Двенадцатая ночь, или Что угодно

Сцена 3

Улица. Входят Антонио и Себастиан.

Уходят.

Сцена 4

Сад Оливии. Входят Оливия и Мария.

Вот он идет, графиня. Только вид у него ужасно странный; должно быть, он помешался.

Нет, графиня, он просто улыбается. Но не мешало бы, чтоб кто-нибудь был около вас в случае, если он подойдет. Право, он рехнулся.

Сходи за ним.

Уходит Мария.

И я безумна тоже,

Мария возвращается с Мальволио.

Как поживаешь, Мальволио?

Прелестная графиня! Хе-хе!

Ты улыбаешься? А я позвала тебя по серьезному делу.

По серьезному, графиня? Конечно, я мог бы быть серьезным, так как эти подвязки накрест останавливают и сгущают кровь. Впрочем, что за беда? Если и это приятно чьим-то взорам, я готов повторить правдивую песенку: «Когда я нравлюся одной, то нравлюсь всем само собой!»

Что с тобой, Мальволио? Здоров ли ты?

У меня не черная душа, хоть и желтые чулки. Письмо в моих руках, и повеления должны быть исполнены. Надеюсь, что мне знаком этот прекрасный почерк.

Не лечь ли тебе в постель, Мальволио?

В постель? Да, душа моя, я приду к тебе.

Господь с тобой! Почему это ты улыбаешься и беспрестанно посылаешь воздушные поцелуи?

Как ваше здоровье, Мальволио?

Вам желательно знать? Но разве соловьи отвечают галкам?

Почему это вы так развязно держите себя в присутствии графини?

«Не бойся величия». Так было написано.

Что ты хочешь этим сказать, Мальволио?

«Одни родятся великими…»

Ах!

«Другие достигают величия…»

О чем ты говоришь?

«А иным оно само дается».

Да исцелит тебя Небо!

«Вспомни, кто хвалил твои желтые чулки…»

Твои желтые чулки?

«Кто всегда желал тебя видеть с накрест завязанными подвязками…»

С подвязками накрест?

«Смелей! Ты можешь высоко подняться, лишь пожелай».

Я могу подняться?

«Если же нет, оставайся навсегда жалким слугой».

Это совершенное безумие!

Входит слуга.

Сударыня, молодой человек от графа Орсино пришел снова, и я едва уговорил его подождать. Он ожидает ваших приказаний.

Я к нему выйду.

Уходит слуга.

Милая Мария, позаботься, пожалуйста, об этом человеке. Где мой дядюшка Тоби? Пусть кто-нибудь из моих людей хорошенько за ним присматривает. Ни за что в мире не желала бы я, чтобы с ним случилось какое-нибудь несчастье.

Уходят Оливия и Мария.

Ага! Теперь вам ясно, кто я такой? Не кто-нибудь, а сам сэр Тоби должен обо мне заботиться. Это вполне согласуется с письмом! Она нарочно посылает его ко мне, чтобы я обошелся с ним грубо, как об этом сказано в письме. «Сбрось эту смиренную оболочку, – пишет она, – будь груб с моим родственником, резок со слугами; рассуждай обо всем, как государственный муж; веди себя необычно». И прибавляет затем, что при этом необходимы: серьезное лицо, важная поступь, медленная речь, наподобие вельможи, и тому подобное. Попалась, голубушка! Конечно, это милость богов, и я благодарю их за это. А слова ее, когда она уходила: «Позаботься об этом человеке!» О человеке! Не о Мальволио, не о дворецком, а о человеке! Да, все на это указывает, ни тени сомнения, никаких препятствий, ни одного смутительного или странного обстоятельства. Что тут возразить? Ничто не может стать между мной и пределом моих надежд. Боги, а не я, совершили все это, и их надлежит мне благодарить.

Возвращается Мария с сэром Тоби и Фабианом.

Где он, во имя всего святого? Я заговорю с ним, хотя бы в него вселились все адские силы, хотя бы овладел целый легион бесов.

Вот он! Вот он! Что с вами, сударь? Что с вами, почтеннейший?

Подите прочь – я отпускаю вас. Не мешайте мне наслаждаться моим уединением. Подите прочь!

Прислушайтесь, как гулко говорит в нем лукавый! Не предупреждала ли я вас? Сэр Тоби, графиня просит вас позаботиться о нем.

Ха-ха! В самом деле?

Тише, тише! С ним надо обходиться ласково. Отойдите в сторонку. Что с тобой, Мальволио? Как ты себя чувствуешь? Помни, друг мой, надо бороться с дьяволом: ведь он враг рода человеческого.

Понимаете ли вы, что говорите?

Видите, как он сердится, когда плохо говорят о сатане! Дай Бог, чтобы он не был околдован!

Показать бы его мочу ворожее.

Завтра же утром, непременно. Графиня ни за что на свете не хотела бы его лишиться.

Это еще что, сударыня?

О Господи!

Пожалуйста, замолчи! Надо действовать совсем иначе. Разве вы не видите, что вы его только раздражаете? Оставьте меня с ним наедине.

Не иначе, как ласкою; лукавый зол и не терпит насилия.

Ну, что ты поделываешь, голубок мой? Как поживаешь, мой цыпленочек?

Сударь!

«Поди сюда, Бригитта!» Нет, сударь, важному человеку не пристало играть с сатаной в бабки. Изыди, окаянный!

Заставьте его прочесть молитву, добрейший сэр Тоби, заставьте его помолиться.

Молиться, обезьяна?

Видите, я вам говорила: он и слышать не хочет о божественном.

Чтоб вам всем повеситься! Болваны, ничтожные твари, я не чета вам! Я вам еще покажу!

Уходит.

Возможно ли?

Если бы это представить на сцене, я бы назвал это, пожалуй, неправдоподобной выдумкой.

Душа его отравлена нашей шуткой.

Так не отставайте от него, чтоб шутка наша не выдохлась.

Право, мы его сведем с ума.

Тем спокойнее будет в доме.

Пойдем, свяжем его и посадим в чулан. Племянница моя уже уверена, что он сошел с ума, и мы можем продолжать нашу шутку себе на потеху, а ему на муку до тех пор, пока нам самим не надоест, а тогда можно и сжалиться. Мы поведем дело судебным порядком, а тебе, Мария, выдадим премию за изловление сумасшедших. Но смотрите, смотрите!

Входит сэр Эндрю.

Еще потеха для майского утра!

Вот вам вызов, читайте! Ручаюсь, что уксусу и перцу в нем достаточно.

Неужели он такой острый?

О да, ручаюсь. Прочтите только.

Давай сюда. (Читает.) «Молодой человек! Кто бы ты ни был, ты все-таки собака».

Изящно и храбро!

«Не удивляйся и не изумляйся в душе своей, почему я тебя так называю, ибо я не скажу тебе причину».

Славный крючок! На нет и суда нет.

«Ты приходишь к графине Оливии, и она любезничает с тобой на моих глазах. Но ты лжешь – я тебя вовсе не за это вызываю».

Весьма кратко и поразительно бессмысленно!

«Я подстерегу тебя, когда ты будешь возвращаться домой, и если тебе посчастливится меня убить…»

Славно!

«…то ты убьешь меня, как мерзавец и мошенник».

Лазейку ты себе оставил.

«Прощай, и Господь да помилует одну из наших душ! Он может помиловать и мою, но я надеюсь на лучшее. Итак, берегись! Твой друг, смотря по тому, как ты меня встретишь, или твой заклятый враг – Эндрю Эгьючик». Если это письмо его не взорвет, так его и порохом не сдвинешь с места. Я отдам ему послание.

Вот подходящий случай для этого: он сейчас разговаривает с графиней и скоро выйдет.

Ступай, сэр Эндрю, и подстереги его в уголке сада, как заправский сыщик. Как только завидишь его, обнажи шпагу и окати его потоком ужаснейших ругательств. Часто случается, что как проревешь громовым голосом самую страшную ругань, так прослывешь храбрецом гораздо больше, чем от настоящего дела. Марш!

Ну уж ругаться-то я умею.

Уходит.

Письма я, конечно, не отдам. Судя по манерам этого юноши, он умен и хорошо воспитан, да и посредничество его между Орсино и моей племянницей подтверждает это. Поэтому письмо не испугает его, так как оно глупо как нельзя более, и он сразу же увидит, что оно написано ослом. Вместо этого я устно передам ему вызов, наговорю с три короба о храбрости Эндрю и внушу юноше высокое мнение о его ярости, ловкости и горячности. Он так молод, что поверит всему. Это их обоих так напугает, что они уничтожат друг друга взглядом, как василиски.

Входят Оливия и Виола.

Вот он идет с вашей племянницей. Уйдем отсюда, и, как только они попрощаются, – сразу же вслед за ним!

Тем временем я придумаю самые страшные выражения для вызова.

Уходят сэр Тоби, Фабиан и Мария.

Уходит. Возвращаются сэр Тоби и Фабиан.

Здравствуй, молодой человек!

Здравствуйте, сударь.

Какое бы оружие с тобой ни было, приготовь его. Какого рода оскорбление ты ему нанес, я не знаю, но твой противник, разъяренный и кровожадный, как охотник, ожидает тебя в конце сада. Шпагу наголо! Не мешкай! Твой враг скор, ловок и смертоносен.

Вы ошибаетесь, сударь, я уверен, что у меня ни с кем нет ссоры. Я не могу припомнить, чтобы кому-нибудь нанес обиду.

Уверяю вас, что вы убедитесь в противном, и, если вы хоть сколько-нибудь дорожите своей жизнью, будьте осторожны: на стороне вашего противника все преимущества, какие только могут дать молодость, сила, ловкость и гнев.

Скажите же мне, сударь, кто он?

Он – рыцарь, возведенный в это достоинство прикосновением незазубренного меча на шитом ковре{Один из тех, кто посвящался в рыцари не на поле битвы, а в дворцовой зале, устланной коврами, и не за какие-либо подвиги, а за иные заслуги, иногда за услужливость при дворе или просто за деньги. (Прим. ред.).} – но в поединках он – сущий дьявол; он у тех людей уже разлучил душу с телом, и ярость его в эту минуту так неукротима, что утолить ее могут только предсмертные судороги и могила. Девиз его: «Отдай свою жизнь или бери мою!»

Я вернусь в дом и попрошу у графини провожатых. Я не любитель дуэлей. Я слышал, что есть люди, которые нарочно завязывают ссоры с другими, чтобы испытать их храбрость. Может быть, и он того же десятка?

Нет, сударь, гнев его основан на существенной обиде. Поэтому – готовьтесь! Вы должны принять его вызов. Вы не пойдете в дом, не подравшись со мною, а драться вы можете все равно и с ним. Итак, вперед, или обнажайте сейчас вашу шпагу. Драться вы должны – это решено, или откажитесь навсегда от права носить шпагу.

Это столь же неучтиво, как и странно. Сделайте мне одолжение, спросите у этого рыцаря, чем я его обидел? Если это и случилось, то верно без умысла, по неосторожности.

Извольте! Синьор Фабиан, побудьте с этим господином, пока я не вернусь.

Уходит.

Сударь, вы знаете что-нибудь об этой ссоре?

Я знаю только то, что рыцарь этот очень на вас зол и будет драться не на жизнь, а на смерть. Больше мне ничего неизвестно.

Скажите, пожалуйста, что он за человек?

Наружность его не обещает ничего необыкновенного, но вы на деле узнаете его мужество. Поистине, он самый ловкий, кровожадный и опасный боец во всей Иллирии. Угодно вам пройти к нему? Я попытаюсь помирить вас.

Я был бы вам очень благодарен за это. Я принадлежу к числу тех людей, которые предпочитают иметь дело со священником, чем с рыцарем, и не забочусь о том, считают ли меня храбрым.

Уходят.

Сцена 5

Улица подле сада Оливии. Входят сэр Тоби и сэр Эндрю.

Это, братец, черт, а не человек! Я еще не видывал такого рубаки. Я начал было с ним фехтовать – так, для пробы; но он делает выпады с такой дьявольской быстротой, что никак не увернешься, а при отбое попадает в тебя так же наверняка, как нога касается земли, когда сделаешь шаг. Он был, говорят, фехтмейстером у персидского шаха.

Черт возьми! Я не хочу с ним драться!

Да уж теперь он сам не хочет отступать. Фабиан едва его там удерживает.

Провались он! Если бы я знал, что он такой храбрый и ловкий фехтовальщик, то лучше бы он подох раньше, чем я вызвал его. Уговори его: если он бросит это дело, я подарю ему моего серого жеребца.

Пожалуй, я сделаю ему это предложение. Погоди здесь. Да постарайся выглядеть бодрее. Это кончится без крови и убийства. (В сторону.) А на твоей лошадке я покатаюсь так же, как езжу на тебе самом.

Входят Фабиан и Виола.

(Фабиану.) Он дает свою лошадь за мировую. Я уверил его, что этот молокосос – сам дьявол.

А тот столь же высокого мнения о нашем рыцаре. Он бледен и дрожит, как будто за ним медведь гонится.

Ничего не поделаешь, сударь, он непременно хочет с вами драться, потому что поклялся. Что же касается причины ссоры, так он одумался и видит теперь, что это сущий пустяк. Итак, обнажите шпагу, чтобы дать ему возможность не нарушить своей клятвы; он уверяет, что не причинит вам вреда.

Боже, еще немного, и я признаюсь, какой я мужчина.

Когда заметите, что он разгорячился, то отступайте.

Ну, брат Эндрю, ничего не вышло. Впрочем, он хочет сразиться с тобой только ради чести, так как без этого нельзя обойтись по законам дуэли; но он дал мне свое рыцарское слово, что не причинит тебе вреда. Итак, за дело!

Входит Антонио.

Входят двое приставов.

Уходит с приставами.

Пойди сюда, рыцарь, и ты, Фабиан, тоже. Обменяемся парочкой-другой мудрых изречений.

Уходит.

Бесчестнейший, ничтожный молокосос, более трусливый, чем заяц! Что он бесчестен, это видно из того, что он покинул друга в нужде и отрекся от него. Что же касается его трусости, то спроси о том у Фабиана.

Трус, отъявленнейший из всех трусов!

Черт возьми, догоню и отлуплю его!

Дело! Колоти его, только не обнажай шпаги.

Уж поколочу непременно!

Пойдем посмотрим, чем все это кончится.

Бьюсь об заклад, что все-таки ничего не выйдет.

Уходят.

Акт IV