Вокруг себя был никто

Взрыв иракского атомного реактора – одна из операций отдела. Информация о его участии в ней просочилась в печать и вызвала взрыв, почти равный по силе уничтожившему реактор. Эскадрилья «Фантомов», якобы разрушившая реактор, была послана только для отвода глаз. Чтобы причинить такого рода повреждения, реактор должны были отбомбить несколько десятков эскадрилий.

Бочки с вином из первого каземата срочно убрали, вход в подземелье сначала загородили толстенной дверью, а потом и вовсе замуровали. Впрочем, о необычном влиянии реховотской крепости на человеческую психику местным жителям было известно давно. И не только местным – Хаим Вейцман намеренно расположил свой институт именно в Реховоте.

– Немного света разгоняет много тьмы, – любил повторять первый президент Израиля. Светом он называл науку, а тьмой, само собой разумеется, остатки диких суеверий. Психометрия, по мнению знаменитого ученого, также относилась к разряду суеверий.

– Пока я жив, – говаривал Вейцман, – в Реховоте не откроется ни одна психометрическая школа.

Свой дом, роскошный особняк с бассейном, Вейцман выстроил прямо возле развалин восточной башни. Крепость сыграла с президентом свою игру: начав постройку усадьбы фактически одним из руководителей еврейского ишува, он праздновал новоселье уже президентом, обладателем звучного титула, прикрывающего пост, лишенный всякой реальной власти и специально придуманного для этой цели соперником Вейцмана – Давидом Бен-Гурионом. Будучи отстраненным от политической деятельности, Вейцман вскоре умер, и спустя несколько лет неподалеку от его могилы открылась большая школа психометристов.

История крепости закончилась в 1811 году, когда правитель Египта Мухаммад Али безжалостно истребил ее мамлюкский гарнизон, а саму крепость стер с лица земли. Дело это оказалось вовсе не простым: если на осаду и штурм ушло несколько месяцев, то разрушение заняло три десятка лет. Жители окрестных деревень, охваченные мистическим ужасом, наотрез отказались принимать участие в сломе, и Мухаммаду Али пришлось завезти менее суеверных суданских арабов. Рабочие приехали с семьями, плотно уселись на выделенной земле и после окончания работ остались в Палестине, казалось бы, навсегда. Их деревню назвали Бар-Ясин, то есть, «не боящиеся», «смельчаки». К середине двадцатого века в ней насчитывалось около двух тысяч человек.

Рабочие быстро снесли стены первого и второго двора, но гигантские башни цитадели словно смеялись над человеческими усилиями, не реагируя на солидные дозы динамита. Разрушать их пришлось с верхушки, выламывая, выдалбливая каждый камешек. Первую башню, называемую Грибом из-за того, что ее вершину венчала куполообразная надстройка, издали походившая на шляпку гриба, ломали восемнадцать лет и добрались до основания только в одиннадцатого февраля 1829 года. Раздосадованный столь низкими темпами, наместник пригласил французского инженера. Под его руководством началась работа по разрушению главной башни цитадели, именуемой Слоном. Последний камень из ее фундамента выломали 29 января 1837 года. К тому времени арабские помощники француза уверились в собственных силах и последнюю башню цитадели уничтожали уже без него. Работу завершили 15 июля 1841 года, и эта дата может считаться официальным концом реховотской крепости.

Образовавшуюся щебенку Мухаммад Али хотел использовать для прокладки дорог, но местное население категорически воспротивилось. Шейхи деревень направили в Стамбул специальную делегацию с просьбой огородить их земли от какого-то ни было соприкосновения с останками проклятого места. Султан делегацию не принял, но великий визирь долго беседовал с посланниками и в конце беседы выдал им охранный фирман.

Мухаммаду Али пришлось долго искать место для вывоза обломков. В конце концов, их рассыпали ровным слоем вдоль берега моря, за пределами поселений. Песок быстро поглотил добычу, и через несколько лет на берегу осталась только возвышенность, в ясную погоду хорошо видная из Яффо. Со временем население Палестины увеличивалось, но приближаться к этому месту никто не желал. На протяжении шестидесяти лет оно оставалось пустынным. Только ядовитые змеи шуршали по горячему песку, и голодные чайки, пролетая в сторону порта Яффо, горько кричали над барханами. В 1908 году ничего не подозревавшие евреи купили холм и выстроили на нем город, назвав его Тель-Авив – холм весны.

Жители Бар-Ясин слыли головорезами, и, словно пытаясь оправдать название деревни, частенько тревожили еврейские поселения лихими набегами. Особенной доблестью считалось похищение молоденьких девушек и девочек, зрелые еврейки арабов не привлекали. Удачливый охотник устраивал пир и на неделю запирался с пленницей в своем доме. Еду приносили друзья, они же караулили вокруг дома, на случай, если пленнице вздумается прервать поток ласк. Невольница редко дотягивала до конца недели, если же, паче чаяния насильника, бедняжка выживала, ее немедленно переправляли в Судан и продавали в служанки. Над незадачливым кавалером потешалась вся деревня, и его шансы жениться на достойной арабской девушке резко падали.

Делом чести похитителя было закончить неделю задолго раньше срока и выставить на рассмотрение старейшин бездыханное тело. Старейшины внимательно разглядывали труп, и горе, горе кавалеру, если осмотр устанавливал, что смерть не произошла естественным путем. Евреечка должна была умереть только определенным образом, причем без вмешательства чужеродных предметов. Нарушивший закон изгонялся из деревни, его родители сжигали ворота своего дома и, посыпав голову пеплом, справляли по нарушителю поминки, как по мертвому. Впрочем, за всю историю Бар-Ясин таких «негодяев» набралось всего около двух десятков.

В 1949 году бригада еврейской самообороны Тель-Авива атаковала деревню. Операция тщательно планировалась, но прошла еще более гладко, чем задумывалась – «смельчаки» разбежались без единого выстрела. Командир бригады приказал жителям в течение получаса покинуть дома, а старейшинам собраться возле мечети.

– Мы повинуемся только приказам Аллаха благословенного, – усмехаясь в бороду, ответил шейх деревни. Он был уверен, что евреи способны лишь на пустые угрозы.

Через полчаса бойцы бригады вытащили из мечети имама с десятком правоверных и, отведя на безопасное расстояние, взорвали минарет. Спустя двадцать минут все население деревни собралось на площади перед мечетью.

– Ваша деревня прекращает свое существование, – объявил командир. – Ровно в три часа мы начинаем взрывать дома. Кто не успеет уйти, пусть пеняет на себя.

На площади поднялся страшный шум. Заголосили женщины, заплакали дети, угрожающе замахали палками старейшины. Командир бригады снова поднес рупор к губам.

– Два года назад у меня исчезла сестра, совсем еще ребенок. Я сразу понял, чьих рук это дело, и помчался в вашу деревню. Ты помнишь меня, старик?

Шейх деревни внимательно посмотрел на командира.

– Да, еврейская собака. Шлюха, которую ты называешь сестрой, подохла на второй день. А на твои деньги я подарил мечети новые молитвенные коврики.

Дальнейшие поступки командира вызвали волну возмущения не только передового человечества, но и прогрессивной еврейской общественности. Но как бы громко ни звучали ноты протеста, они не смогли поднять из развалин Бар-Ясин и оживить двадцать расстрелянных старейшин. Остальные жители деревни в страхе рассеялись по всей Палестине и обильно приукрашенными рассказами о зверствах сионистов, положили началу массовому бегству арабов из Эрец-Исраэль. Спустя сто пятьдесят лет крепость сумела отомстить своим разрушителям.

Начиная с середины тринадцатого века и до 1811 года в Реховоте стоял мамлюкский гарнизон. Мамлюками называли воинов, которые в детском возрасте попадали в рабство и доставлялись купцами-работорговцами в Египет. Здесь они обращались в ислам, а затем в специальной военной школе получали образование и блестящую военную подготовку. Среди мамлюков можно было встретить воинов самых различных народностей – курдов, тюрков, туркмен, выходцев с Кавказа (последних в Египте называли черкесами, хотя в их число входили грузины, абхазцы, и представители других горских народов). Отдельную группу составляли чеченцы, многие из которых сами продавали себя в рабство, чтобы попасть в мамлюкские военные школы.

Обретая в конце обучения свободу, мамлюки оставались на всю жизнь преданными своему бывшему хозяину. Самые одаренные из них становились военачальниками-эмирами и уже сами владели рабами-мамлюками. Больше половины эмиров составляли чеченцы. Как правило, из их числа выдвигался султан – повелитель Египта.

Мамлюкская гвардия существовала еще при последних Аюбидах, незадачливых потомков Салах ад-Дина. Именно она положила конец правлению одряхлевшей династии, захватив в 1250 году власть в государстве. Первое время султаны избирались «демократическим» путем – голосованием высших эмиров, позже власть чаще всего оказывалась в руках у лидеров наиболее сильной группировки мамлюкской знати.

Огнестрельное оружие у мамлюков развития не получило: мамлюкские воины считали ниже своего достоинства убивать на расстоянии. За что и поплатились – в начале XVI века Египет был завоеван турками, которые не брезговали пороховыми пушками и наголову разгромили гордых мамлюков. Остатки войска бежали в Палестину и обосновались в реховотской крепости, превратив захолустный гарнизон в штаб-квартиру эмира.

С началом египетской кампании Наполеона среди мамлюков вспыхнули угасшие было, надежды. Посланник будущего императора, генерал Луи де Кафарелли по прозвищу «Генерал Деревянная Нога» тайно посетил реховотскую крепость и заключил с мамлюками военный союз. Спустя два месяца после начала осады Акко французскими войсками, армия мамлюков двинулась им на помощь.

Кафарелли был из итальянцев, верой и правдой служивших Наполеону. Со своими солдатами он показал чудеса храбрости во время боев с русской армией Суворова, потерял ногу и ходил на деревянном протезе. В Палестине ему повезло меньше: взять Акко, даже с помощью мамлюков, наполеоновским войскам не удалось, а самому Кафарелли в бою отрубили руку, и он скончался от гангрены.

Мамлюки вернулись в Реховот, султан сделал вид, будто прощает неверных подданных, и все, казалось бы, потекло по-прежнему. Но как только выяснилось, что будущий враг императора не Турция, а Россия, султан отдал приказ расправиться с изменниками.

Сразу после высадки армии Мухаммада Али в Яффском порту к нему начали стекаться отряды добровольцев. Пришли, закутанные в черное, бедуины-следопыты, ведя на поводу беговых верблюдов. Приплыла целая флотилия рыбацких фелюг из-под Аскалуна. Прискакали на маленьких мохнатых лошадках друзы с горы Кармель. Командиры ополчения потребовали поголовного истребления мамлюков: мужчин, женщин и детей.

– Во имя Аллаха благословенного! – удивился Мухаммад Али. – А вас-то они чем допекли?

Командиры заговорили одновременно. Резкие движения их рук напоминали сабельные удары, а голоса то и дело срывались на фальцет. Трудно поверить, будто Мухаммад Али слышал об этом впервые, но рыба сама приплыла в сеть, и турок удивленно цокал языком, закатывал глаза и сурово морщил брови.

– Какой ужас, какой ужас! – несколько раз повторил Мухаммад и властным жестом прекратил беседу.

– Вы пойдете со мной, – сказал он, грозно устремляя взор вдаль, туда, где за густой пеленой облаков возвышались башни реховотской крепости. – И я обещаю выполнить вашу просьбу.

Командиры склонились в благодарном поклоне и, чуть-чуть подталкиваемые янычарами, быстро покинули шатер.

Законы шариата мамлюки выполняли ревностно, куда истовее арабов и турок. Нет ничего хуже отпущенного раба: став господином, он постоянно пытается доказать подлинность перевоплощения. Но языческое прошлое быстро не уходит; помимо общемусульманских правил у мамлюков остались некоторые привезенные с Кавказа обычаи. Они как бы дополняли указания Магомета, но на чеченский лад.

После завершения каждого мамлюкского праздника жители соседних деревень хоронили убитых. Сотни лет человеческих жертвоприношений крепко засели в подкорке, проникнув, возможно, и в крутые спирали генов. Жалобы в Стамбул действия не оказывали – до поры до времени связываться с мамлюками султан не хотел. За два с лишним столетия мамлюкского присутствия в Палестине под жертвенными клинками погибли тысячи, если не десятки тысяч[1]. И вот долгожданный момент расплаты наступил.

Первый двор крепости пушки Мухаммада Али раскрошили за неделю, второй – за шесть дней. Мамлюки отвечали отчаянными ночными вылазками, отрезая от армейской туши по солидному кровоточащему ломтю. На третью неделю Мухаммад Али прекратил штурм и, превратив половину солдат в землекопов, за три дня окружил крепость огромным земляным валом. Всю ночь на вершине вала полыхали костры, и вылазкам мамлюков пришел конец.

Турки закатили пушки на вал и принялись за цитадель. Через сутки беспрерывной канонады у артиллеристов опустились руки. Ядра отскакивали от черных стен цитадели, словно камешки, оставляя на шершавой поверхности блоков едва заметные полоски. Мамлюки презрительно трубили в рога и каждые два часа вешали на «бивнях» восточной башни пленников, захваченных во время ночных вылазок.

На следующий день, перегруппировав артиллерию, Мухаммад Али начал обстрел этой башни. Сотни орудий без устали палили в ее основание, канонаду слышали даже в Яффо. Тела повешенных непрерывно подрагивали, клубы порохового дыма сносило восточным ветром на палатки янычар, охранявших главнокомандующего, покрывая их густым слоем сажи. К вечеру пушечные стволы раскалились настолько, что обстрел пришлось прекратить. Тщательный осмотр башни в подзорные трубы принес весьма неутешительные результаты – в ее черных стенах не появилось даже намека на трещину.

Ночью, когда орудия остыли, турки сменили тактику. Вместо ядер пушки зарядили зажигательными снарядами, и, повернув жерла на максимальный угол, приступили к своей страшной работе. Лишь немногие снаряды перелетали через тридцатиметровые стены цитадели, большинство разбивались о зубцы. По черным блокам потекли огненные реки, и вскоре на валу стало трудно дышать. Но и в цитадели было не легче; падая на узкие улочки внутреннего двора, переполненные телегами со скарбом, снаряды превращали спящих под ними жен и детей мамлюков в пылающие факелы.

Утром ворота цитадели распахнулись, и оттуда поползла длинная вереница телег – рассчитывая на милосердие Мухаммада Али, мамлюки отправили из пылающей крепости свои семьи. Обоз перебрался через вал и, ожидая решения своей судьбы, замер перед палатками янычар. Главнокомандующий срочно вызвал к себе командиров ополчения:

– Вот он, ваш час. Делайте с ними, что хотите.

Пришли, закутанные в черное, бедуины-следопыты, ведя на поводу беговых верблюдов. Подтянулись пропахшие морем аскалунские рыбаки. Прискакали на маленьких мохнатых лошадках друзы. Мухаммад Али вышел из шатра, небрежно взмахнул платком и вернулся к столу, допивать утренний кофе.

Через два часа растерзанные тела начали укладывать вдоль вала, со стороны, обращенной к цитадели. Завершив первый круг, приступили ко второму, а за ним – к третьему. На середине четвертого ворота распахнулись, и мамлюки бросились в атаку. Они бежали молча, обнаженные по пояс, не рассчитывая вернуться живыми.

Удар был страшен, прорвав строй турецких войск, мамлюки устремились к шатру главнокомандующего. Их встретили янычары. Мухаммад Али сквозь распахнутый полог шатра наблюдал за битвой. Он был уверен в своей гвардии. И не ошибся.

Цитадель горела еще неделю. Стоявшие наготове пушки выщелкивали картечью последние отряды мамлюков, а спустя десять дней турки взорвали «Царские» ворота и вошли в крепость. Им уже никто не мешал.