Советско-гвинейская любовь
- -
- 100%
- +
Катер потихоньку разобрали сначала на блестящие детали. А потом и на другие. Рыбу для Гвинеи по-прежнему ловили советские траулеры. Ну и себя тоже не забывали. Такая же примерно картина была и с воздушным флотом. Было и другое. Но речь не об этом.
Мастерство проявления рентгеновской пленки с каждым днем росло. Учебный процесс шел успешно. Пролетело полгода. Работа в рентгеновском кабинете обычно происходит в темноте. Специфика. Только при красном свете. Жарко, кондиционер работает не всегда. Приходится трудиться практически нагишом. Контакт у Александра Васильевича с лаборанткой часто был плотный, и глубокое дыхание у него случалось непроизвольно. Иногда он позволял себе шутя шлепнуть ее по плотной заднице, со смехом.
Какой нормальный мужчина в расцвете лет сможет выдержать присутствие молодой, по-своему красивой и необычной, трущейся возле тебя практически обнаженной девицы? Устоять перед соблазном, не впасть в первородный грех? «Адам не устоял и не раскаялся в содеянном. Христос тоже был во грехе. Говорят, что после снятия с креста у него родилось еще двое детей», – рассуждал Александр Васильевич. Подумал. Но не долго и не мучительно. Условия для любви неплатонической в рентгеновском кабинете были классическими. Темнота дополнительно снимала тормоза.
В апреле они обследовали важную персону – лейтенанта жандармерии – и диагностировали у него рак легкого. Ему тактично сказали о этом. Через два месяца в единственной республиканской газете «Оройя» появился некролог по случаю смерти Мохаммеда Робани. Писалось, что Мохаммед прошел славный путь от рядового жандарма еще при французах, принимал активное участие в революционной борьбе за независимость Гвинеи вместе с Секу Туре, служил революции и дослужился до чина лейтенанта жандармерии. Заболев, поехал в Мекку – поговорить с Аллахом. И Аллах ему сказал, что если захочет, то оставит его на земле. Если нет, возьмет его к себе. Аллах взял его к себе. (Вероятно, на службу). И мы скорбим по поводу ухода от нас Мохаммеда вместе с его шестью женами и 49 детьми. Подпись: группа товарищей.
Вот на этой печальной ноте началась любовь между Александром Васильевичем и его жгучей лаборанткой. Отнюдь не платоническая, бурная, с мощным сексом во всех позициях.
А еще одним толчком послужил представительский концерт в Народном дворце, построенном также Советским Союзом. Весь мужской преподавательский состав с большим нетерпением ждал этого дня. Количество пригласительных билетов было ограничено. Предпочтение отдавалось новеньким. Не обижало себя только посольство.
После торжественной части с восхвалениями Секу Туре и некоторыми второстепенными номерами на сцене появились любимицы президента – десять шоколаднокожих саксофонисток. Фривольно одетые, с золотыми саксофонами, стройные, как статуэтки. Они выдавали такой джаз, который не снился Дюку Эллингтону и Эдди Рознеру вкупе с Луисом Армстронгом. Похоже, всем этим заправлял классный организатор. Да и девки что надо – талантливые. А в заключение – кстати, воспоминание об этом событии передавалось от одного поколения преподавателей другому как замечательная легенда – выступил женский ансамбль танца.
В сопровождающем оркестре – выдающиеся барабанщики. Органично включаются и саксофонистки. Сначала медленное шествие под спокойный барабанный ритм. Ритм постепенно ускоряется, причем через каждые две-три минуты его рисунок меняется. И затем обрушивается лавина звуков – барабанов и саксофонов, как гроза с молнией, как поток тропического дождя. Грациозность движений танцовщиц, следовавших за мелодией и ритмом, завораживала. Это не был топот босых ног. Каждое движение выражало целостную картину – звериная походка, извивы ползущей змеи, битва или страстное любовное свидание. По ходу танца осуществлялся постепенный стриптиз по законам классики. Сверху вниз. Сначала с голов слетели тюрбаны, затем легкие шарфы после танца с ними. Изящно соскользнули с плеч прозрачные накидки. Неуловимыми движениями расстегнуты и отброшены бюстгальтеры. Оставались легкие набедренные повязки, развевающиеся во время танца. Мокрые от пота, сверкающие под софитами шоколадные тела танцовщиц с обнаженной грудью, колыхавшейся в ритме танца, чередование строгого и лихого ритма не оставляли равнодушными ни белых, ни черных. В зале стоял рев вперемешку с аплодисментами. Мужики вскакивали с кресел. Этот танец мог вернуть в строй любого импотента. Было видно, что прежде всего сами исполнительницы получали от танца невероятное удовольствие и наслаждение. Движений откровенно сексуальных не было.
После концерта мужики выходили с лихорадочно блестящими глазами, слегка утомленные. Думается, женская половина зрителей концерта в эту ночь получила все сполна, а может быть, и больше.
В рентгеновском кабинете были идеальные условия для неплатонической любви. Грех не воспользоваться. Свет выключался, над дверьми светилась надпись: «Не входить». Из кабинета оба выходили умиротворенные. На людях вместе не показывались. Презервативами не пользовались. Жена Александра Васильевича, занятая своими делами, конечно, что-то подозревала, но виду не показывала. И это понятно. Когда одесситов спрашивают, кто живет в Одессе, они обычно отвечают: немного русских, немного украинцев, остальные одесситы. Так вот жена Александра Васильевича была одесситкой.
После летних каникул состав рентгенологической службы не поменялся. Любовь возобновилась с прежней силой и даже чаще. Жизнь в очередной раз доказала, что биологической основы для расизма нет. Генетическая несовместимость между расами отсутствует. Наступила беременность, которая успешно развивалась. Черная бестия лаборантка хорошела, загадочно улыбалась. Александр Васильевич слегка мрачнел.
Вызов к консулу на ковер показался Александру Васильевичу несколько неожиданным. Перед ним был положен листок с текстом на французском языке, мелким почерком, сверху вниз, по-арабски. В конце стояла цифра: 800 долларов. Это было заявление родителей или родственников черной бестии. Каждая гвинейская семья, какой бы она ни была бедной, спокойно воспринимала рождение детей, даже незаконных. А тут, кроме ребенка, появилась возможность получить с белого за беременность круглую сумму. На содержание.
Александр Васильевич на дыбы: «Не я автор». После продолжительно-утомительной беседы с консулом консенсус не был достигнут. Вопрос, естественно, перенесли на обсуждение на закрыто-открытом партийном собрании преподавательской группы. Коммунисту Александру Васильевичу вменялось в вину нарушение этических норм в чужой стране. Тот держался стойко. «Клевета, – говорил он. – Никто не видел». Такой же цитаделью предстал перед женой, которая закатила ему сцену ревности, а потом и скупости. Требуемая сумма равнялась двухмесячному заработку. В Гвинее это большие деньги.
Александр оставался непреклонным. Признайся он, последствия семейного скандала могли быть непредсказуемы. Скандальчик, хоть и локальный, разгорался. И тогда мудрым советским консулом-армянином совместно с посольским советом было принято единственно правильное решение: пока у черной бестии не родился коричневый, а может, и с белой кожей мальчик или девочка, депортировать морально неустойчивого коммуниста-одессита на родину. Поторопились немного родственники, да и в будущем могло этой суммой не ограничиться. Была проведена профилактика. Чего только не бывает в дипломатических делах!
Продав все личные вещи вездесущим коробейникам и приобретя взамен двухкассетник и несколько ритуальных масок для сувениров (гвинейские мастера искусно делали маски, скульптурные женские бюсты из черного и красного дерева, неподражаемые изделия из серебра), Александр Васильевич ближайшим рейсом Аэрофлота приземлился в Москве. Через неделю купил «Волгу» и вернулся на ней в родную Одессу. Спустя пару месяцев его вызвали в прокуратуру. Оказывается, бдительные соседи через прокуратуру решили выяснить: откуда у рядового советского врача деньги на зеленую «Волгу». Пришлось объяснить, что досталась она гвинейским потом и малярийной кровью.
Через год вернулись друзья-одесситы медики в отпуск. Естественно, собрались на «точку». Самые заядлые преферансисты. После нескольких рюмок традиционной «Столичной» под закуску из черноморской особым способом приготовленной кефали и другой снеди ударились мужики в воспоминания. Конечно, приступили к Александру Васильевичу с вопросами – расскажи да расскажи…
«Эх, мужики, вам такое и не снилось. Помните, как вы, словно за ниточку привязанные, плелись сзади за «шоколадками» – гвинейками, идущими с тазиками на голове почти в неглиже? А у меня все это было в руках. Ну вот ты, Толя, или ты, Сережа, выдержали бы, когда у вас на рабочем месте такое каждый день? Да еще и грудью горячей сзади наваливается?!»
Ответ был дружным: «Нет, не выдержали бы». Выпили за мужскую солидарность. Вспомнили, как немец ортопед, будучи уже немолодым, отхватил себе прелестную гвинейку, женился и увез ее в Федеративную Германию.
Александр Васильевич стал попивать. Гонял на своей зеленой «Волге» по всему кавказскому побережью безбожно лихо. На одном из крутых горных поворотов Военно-грузинской дороги не справился с управлением…
Вообще, о советско-советской гвинейской любви говорить можно много. Но это как-то похоже на сплетни. Не будем. А если у кого появится интерес, то за столом, с хорошим коньяком – пожалуйста.
Николя Зуманиги
Одиннадцать часов ночи.
В ворота университетской виллы преподавателей-миссионеров в Зерекоре, что в тысяче километров от столицы Гвинеи Конакри, раздался мощный стук. Сторож, молодой парень, как всегда, умотал по девкам. Пришлось мне открывать ворота. Въехал пыльный далеко не новый «мерседес». Из машины устало вышел высокий симпатичный, с крупными чертами лица гвинеец. Вынув мобильный телефон, набрал номер декана медицинского факультета университета «советика» и на чистом русском трехэтажным матом выдал несколько сочных фраз, смысл которых сводился к тому, что он приехал, а его тут никто не встречает! Как так?!. Что за!..
Я от души расхохотался. Приехал преподаватель гистологии из Конакри. Свободная комната для него была готова. По законам гостеприимства, несмотря на позднее время, напоил его чаем, накормил чем бог послал и проводил спать.
Утром декан, окончивший в свое время Волгоградский мединститут и там же ординатуру по хирургии, и генеральный секретарь университета – есть такая должность в университетах Гвинеи (кстати, доктор физико-математических наук, защищался в России) – были на вилле.
Николя Зуманиги, так звали вновь прибывшего, тщательно обследовав место нашего проживания, навел такого шороху, что все тут же зашевелились. В течение дня нам сменили аккумуляторы солнечных батарей, починили замки у дверей, которые, наконец, стали нормально закрываться. Поменяли два водопроводных крана и в спешном порядке начали красить забор. До его приезда три преподавателя-миссионера в течение десяти дней просили администрацию университета исправить все, что не работало. Но просили жантийно (фр. – любезно, вежливо), интеллигентно. И в ответ получали лишь обещания, что завтра все будет сделано.
На следующий день мы присмотрелись друг к другу внимательнее. Ему вспомнить было проще. Оказалось, что в восемьдесят втором году, в свой первый приезд в Гвинею, я преподавал ему в медицинской школе Конакри физиологию. Обрадовались, разговорились. Мне-то запомнить его лицо было гораздо труднее – за три года через нас, преподавателей, прошло около пятисот студентов. Правда, Николя был одним из наиболее блестящих.
В последнее время он работал в республиканском госпитале в Конакри заведующим кардиохирургическим отделением. А гистологию прекрасно знал, поскольку кандидатскую диссертацию по этой теме защитил в Университете Патриса Лумумбы, где был самым выдающимся кружковцем на кафедре гистологии.
Занятия у нас обоих в университете начинались с утра. Пока мы преподавали, бонна готовила нам обед и что-нибудь к ужину. Вечерами появлялось свободное время, когда можно посидеть на веранде, если, конечно, не было дождя, поговорить. Сезон дождей в Зерекоре мог начаться и в феврале, причем даже с градом. Опоясавшая равнину горная гряда Нимба, символ Гвинеи, содержащая примерно шесть-семь наших русских Магниток чистого железа, задерживала тучи, которые обычно к вечеру черной лавиной обрушивались на город и близлежащие деревни. Возможно, благодаря этому здесь вызревали самые ранние в сезоне и самые вкусные ананасы, манго и другие фрукты. Да и народ в этой местности жил работящий.
В один из дней мы заранее купили все, что полагается для вечернего мужского разговора на веранде, благо бонна тоже постаралась и приготовила прекрасных угрей. Неспешная беседа под хорошую закуску располагала к откровенности, и я решился спросить:
– Николя, а как вообще сложилась твоя жизнь?
– О, так если вам интересно, это надо вспоминать издалека, с самого начала.
– Конечно, интересно, давай сначала.
– Ну ладно, – взгляд его стал задумчивым и немного грустным. – Мой отец в молодости служил во французской армии. Был храбрым солдатом, даже участвовал во вьетнамской кампании, когда там были французы. Дослужился до лейтенанта, имел ордена. Благодаря этим заслугам мог бы поселиться в любом уголке Франции. Но единственное, чем он воспользовался, будучи в Европе, нашел красивую грамотную жену-португалку и привез ее в Гвинею. Да отец и сам был далеко не уродом. Посмотрите на меня. Я их третье произведение. Вы же знаете, мулаты всегда неординарны.
– Да уж, месье, противу Менделя не попрешь.
– Согласен, профессор, предлагаю ваше заключение подкрепить рюмкой виски. Благо закуска чудесная, – поддержал Николя.
Основная масса жителей Зерекоре – католики. Поэтому гонений на спиртное здесь нет. Даже налажено производство паленого джина.
– И что же было дальше? – мне не терпелось услышать всю историю.
– А дальше так. После обретения независимости первый президент Гвинеи Секу Туре нуждался в грамотных сподвижниках, и отец организовал службу жандармерии, став первым жандармом республики. По сути это было подразделение опричников при президенте, как во времена Ивана Грозного. Я немного читал историю России. Самые проблемные, порой жестокие, но крайне необходимые задачи решали именно жандармы. Не полиция, не армия. Там и до сих пор служат отборные, хорошо подготовленные ребята.
Я и мои братья получили хорошее школьное образование в частном колледже. Также с нами интенсивно занималась мать. Мог бы поступить сразу в университет на любой факультет, но выбрал медицинскую школу. А учеба там, как вы знаете, была не из легких.
Я дейс твительно хорошо помнил эт у систему. В медшколе Мафори Бангура конкуренция была отчаянной. При десятибалльной системе оценок студенты сражались за каждую десятую балла. Да и было за что. Экзамены часто проходили в присутствии солдат, возможность списывания исключалась. Из ста пятидесяти студентов школы только сорок самых лучших брали сразу на четвертый курс медицинского факультета университета. Остальные доучивались и получали дипломы фельдшеров.
Работать с этими сорока было одно удовольствие – они, как губка, впитывали в себя информацию и вытаскивали из тебя все, что ты знал. Вот бы нам внедрить такую систему обучения! Цены бы не было нашим врачам. А из тех, которых мы учили, вышли классные врачи. Сегодня это заведующие разными отделениями в клиниках Конакри и крупных городах, ведущие специалисты.
Встречая своих бывших студентов через четверть века, всегда интересуюсь: где остальные? О месье, этот работает в Болгарии, этот во Франции, другие в Англии, Америке, Южной Африке. Министр здравоохранения Гвинеи, который узнал меня при встрече, тоже один из тех, лучших.
Мы немного помолчали, вспоминая из общего прошлого каждый свое. Затем Николя продолжил:
– После третьего курса школы меня и еще одного отличника направили на учебу в Москву, в Университет Патриса Лумумбы. Но обучение началось не сразу. Едва мы с другом оказались в Москве, как нас вс тре тили и под черны ру чки с позволения гвинейского посольства отправили в Сибирь. Правда, не в качестве рабов на плантации, а как солдат стройбата – на строительство БАМа, в Усть-Кут.
М-да, Сибирь стала для нас, можно сказать, школой жизни. Кроме того, что пришлось адаптироваться к зиме, научились там класть шпалы, забивать костыли и, главное, общаться с русскими. Некоторые сначала даже думали, что нас сослали в Сибирь за какие-то грехи в Гвинее. Кормили здесь хорошо, а вот дедовщина была. Однажды «старик» решил заставить меня чистить его сапоги. А я не понимал, что такое «деды», «салаги». Отказался. Когда «старик» взбух, я предложил ему выйти поговорить. Тот посмотрел на мою комплекцию и передумал. Всем остальным сказал, что этот негр серьезный. И нас больше не притесняли.
А на Новый год мой авторитет вообще резко поднялся. На праздничном концерте в стройбате я исполнил две песни на французском языке. Без оркестра. После этого все девки Усть-Кута меня просто обожали. И с сексом, и без него. Может, в Усть-Куте даже остались дети моего производства, – Николя улыбнулся своим воспоминаниям, вызывавшим у него теплые чувства. – В общем, я стал популярной звездой. До сих пор с гордостью храню удостоверение солдата стройбата. Кстати, за время пребывания в Сибири мы даже посветлели. Солнца-то там мало. Ну а потом учеба в университете – за все годы у меня не было ни одной четверки. Только «отлично». Ведь в Гвинее нам три года преподавали кандидаты наук, и по советской программе. С первого курса я стал заниматься на кафедре гистологии. Сейчас покажу.
Николя сходил в свою комнату и принес советский учебник гистологии с дарственной надписью: «Лучшему кружковцу кафедры Николя Зуманиги от автора. Завкафедрой… подпись».
– Вот, берегу как реликвию, – он бережно погладил обложку книги.
Стол наш стал пустеть по всем показателям. Восполнить послали гардьена в соседние бутики. Вечером в них обычно шла бойкая торговля съестным и напитками, поскольку жара спадала и, соответственно, активность жителей возрастала. Откуда-то слышалась музыка. Молодежь тусовалась на танцплощадках. Иногда до трех-четырех ночи. А утром не поднять. Студенты, те на лекциях с утра досыпают. Гардьен вскоре явился с приличной порцией шашлыка и батареей пива местного гвинейского производства.
Беседа пошла живее.
– До третьего курса я жил в университетском общежитии. Особого надзора за нами не было. Иностранцы. Общежитие-то смешанное. Африканские парни темпераментные, активные в сексуальном отношении. Почти все мои земляки переженились на русских девчонках. Я тоже не избежал этой участи.
Однажды в нашем общежитии появился пожилой грузин, случайно наткнулся на меня. «Слушай, – говорит, – тут моя дочь учится, и какой-то негр ее обрюхатил. Помоги его найти. Зарежу!» «Так сразу-то не найдешь, надо поспрашивать, – говорю ему. – Профинансируй». Тот достал кошелек и отстегнул приличную сумму. Вечером у нас был праздник.
Через два дня он снова пришел, нашел меня. Объясняю ему, что подключил к этому делу своих друзей, но желательно подкрепить бы финансово. Он подкрепил. А в третий раз он что-то заподозрил. В общем, выхода у меня уже не было. Пришел к нему домой с его дочерью, мегрелкой. На геофаке училась. Он меня как увидел, взревел, кричит: «Ну ты и мерзавец! Завтра же в ЗАГС!»
Вот так у меня в Москве оказалось два сына со сложной генетикой. Конечно, переехал жить к ее родителям. Теща меня обожала, пожалуй, больше, чем своих детей. Я был ухожен и вовремя накормлен. Мог полностью отдаваться учебе. Кроме гистологии, стал интенсивно осваивать хирургию. Прошел все этапы, и уже на пятом курсе ассистенты позволяли мне оперировать самостоятельно на брюшной полости и в гинекологии.
На распределение к нам приехал министр. Из трехсот студентов только двоих, меня и киприота, оставили в аспирантуре. Меня – на кафедре гистологии. А через два года я успешно защитился в присутствии двенадцати академиков. Материал у меня был клинический. Гистологические препараты описывал после хирургических операций на легких. Это помогло мне наладить дорожку и в грудную хирургию.
Кто-то пронюхал про мою защиту, стали предлагать уехать в Америку. Но из определенных служб мне показали кулак. Да и хирургией я увлекся. Через пять лет интенсивной хирургической практики мне предложили заведовать хирургическим отделением больницы министерства путей сообщения. А еще через три года стал заведующим хирургией второй кремлевской больницы. Оперировал много и успешно. Однажды в больничной малотиражке даже появилась шутливая заметка про меня под названием: «Негры захватили Кремль».
– Николя, давай рассказ о том, как ты после столь блестящей карьеры оказался в Гвинее, перенесем на завтра, – прервал я его, чувствуя, что в двух словах об этом не расскажешь, а время уже позднее. В восемь у тебя и у меня лекции, не хотелось бы опоздать. На посошок – и баиньки. Да и моросить начинает.
Сказано – сделано.
Следующий день оказался тяжелым, а вечером нас пригласили в гости к двоюродным родственникам Николя. Оказалось, Зуманиги, живущих недалеко от Зерекоре, довольно много – целый клан. Кроме риса с рыбной подливкой, нас угостили редким фруктом соп-соп – это крупные шипастые плоды с белой мякотью, богатой витамином С, – и пальмовой водкой. Так называется напиток из пальмового сока, с градусами. Собирается сок из надреза на вершине пальмы. Затем ему дают слегка забродить. Наподобие русской бражки. Понятно, что после такого угощения не до душещипательных бесед.
Только на третий день мы вновь собрались за вечерним чаем.
– Так как же ты все-таки оказался в родной Гвинее? – вернулся я к прерванной теме.
– О, это целая история с приключениями. К этому времени я в Москве уже хорошо зарабатывал. Двоих детей надо было кормить, содержать. Подрабатывал еще в клинике ЭКО. Придумал методику, по которой у нас рождались только пацаны. По заказу. Без осечек. Конкуренты, конечно, злились. Купил двухкомнатную квартиру. На радость теще и жене.
Но в двухтысячном Гвинею охватила золотая лихорадка, как в Клондайке. А она многих цепляет. Вообще, в Гвинее, кроме мировых запасов бокситов, есть все – полная таблица Менделеева и еще немножко. Алмазные трубки тоже. Двое моих знакомых уговорили меня во время отпуска помочь им как-то вписаться в эту погоню за золотым тельцом. Я сам по натуре тоже авантюрист. Загорелся. Месяц пытался использовать с этой целью связи отца, но он уже отошел от дел, да и постарел.
У гвинейцев существует такая хвастливо-шутливая поговорка: гвинеец – это не национальность. Это профессия. Сидящие в министерствах, у золотого корытца, зарабатывают гораздо больше тех, кто добывает золото в Гвинее. Пошел второй месяц. Деньги моих друзей и большая часть моих собственных улетели на взятки, а лицензию мы так и не получили. Попробуй, возникни! Тут же в тюрьме окажешься. А она в Гвинее ох какая некомфортная.
Короче, к концу второго месяца я все понял. Есть хорошая русская пословица: не знаешь броду – не лезь в воду. Но уж больно заманчивой была идея стать золотопромышленником. В общем, прогорел вместе с друзьями. Потом уже узнал, что я такой не один. Многие теряли в Гвинее крупные деньги на жажде золота и алмазов.
За всем этим времени прошло немало. Возвращаться в Москву стало неудобно. Да и должности мои были уже заняты. Пришлось приспосабливаться в Конакри. Пустили меня сначала дежурантом по экстренной хирургии. А когда я вытащил трех хирургических безнадег, мной заинтересовались, взяли в штат. Стал оперировать все, что умел. Как-то в присутствии главного хирурга госпиталя, профессора, защитившего докторскую в Болгарии, прооперировал зоб, и тот сказал: «Мне нечего тебе дать. Пожалуй, нам всем есть чему у тебя поучиться». После этого в 2005 году под меня организовали кардиохирургическое отделение.
Приходилось ездить в технические командировки в Германию. За оборудованием. Ну и там тоже оперировал. Немцы удивлялись моей оперативной технике и спрашивали, чья это школа. Не верили, что русская.
– А что с женой московской?
– Когда обосновался в Конакри, целый год упрашивал ее приехать. Приехала. Год выдержала, сказала – больше не могу, и уехала. Пришлось перебирать здесь. В конце концов, нашел гвинейскую хохлушку. Окончила Харьковский мединститут. Трое детей.
– Понятно, а с Москвой как?
– С Москвой я связи не теряю. Видите, кафедра гистологии прислала мне по Интернету весь учебный материал, приглашает на работу. Ностальгия, конечно, иногда терзает. Два сына в Москве. Старший поступил на медфакультет в Патриса Лумумбы. Пишет мне по Интернету: «Папа, на какую кафедру не приду, все спрашивают: ты сын Николая Зуманиги? Твой портрет висит среди лучших студентов университета. Ты знаменитый. Почему не приезжаешь в Москву?» Я ему отвечаю: «Сынок, моей славой долго не проживешь. Учись, как я, и ты будешь знаменит».