Укротитель Кроликов. Новая Редакция

– Если каждый год ей новые квартиры покупать, то никаких средств не напасешься! – осадил ее генерал. – И запомни: главное не в том, чтоб карманы набить, а чтоб потом за это в камере не оказаться! Ясно?

– Да ясно, ясно! Мне давно уж все ясно, – проворчала жена.

Остальные силовики одобрительно закивали. В глубине души они считали, что камера – самое подходящее место для большинства здесь собравшихся: и для Гозданкеров и для Храповицких, а может, и еще для кое-кого, повыше. Собравшиеся, со своей стороны, полагали, что генералы и сами в ней будут смотреться весьма органично.

Меня генералы знали еще с журналистских времен, когда сливали мне информацию. Они меня не стеснялись, я был для них почти что свой: работал на олигарха, но сам не воровал, ввиду отсутствия у меня таких возможностей. Три года общего режима, от силы пять.

Мне они тоже нравились. Я любил их манеру выражаться. Слово офицера. Честь мундира. Родина дала приказ. Дай бог им крепкого здоровья, а их наглючим сыновьям – богатых невест, порядочных и беременных.

В провинции на праздники наряжаются так, что лучше бы приходили в домашних халатах: и меньше бы оскорбляли чужое чувство приличия, и не столь заметны были бы последствия постоянного переедания. Не знаю, чем руководствуются толстые тетки за сорок, напяливая на свои обвисшие телеса короткие открытые платья в обтяжку. Возможно, кто-то внушил им, что выпирающий живот, необхватный зад и бока в складку выглядят очень сексуально. Допускаю, что их немолодые мужья сильно возбуждаются от данного зрелища и поэтому надевают к темным костюмам светлые спортивные туфли и белые носки. Но лично мне не кажутся аппетитными даже белые лосины на окороках их откормленных дочек. Я не любитель сала ни в еде, ни в постели.

Впрочем, не обращайте внимания на мое ворчание. После ухода жены я бываю излишне придирчив, так, во всяком случае, уверяет Гоша, у которого я дважды потребовал счет из автосервиса за ремонт машины, вместо того, чтобы просто выдать наличные, как поступал прежде. Чтобы закончить с темой бальных нарядов, замечу, что пристойнее других смотрятся бандиты, которым галстуки и другие вольности не положены по уголовному этикету, и потому они носят джинсы, черные пиджаки и черные водолазки.

Вольность губернской моды давала мне, однако, одно важное преимущество. Не питая любви к официальным мероприятиям, но и не желая вовсе пренебрегать протоколом, я время от времени проделывал один спасительный трюк. Выбрав какой-нибудь экстравагантный пиджак, запоминающегося цвета, и приехав минут на пятнадцать пораньше, я расхаживал в фойе, обнимаясь со всеми подряд и обмениваясь любезностями.

Когда же толпа по звонку устремлялась в зал, Гоша подгонял мне машину к крыльцу, я незаметно выбирался и уезжал. Все помнили, что я был и, наверное, где-то по-прежнему есть. Ну не может же такой яркий мужчина просто взять и куда-то исчезнуть.

Храповицкий, между прочим, тоже опоздал, и тоже намеренно. Он появился в сопровождении трех охранников, что было диковато, поскольку все остальные важные персоны оставили свое сопровождение на улице и нападать друг на друга явно не собирались.

Одет мой начальник был в белый летний костюм от Версаче, белые туфли и черную прозрачную майку, под которой на груди проглядывал огромный золотой крест, усыпанный бриллиантами. На его правой руке красовался массивный браслет, а на мизинце ослепительно сверкало кольцо с бриллиантом в шесть карат. Гости любовались им с нескрываемым восхищением. Аполлон! Ну, чистый Аполлон!

Женщин на официальные мероприятия Храповицкий не брал, дабы не дразнить завистливых чиновников своими молодыми длинноногими любовницами. К тому же его появление с любой из них неизбежно привело бы к истерикам всех остальных.

Он едва начал велеречиво поздравлять Ефима, как толпа заволновалась – появился губернатор, с женой, или, как почтительно именовали ее гости даже за глаза, – «с супругой». Гозданкер, бросив Храповицкого, неуклюже засеменил навстречу монаршей чете.

Губернатору Егору Лисецкому недавно исполнилось пятьдесят три. Это был все еще очень красивый мужчина, синеглазый, с густыми темно-русыми волосами и коротким прямым носом. Он был импозантен, несмотря на некоторую полноту, вынуждавшую его постоянно расстегивать верхнюю пуговицу воротника и сдвигать на грудь галстук.

Его взлет был поздним. В молодости, после окончания авиационного института, он некоторое время работал третьим секретарем райкома комсомола. Но партийная карьера у него не сложилась. Подозрительное коммунистическое начальство упорно считало его проходимцем. Партийное начальство не всегда отличалось умом, но нюхом, надо признать, оно обладало.

Потом он долго, лет пять или шесть учился в аспирантуре, но диссертацию так и не защитил, и осел заведующим лабораторией в политехническом институте, больше благодаря связям, чем знаниям. Подрабатывал извозом на своей «копейке», и, пользуясь привлекательной наружностью, время от времени завязывал мимолетные романы со своими пассажирками на заднем сиденье. На любви он, правда, не зарабатывал, зато и не тратился. Незаурядный экономист проглядывал в нем смолоду.

С наступлением перемен он, как и Ефим, создал кооператив и взялся торговать болгарскими компьютерами, но дело не выгорело. Тут случились первые демократические выборы в первый демократический парламент области, именовавшийся тогда советом депутатов, и Лисецкий, никогда не забывавший о своей неудавшейся партийной карьере, решил еще раз попытать счастье в политике.

В то время о реформах и демократии рассуждали все, хотя никто ничего в них не понимал. Депутатом мог стать любой уличный крикун, тем более, что для победы на выборах в низовые органы за глаза хватало трех сотен голосов. Но Лисецкий проявил осторожность и прибег к проверенному методу. Бывшая подруга по комсомолу, возглавлявшая областной избирательный комитет, провела его по округу, где он был единственным кандидатом.

Коммунисты и демократы набрали в совете примерно равное число голосов и потому никак не могли выбрать председателя. Неделю парламент бурлил и не приступал к работе. Срочно требовался нейтральный кандидат.

По официальной партийной принадлежности Лисецкий, естественно, был коммунистом, иначе бы его не назначили завлабом. Но по тайным убеждениям являлся демократом, ибо романы с малознакомыми женщинами в автомобиле и нажива на скверных компьютерах с коммунистической моралью не согласовывались. А с демократической моралью согласовывалось все что угодно, по причине ее отсутствия.

Все та же подруга, будучи женщиной хитрой и в депутатской среде влиятельной, затеяла многоходовую интригу, убеждая враждующие стороны в том, что именно обаятельный Лисецкий и есть тот кандидат, который устроит всех. Он понимает и тех, и других, не амбициозен, будет искать компромисса; бабник, конечно, но такой ли уж это грех? Ее послушали, и с преимуществом в два голоса Лисецкий стал главой парламента.

Советы не играли тогда заметной роли в жизни области. Всем по-прежнему заправлял обком партии и облисполком. Но после неудачного путча победивший Ельцин изгнал коммунистов из власти. А главой области своим указом назначил Лисецкого, добросовестно доносившего в Москву о коммунистических происках.

Вверенную его попечению область Лисецкий принялся шкурить с азартом, торопясь наверстать упущенное. Отныне даже муха не могла пролететь в его кабинете, чтобы он тут же не потребовал с нее платы за пересечение экстерриториального пространства.

У него была красивая жена, Елена, пятнадцатью годами его моложе, с длинными светлыми волосами и безукоризненными чертами холодного лица. Однажды мне пришлось быть свидетелем визгливого скандала, который она устроила в магазине, где продавщица отказалась порезать ей стограммовый кусок колбасы, с тех пор я не верю в физиогномику.