Царь, царевич, сапожник, бунтарь

– О-о-о! – уважительно протянул Соломон. – Я вижу, что рассказы о вашей ешиве соответствуют действительности. Поэтому у меня есть к вам одна небольшая просьба.

– Пожалуйста, приложу все усилия, – ответил глава ешивы, прекрасно знавший, что за щедрым пожертвованием всегда следует просьба.

– Мне нужен жених для дочери. Моя Ента скромная, набожная девушка. Не красавица, но пригожая собой. Я даю за ней хорошее приданое и обязуюсь содержать ее и мужа, пока тот не закончит учебу на раввина.

– Вам нужен зять-раввин? – осведомился глава ешивы.

– Да! – воскликнул Соломон. – Я понимаю, что на самого лучшего из учеников не могу рассчитывать, но ведь у вас все парни в конце концов становятся раввинами. Так дайте мне одного из них.

– Ешиботник не вещь, которую я могу передать вам по своей воле, – чуть поморщившись, ответил глава ешивы. – Каждый из них достойный молодой человек со своими понятиями о предстоящей ему жизни и своими желаниями. Раввинами из них становятся далеко не все, а лишь те, кто захочет и сумеет сдать экзамены. Но для этого необходимо находиться в ешиве.

– А разве нельзя учиться дома, а в ешиву приезжать только на сдачу экзаменов? – спросил Соломон. И сразу добавил: – Дорога, разумеется, за мой счет.

– А где вы живете? – уточнил раввин.

– В Бирзуле.

– Где это?

– Двести верст до Одессы, сто до Кишинева. У нас большая еврейская община, есть свитки Торы, раввин, резник – все как полагается.

– А ешива у вас есть?

– Увы, – развел руками Соломон. – Увы.

– Я должен подумать, – сказал глава ешивы. – Оставьте секретарю адрес, где вы остановились, и я пошлю за вами, когда найду ответ.

– Я нигде не остановился, – ответил Соломон. – Я пришел к вам прямо с вокзала. Дома у меня осталась куча неотложных дел, поэтому мне бы очень хотелось получить ответ как можно быстрее. Лучше прямо сейчас.

Он перевел глаза на пачку денег, лежавших на столе между ним и главой ешивы. Его взгляд был более чем красноречивым.

– Я должен подумать, – повторил раввин. – Выпейте чаю.

Соломон налил себе полную чашку, взял кусок пряника и принялся с аппетитом закусывать. Он не завтракал в поезде, а в городе от волнения есть не хотелось. Хотелось поскорей добраться до цели. И вот сейчас, когда она достигнута, голод взял свое.

Он даже не представлял, в какие размышления вверг он главу ешивы. Раввин не переносил людей, воображавших, будто все на свете можно купить. Больше всего тому хотелось вернуть этому купчику деньги и отправить восвояси. Но скамейки! Он давно мечтал о широких скамейках, однако вырвать из скудных средств ешивы даже копейку никак не получалось. И вот деньги пришли, лежали на столе, и ради учения Торы он был обязан обуздать свою раздражительность и попробовать отыскать решение.

Разумеется, никто из учеников ешивы не согласится оставить центр Учения и ради сладкого куска отправиться в забытую всеми Бирзулу. Променять святость, наполняющую ешиву от подвала до застрехи, на сытую жизнь, остаться одному и вместо радости учебы в святом братстве вести беседы с самодовольным тестем-купцом? Нет, это не ученики его ешивы. Не лучшие ученики, это точно, но, может быть, кто-то из середняков или слабых ребят, а такие тоже сидят на скамьях ешивы, согласится на такое предложение?

Раввин стал мысленно пересматривать одного за другим учеников и вдруг вздрогнул от пришедшей в голову мысли. Он понял, что знает, как отыскать выход из положения.

Напротив здания ешивы в одном из почерневших от времени и непогоды неказистых деревянных домиков жил сапожник. Семья его по еврейским меркам была крохотной: он, жена да сынишка. В Вильну они приехали откуда-то из Райсина (Белоруссии), поэтому их не окружал обычный веер близких и дальних родственников.

Работал сапожник в теплые дни на крыльце своего домика, а по ненастным – в сараюшке, пристроенной к дому. Ничем особенным он не отличался, самый обыкновенный «а простер ид», простой еврей. Но к Торе относился с величайшим почтением и сапоги ешиботникам чинил бесплатно.

А сапоги у этих парней протирались с невероятной скоростью. И не только сапоги, но и штаны, и капоты, и даже шляпы. Ну казалось бы, от чего им изнашиваться? Чем еще заняты ешиботники, кроме сидения на лавке?! Ладно еще штаны, но как от перелистывания страниц могут прохудиться подошвы сапог?

Объяснили наши мудрецы в трактате «Брохес» Вавилонского Талмуда, что нечистая сила льнет к изучающим Тору, и трется нещадно об их одежду. Черти, вот кто вне всякой разумной меры дырявил сапоги и капоты ешиботников!

Знал об этом сапожник или нет, уже невозможно установить. В одну из летних сухих ночей в Шнипишках занялся пожар. Дул сильный ветер, и пламя моментально переносилось от дома к дому. Выгорело несколько улиц, огонь остановился только перед зданием ешивы, еще раз показав всем, что святость в этом мире не пустой звук.

Дом сапожника сгорел дотла. Он и жена задохнулись во сне и погибли, а их сын, Залмен, каким-то чудом сумел выскочить. Идти ему было некуда, он сидел на крыльце ешивы и дрожал мелкой дрожью, не в силах отвести глаз от пепелища, ставшего могилой его родителей.

Ешиботники накормили его, попытались успокоить. Спустя час Залмен заснул на одной из свободных кроватей, а руководство ешивы стало думать, как поступить.

– Этого парня нам послали с Небес, – заявил один из раввинов-преподавателей. – Идти ему некуда, значит, мы должны сделать из него ешиботника. Хуже или лучше – увидим. Никто не знает, какими талантами Всевышний наделил Залмена.

На том и порешили. Парня взяла на содержание еврейская община Вильны, и ешива стал ему вторым домом. Он был хорошим, старательным юношей, ладил с товарищами, почтительно относился к преподавателям. Увы, ему не хватало самого главного – способностей к учению.

Залмен очень хотел преуспеть, до слез, до зубовного скрежета. Прилагал большие усилия, с утра напролет сидел над книгами и без стеснения прибегал к помощи других ешиботников.

– Такое усердие не может не принести плодов, – повторяли раввины-преподаватели. – Еще полгода, еще год – и этот юноша нас удивит. Надо дать ему время и оказать всемерную помощь.

Они ошиблись, досточтимые раввины, все до одного, включая главу ешивы. Залмен пыхтел над учением, точно паровоз, разводящий пары, но всех его сил хватало лишь на то, чтобы издать гудок. Ему катастрофически недоставало памяти, сообразительности и образного мышления.

Есть пороги, которые можно преодолеть прилежанием, но есть высоты, куда попадают только с помощью врожденных способностей.

Спустя несколько лет выяснилось, что из Залмена не получится ни ученого, ни раввина, ни даже среднего ешиботника. Любому другому ученику раввины прямо бы растолковали положение дел и порекомендовали искать место вне стен ешивы. Но отношение к Залмену было особенным, этого доброго юношу все успели полюбить. Да и уходить ему было некуда, ешива стала для него всем.

Прежде чем отправить его восвояси, раввинам надо было решить, какую профессию Залман станет осваивать, подыскать того, кто обучит его этой профессии, и найти жилье. Само собой разумеется, что из-за этого решающий разговор с Залменом откладывался и откладывался.

В этот самый момент Всевышний послал Соломона с его предложением.

«Надо отправить Залмена в Бирзулу с планом учебы на раввина, – подумал глава ешивы. – Учиться он будет не один год, успешно заваливая экзамен за экзаменом. За это время тесть привыкнет к зятю, полюбит внуков. Когда выяснится, что раввина из Залмена не получится, он найдет ему применение в своей торговле».

Так Залмен оказался в Бирзуле. Ента родила ему двух замечательных дочек и с величайшим почтением относилась к мужу, будущему раввину, с утра до вечера сидевшему в синагоге над книгами. Раз в полгода он отправлялся в Вильну, с треском заваливал очередной экзамен, получал от главы ешивы благодарственное письмо и с гордостью предъявлял его тестю.

Перед женитьбой Залмену все-таки решились объяснить истинное положение вещей и примерный ход дальнейших событий. Он принял правила предложенной ему игры и тщательно их придерживался.

Увы, жизнь развивалась не так, как предположил глава ешивы. Через четыре года тесть Соломон разорился вчистую и с горя умер, оставив семью без копейки. Сидению Залмена в синагоге пришел конец. Надо было кормить жену и двух маленьких дочек. И тут Залмен вспомнил, что его отец и дед были сапожниками.

Обучение ремеслу прошло незаметно. Он словно восстанавливал хорошо знакомые, но забытые навыки. Все у него получалось, складывалось, клеилось одно к другому. Спустя год Залмен уже неплохо зарабатывал и был по-настоящему счастлив. Только взяв в руки сапожные инструменты, он понял, как страдал, занимаясь не своим делом.

Ешиботный слой слетел с Залмена за пару лет. Недоучившийся раввин превратился в мастерового, засыпающего на уроках Торы и выводящего носом рулады. Глядя на него, никто не мог и представить, что это человек шесть с лишним лет посвятил Талмуду и респонсам. Содержимое перевернутых страниц полностью улетучилось из его головы. Остались лишь истории об ешиботном житье-бытье, которые он со вкусом любил рассказывать за обеденным столом. Больше всего Залмен любил вспоминать летние месяцы.

– На лето мы всей ешивой выезжали в Троки. Деревушка на озере, верстах в двадцати пяти от Вильны. Леса, ежедневные купания, тишина, свежий воздух. Полдня учились, полдня отдыхали. Кто уходил по грибы и ягоды, кто удил рыбу на озере. А я топал в гости к караимам.

Давным-давно какой-то литовский князь завоевал Крым и вывез оттуда пару сотен караимских воинов вместе с семьями. Поселил их в Троках, возле своего замка, и сделал личной охраной. С тех пор караимы и живут в Троках. Наш глава ешивы объяснил, что это еврейская секта, не признающая Устной Торы и Талмуда.

Лет тридцать назад руководители крымской общины обманули русского царя. Наплели, будто они не евреи, а потомки крымских татар, принявших иудаизм. Царь поверил и снял с караимов все ограничения, наложенные на евреев.

Старики в Троках прекрасно знали, кто они. Я брал в руки караимские молитвенники и понимал каждое слово, ведь они были написаны на том же языке, что наши. И правила кошерной готовки еды очень походили. И хоть нас предупреждали ничего караимского в рот не брать, я не слушал. Ел кибины, пирожки такие. С хрустящей золотистой корочкой, нежные – пальчики оближешь! Правда, только с картошкой или с капустой, с мясом оставлял на тарелке.

А вот молодежь в Троках уже начала поговаривать, мол, мы из другой песочницы. У нас в паспортной книжке записано – караимы, а не евреи. Они сами по себе, а мы сами. Н-да, льготы кружат голову крепче водки. Но, в общем, были они теплые, симпатичные люди, гостеприимные и приветливые.

Ах, какую рыбу я с ними ловил в озере Гальва. Вечером ловили, ночью жарили на костре, м-м-м-м – до чего это было вкусно!

Все рассказы за субботним столом реб Залмена неизменно скатывались к разным блюдам, которые ему довелось перепробовать. Несмотря на то что большую часть жизнь он провел в Бирзуле, под сенью южной еврейской кухни, литовские блюда он ставил неизмеримо выше.

– Разве это гефилте фиш?! – с презрением тыкал он вилкой в любовно приготовленное Ентой кушанье. – У нас из рыбы вытаскивали все мясо, делали фарш, а потом начиняли обратно, так, чтобы щука или карп казались целыми. Лепить из фарша котлетки, а потом обматывать их рыбьей кожей – это насмешка над гефилте фиш!

– Тебя никто не заставляет есть, – беззлобно огрызалась Ента, давно изучившая повадки мужа и его постоянные упреки. – Отдай свою порцию детям.

– Лучше передай мне хрен! – восклицал реб Залмен. – Гефилте фиш без хрена, что сапожник без молотка!

Ох, Ента, ах, красавица Ента! Блестящие завитки волос навсегда скрыл платок, черно-угольные глаза потускнели, нежная кожа огрубела, фигура расплылась. Только ямочки на щеках остались прежними.

А Залмен, обильно удобрив рыбу хреном, продолжал рассказывать. Его слушали с неизменным интересом, ведь за пределы Бирзулы ни Ента, ни ее дочки никогда не выезжали.

Когда интересные истории и забавные происшествия подошли к концу, Залмен принялся гулять вместе с семьей по Вильне. Он подробно описывал, как идет по серым булыжникам ее мостовых, покупает у лоточника бейгель, горячий хрустящий бублик, заходит в лавки, читает надписи на вывесках. Память у него была хоть куда, а кроме Вильны и Бирзулы, он нигде не бывал.

За годы совместных трапез Гирш успел основательно познакомиться с Вильной, а уж в Троках он знал чуть ли не каждую улочку.

Как-то раз реб Залмен принес Гиршу крепко поношенные сапоги, к тому же изрядно перепачканные грязью.

– Сделай их побыстрее и получше, – велел он с порога.

Гирш хотел возмутиться, ведь сам реб Залмен строго настрого велел не брать в починку грязную обувь.

– Мы мастеровые, а не прислуга, – наставлял он, укоризненно покачивая пальцем. – Несешь сапоги в починку – изволь их помыть и почистить.

Реб Залмен понял, что хочет сказать ему Гриш, и остановил возмущение тремя словами:

– Это сапоги урядника.

Гирш немедленно освободил верстак и взялся за работу. Когда на следующий день реб Залмен спросил, готов ли заказ жандарма, Гирш вместо ответа поставил перед ним пару сияющих, словно зеркало, сапог. Реб Залмен даже присвистнул от удивления.

– Неужели новые стачал? – спросил он, сминая двумя пальцами хрустящее голенище.

– Нет, обновил старые, – ответил Гирш.

– Не может такого быть, – не поверил реб Залмен. – Воскрешение мертвых доступно только Мошиаху.

Гирш промолчал. Реб Залмен продолжил проверку. Разобравшись, в чем фокус, он улыбнулся ученику.

– Молодец, ничего не скажешь! Золотая работа! Но фармазонщик, ай какой же ты фармазонщик!

Через день в мастерскую пожаловал сам урядник. Вид его выражал довольство и благодушие. Седоватые, тщательно нафабренные усы победно торчали, а глаза сияли, точно осколки штофа. Реб Залмен вился за ним, как овод за жеребцом.

– Кто тут такой справный мастер? – осведомился урядник, с недоверием разглядывая щуплую фигуру Гирша. – Ты, что ли?

– Я, – скромно произнес Гирш, вставая с места.

Власть надо уважать. Этот принцип был им усвоен крепко и не нуждался в напоминании.

– Молодец! – ощерился урядник.

Улыбаться он не умел, да и не собирался этому обучаться. Зачем? Скалить зубы на начальство не положено, а подчиненных, к коим урядник относил все человечество, за исключением стоящих выше его в табеле о рангах, баловать незачем.

– Будешь мне обувку чинить. И семейству моему тоже. Цени!

Он поднял кулак и потряс им. Означало сие движение то ли обещание дать по сопатке, то ли угрозу начистить рыло, если Гирш не будет вести себя смирно. Оно совершенно не соответствовало сущности момента, но в арсенале урядника других жестов попросту не имелось, поэтому надо было довольствоваться тем, что есть.

Разумеется, платить за починку урядник не собирался, а реб Залмену мысль об оплате даже не приходила в голову. Власть нужно улещать и задаривать, это знал каждый еврей в Бирзуле. Впрочем, таким же образом вели себя не только евреи, но и все остальные жители. Хорошие отношения с урядником стоили любых денег, потому что никто не знает, с какой стороны может прийти беда, спасти от которой может только власть.

Видимо, урядник и его семья аккуратно носили обувь, поскольку ни его сапоги, ни туфли его жены и дочерей больше к Гиршу не попадали. А может, реб Залмен просто не рассказывал, кто принес сапоги в починку, дабы самому воспользоваться благодарностью властей предержащих.

Дни складывались в недели, недели выстраивались в месяцы, месяцы собирались в годы, а Гирш, стиснув зубы, ждал, когда ему исполнится восемнадцать. Коротая время до заветного срока, он проводил часы на вокзальной скамейке, рассматривая поезда. Через Бирзулу проходили составы на Киев, Харьков, Одессу, Москву и, разумеется, Петербург. И, хоть внешне вагоны почти не отличались один от другого, воображение Гирша наполняло их разным смыслом, превращая в непохожие сущности.

Ему представлялось, будто люди, едущие в разных поездах, тоже совершенно иные. Он понимал, что это всего лишь игра его воображения, но было так сладко устремляться вслед за ним.

Перед мысленным взором Гирша возникали образы сидящих в купе пассажиров. Он точно знал, чем отличаются девушки, едущие в Москву, от девушек, направляющихся в Харьков. Солидные господа в котелках и пальто с бобровыми воротниками следовали в Петербург, улыбчивые дамы в узких платьях из полосатого ситца спешили в Одессу.

Если бы Гирш мог оказаться в одном из этих поездов, он бы, несомненно, выбрал московское направление. Почему-то Москва влекла его больше других мест, бередя воображение. Ему казалось, что стоит оказаться в этом городе, как все в его жизни начнется по-другому.

Ему сто раз представлялось, как он поднимается в вагон московского экспресса, крепко хватаясь за желтые поручни, садится в купе возле окна и с замиранием сердца следит, как сквозь глубокую синеву подступающего вечера отплывает в сторону и навсегда пропадает постылая Бирзула. А поезд мчит и мчит его через ночь, и только снопы багровых искр из паровозной трубы разрежают беспросветный мрак.

Мечта и тоска иногда способны творить чудеса не только в воображении мечтателя.

В один из дней в мастерскую Гирша зашла Тирца.

– Вот, отец просил передать, – сказала она, положив на стол рогожку, в которой реб Залмен обычно приносил обувь для ремонта. – Посмотришь?

– Хорошо, – ответил Гирш, – закончу ту, что уже начал чинить, и займусь.

– Я пирог испекла, – застенчиво улыбаясь, сказала Тирца, доставая нечто внушительных размеров, завернутое в чистую белую тряпицу. – Яблочный, к чаю. Специально для тебя. Хочешь попробовать?

– Конечно, хочу! – воскликнул Гирш. Его так мало баловали в жизни, что любое неожиданное проявление симпатии трогало до глубины души. – Но почему так много?

– Разве ты не захочешь, чтобы я выпила чай вместе с тобой? – улыбнулась Тирца.

Все в ней было таким милым, домашним, уютным и нравилось Гиршу, от кокетливо повязанного бантика на макушке до носков туфелек, выступающих из-под подола. Его вдруг переполнила теплая нежность, это тепло подступило к горлу, подкатило к глазам и собралось через них предательски устремиться наружу. Комок перекрыл горло, мешая говорить.

Гирш откашлялся и встал раздуть самовар. Тирца принялась разворачивать тряпицу, готовя пирог. Возясь с самоваром, Гирш заметил, что, войдя в мастерскую, Тирца плотно прикрыла за собой дверь. От этого его сердце затрепетало, как птица в силке птицелова.

По закону находиться в комнате с закрытыми дверями могли только супруги. Во всех остальных случаях дверь должна была оставаться открытой или неплотно притворенной. Жест Тирцы означал… ах, да что там говорить, голова у Гирша пошла кругом, тепло прорвало заслоны и хлынуло наружу слезами радости и любви.

Но он сдержал себя, отвернувшись в угол якобы для того, чтобы взять щепок для растопки, и жестко смахнул непрошеные слезы. Московский экспресс с желтыми поручнями раздувал пары у второй платформы вокзала Бирзулы, и Гирш не мог, не имел права ради теплого чувства к Тирце погубить мечту своей жизни.

Чай, очень сладкий, пили с лимоном по рецепту реб Залмена. Пирог был необыкновенно вкусным, или так казалось Гиршу, которого первый раз в жизни угощали специально для него испеченным пирогом.

– Я получила письмо от тети из Одессы, – вдруг сказала Тирца, когда чай был допит. – Вернее, уже из Аргентины. Хочешь послушать?

– Из Аргентины? – навострил уши Гирш. – Как она туда попала?

– О, эта целая история, – улыбнулась Тирца. – Ты не успеешь выполнить дневное задание, отец рассердится. Может, я не стану тебя отвлекать?

– Успею, – заверил ее Гирш. – Рассказывай.

– Моя тетя Мира женщина необычная, – начала Тирца. – Она овдовела в двадцать три года. Ее мужа в порту задавили, что-то упало с борта корабля во время разгрузки. Мира осталась с маленьким ребенком на руках. Она не просто красивая, а очень красивая, поэтому женихов хватало. Но кто сватается к вдове с ребенком? Такие же вдовцы с детьми. Никто из них ей не нравился, пару лет Мира прожила одна, а потом вдруг вышла замуж за парня младше ее на три года. Представляешь, какой поднялся шум, какие пошли пересуды и кривотолки?!

Ты же знаешь наших евреев! Как это мальчик из хорошей семьи берет женщину старше себя да еще с ребенком?! Если у нее нет совести, а у него нет ума, куда смотрели его родители? Почему не вмешался раввин, как он посмел поставить им хупу? Ой-вэй и сплошной вой!

Очень скоро тетя Мира и ее муж Шая – назвать его дядей у меня язык до сих пор не поворачивается – поняли, что оставаться в Одессе невозможно. Слишком много родственников, слишком много разговоров.…

Но куда деться? В России только погромы, а кулаки громил опасней самых острых языков. Двое или трое приятелей Шаи уехали за год до этого в Палестину и писали оттуда жуткие письма. Пугали рассказами о малярии, безработице и бедуинах-разбойниках. В Америку ехать было рискованно, очень многих заворачивали обратно по совершенно непонятным причинам. Оставалось только одно – Аргентина. Но как в нее попасть?

Тетя Мира вместе с мужем пошли в отделение Еврейского колонизационного общества. Австрийский миллионщик барон Морис Гирш решил перевезти евреев России в Аргентину, чтобы спасти от погромов. Выяснилось, что барон платит за все: за билеты на пароход, за питание в дороге, за участок земли на новом месте, за покупку инвентаря и утвари.

Он там строит еврейский город, Мойзесвилль, написала нам тетя Мира. В нем еврейской будет даже полиция. А вокруг барон закупил огромные угодья и дает каждому возможность разводить скот. Шая станет ковбоем, а я буду вести хозяйство на ферме.

И знаешь, что сказал на это мой папа?

– Нетрудно догадаться, – хмыкнул Гирш, прекрасно помнящий, что говорил в таких случаях реб Залмен. – Он сказал, что твоя тетя Мира вместе с дядей Шаей совсем тю-тю.

– Точно. – Тирца хлопнула руками по коленям и тихо засмеялась.

Смех ее был таким нежным и мелодичным, что Гирш готов был слушать его хоть до утра.

– В общем, через несколько месяцев они уехали. Обещали писать, рассказывать о жизни на новом месте. И вот пришло первое письмо. Они действительно поселились на ферме, Шая стал гаучо, а тетя ведет обширное домашнее хозяйство. Ты знаешь, Гирш, я бы все на свете отдала, чтобы туда попасть, чтобы вырваться из этой опостылевшей Бирзулы.

Гирш смотрел на нее, не веря своим ушам. Тирца говорила в точности то же самое, что чувствовал он, о чем сам мечтал.

– Что ты на меня уставился? – усмехнулась Тирца. – Или ты готов провести всю свою жизнь за этим верстаком?

– Нет, конечно нет! – вскричал Гирш. – Я тоже бы хотел уехать в Аргентину!

– Так давай… – начала Тирца, но осеклась, смешалась, покраснела, вскочила с места и, не поднимая глаз, опрометью бросилась наружу.

Он понял, что произошло. Недосказанные слова Тирцы были предложением вместе уехать в Аргентину. Произнося их, Тирца вдруг сообразила, что тем самым предлагает Гиршу жениться на ней, а такое поведение полностью противоречило тому, как должна вести себя добропорядочная еврейская девушка.

Этот разговор взбаламутил Гирша. Теперь все совпадало – и его симпатия к Тирце, и ее желание уехать из Бирзулы, и планы начать новую жизнь в другом месте, и даже матримониальные устремления реб Залмена. Надо было просто сказать «да», и он почти был готов это сделать.

В тот день Гирш засиделся в мастерской дольше обычного. Разговор с Тирцей и размышления после разговора выбили его из рабочей колеи. Руки слушались плохо, и горка обуви, дневной урок, почти не таяла. Он сумел пересилить себя и справиться с заданием, но до постели добрался лишь поздним вечером и заснул, как только щека прикоснулась к подушке.

Очнулся Гирш посреди ночи, словно от толчка. Сев на кровати, он несколько минут растирал грудь, пытаясь отдышаться. Только что виденный сон стоял перед глазами во всех подробностях.

Вернее, не сон, а видение, подобное тем, что нисходило на древних пророков. Он стоял перед облаком светящегося тумана. Было трудно дышать, трудно держаться на ногах. Больше всего хотелось упасть ничком и прикрыть голову руками. Но он знал, что нужно стоять и слушать.

Раздался голос. Он шел из облака. Низкий, густой, пробирающий каждую жилку, сотрясающий каждый сустав. Голос наполнил все тело, как вода наполняет стакан. Дышать стало почти невозможно, Гирш закрыл глаза, пытаясь разобрать, что говорит голос. Слов он не различал, но смысл сам собой стал возникать в его голове.

– Если женишься на Тирце, она забеременеет после первой же ночи. С беременной женой ты не поедешь в Аргентину. Не поедешь и с маленьким ребенком. Вслед за первым ребенком родится второй, за ним третий. Чтобы заработать на хлеб, придется с утра до вечера сидеть в мастерской. Будешь ли ты счастлив? Возможно. Но другим счастьем.