обыске.
Холодный испытующий взгляд пригвоздил Вадима к столу. Руки сами потянулись к глянцевым блестящим фотографиям. Юная модель на них казалась невероятно скованной в нелепых позах. Да и весь набор снимков напоминал жалкую попытку бездарного фотографа создать нечто красивое и эротическое.
– Как у меня в квартире?..
– Так. Конверты с этими фотографиями были обнаружены у вас в столе и в книжном шкафу. Как вы это можете объяснить?
– …Никак, – растерянно пробормотал Вадим, механически складывая фотографии аккуратной стопкой, – я впервые вижу эти снимки.
– Я так и думал, что вы уйдете в отказ! – холодно усмехнулся Воскобойников и убрал снимки в папку с документами. – А зря. Глупо отпираться, Логинов, когда все улики против вас. Только время затягиваете.
Михаил Николаевич встал и, привычным жестом подхватив папку подмышку, направился к двери. На пороге задержался и произнес уже более мягким голосом:
– Вот вам мой совет, Логинов: не отказывайтесь от адвоката.
Вадим вздрогнул всем телом, когда за следователем с хищным лязгом захлопнулась железная дверь.
***
Спектакль в театре абсурда продолжался. На следующий день к Вадиму пришел полагающийся ему по закону бесплатный адвокат. Сразу стало ясно, что толку от этого защитника не будет никакого, уж больно нелепо, даже комично тот выглядел: пожилой лысоватый мужчина с внешностью запойного алкоголика в потертом старомодном костюме и галстуке – бабочке. Как будто этот галстук мог отвлечь внимание окружающих от красного с синюшными прожилками носа и отечных припухших век над сонными маленькими глазками. Вадим даже подумал, разглядывая адвоката, что кто-то нанял безработного спивающегося актера и нарядил его в костюм для театральной постановки. Но выбора не было. Сейчас только этот странный человек с вычурным, тоже как из дурной пьесы, именем Викентий Аристархович имел возможность связать его, Вадима, с близкими ему людьми.
– Ну-с, уважаемый, – начал беседу с подследственным адвокат, доставая из видавшего виды «дипломата» дешевый блокнот и шариковую ручку с таким видом, будто это были записная книжка в обложке из натуральной кожи с золотым обрезом и «Паркер» с золотым пером. – Я познакомился с вашим делом и готов биться за смягчение наказания аки лев.
– Не надо биться, Викентий Аристархович, – ошарашил адвоката Вадим, – я ни в чем не виноват. Сможете мне устроить свидание с моей невестой? Ее зовут Ольга Кротова. Это очень важно. Я вас очень прошу.
– Ну, не знаю, не знаю, это будет сложно устроить, – закачал головой с обширной лысиной государственный защитник. – Может лучше с вашими кровными родственниками, матерью или отцом, например? Поверьте моему опыту, Вадим Андреевич, обычно от невест бывает много пустых эмоций и мало толку.
– Оля не такая. Поймите, мне очень важно встретиться с ней и поговорить. А маму нельзя беспокоить, у нее больное сердце.
– Ох, ох, больное сердце – это серьезно, по себе знаю, – посочувствовал Викентий Аристархович.
– Я должен поговорить с Олей, чтобы она была рядом с мамой, не бросала ее, пока я тут… – он окинул тоскливым взглядом очередную комнату-коробку, предназначенную для встреч арестованных с адвокатами и следователями, – прохлаждаюсь. Ведь вы сможете это организовать?
Адвокат смерил подзащитного странным жалобным взглядом и кивнул:
– Хорошо, я постараюсь. А потом мы все-таки разработаем план защиты.
***
Вадим сидел за столом и ждал встречи с адвокатом, но время шло, а комната с зарешеченным окном и одиноким столом по середине оставалась пуста.
Время… Вадим заметил, что за тюремными стенами время течет совсем не так, как на свободе. Его поток, попав сюда, не только резко замедляется, как в запруде, но и меняет направление, то вдруг поворачивая назад, и тогда он, Вадим, начинает тонуть в воспоминаниях, то вдруг закручивается в водоворот «а если бы…» – бесконечные размышления о возможном.
Дверь распахнулась и в комнату вошла Оля. От неожиданности Вадим вскочил со своего стула, беспомощно лязгнув наручником на левой руке, пристегнутым к скобе в крышке стола.
– Оля!
– На место! – рявкнул надзиратель, словно отдавал команду дрессированной собаке.
Вадим сел, во все глаза глядя на неожиданного визитера. Не подвел Викентий Аристархович! Оля медленно подошла и села напротив. Как же ему хотелось обнять ее, прижать к себе так, чтобы почувствовать всем своим существом, как бьется ее сердечко, покрыть поцелуями нежное личико, утонуть в печальном взгляде любимых глаз. Но он только нерешительно протянул свободную от наручника руку.
Оля опустила глаза и спрятала свои руки под столом.
– Здравствуй, Вадим, – произнесла тихо, как будто каждое слово давалось ей с трудом.
– Здравствуй, Оленька. Как ты, как мама? Я за вас очень переживаю.
– Ничего, держимся. Как ты?
От ускользающего взгляда, от отчетливого холодка в голосе, от безликости дежурной фразы по спине его пробежала волна мурашек. Он ждал этой встречи, как утопающий ждет глотка живительного воздуха. А теперь растерялся. Что-то было не так. Любимая девушка показалась какой-то скованной и закрытой. Хотя, чему ж тут удивляться? Любой нормальный человек, впервые попав в эти стены, пройдя несколько десятков шагов по этим коридорам, почувствует себя неуютно, скованно. Вот и Оля…
– Оленька, милая, мне нужна твоя помощь, – заговорил он быстро, стараясь скорей донести до нее самое важное на сегодняшний день. Девушка подняла на него удивленные глаза. – Мне нужен хороший адвокат. Я знаю, что это стоит немалых денег, придется влезать в долги, но я же все верну, как только выберусь отсюда.