Александр. Том 4

Глава 5

Князь Роман Багратион вместе с Карамзиным прошли в сопровождении янычар до следующих ворот Топкапы, оказавшихся уже третьими по счёту. Их визит два раза откладывали, и Багратион, положа руку на сердце, устал от Константинополя и мечтал вернуться в Москву. Сегодня наконец Италинский сообщил, что весьма своеобразный аналог аудиенции наконец-то состоится.

Возле ворот их встречал главный евнух, сложивший руки на груди и смотревший на гостей неодобрительно.

– Вы одни из очень немногих иностранцев, которым позволили пройти через Баб-ус-Саадет, или Ворота Блаженства, – проговорил он по-французски. Багратион посмотрел на Карамзина, в этот момент старающегося не пропустить ни слова и не стесняющегося вертеть головой, чтобы всё осмотреть. – Михришах-султан и шехзаде Махмуд ждут вас.

Он первым вошёл на территорию, где располагался гарем, а сопровождающие иностранцев янычары остались возле ворот. Им путь дальше был закрыт.

Багратион молча шёл за евнухом, всё время думая о том, что же он скажет матери султана. Его даже не волновало, что они были первыми иностранцами, удостоенными такой чести. Роман плохо понимал, чего хочет добиться Александр этим визитом, и совсем не понимал, как можно добиться расположения женщины, если он её даже не увидит.

– Здесь действительно растут самшиты, – Багратион вздрогнул и посмотрел на Карамзина, бормотавшего себе под нос. Почувствовав взгляд князя, Николай Михайлович улыбнулся и кивнул на строение, расположенное неподалёку. – Судя по рассказам Италинского, вот это Кафес, тюрьма для шехзаде с особо комфортными условиями. Лично я считаю всё это очень странным. Не нужно тебе столько наследников и потенциальных наследников, сократи количество женщин вокруг себя, это же простейшая логика.

– Нам не понять их, а им не понять нас, – тихо ответил ему Багратион. – Не думаю, что нашего провожатого обрадовал бы настрой его величества, неодобрительно относящегося к неверности. И это учитывая, что жена у него всего одна.

Он замолчал, потому что они приблизились в это время к полностью закрытой беседке, в которой угадывался лишь силуэт находящейся там женщины. Евнух подошёл ближе, чуть отодвинул шёлковую занавеску, что-то сказал, и, услышав ответ, кивнул и отпустил занавеску, повернувшись к гостям.

– Михришах-султан приветствует вас и просит князя Багратиона рассказать, как происходит организация образования в Российской империи. Валиде-султан занимается улучшением образования в Османской империи, и ей хотелось бы сравнить методы и, возможно, что-то взять на вооружение, – произнёс он торжественно, покосившись на подошедшего к ним юношу.

Багратион задумался, проклиная себя в этот момент за то, что никогда особо не интересовался реформами, начатыми его величеством. Но об открытии школ, училищ, а также гимназий для девочек, идущих отдельным пунктом, он был наслышан от Петра, которому, кроме всего прочего, было поручено проследить, чтобы приказы его величества исполнялись, а также выявить возникшие проблемы и по возвращении доложить о них императору. Точнее, это было поручено его жене, но Пётр сомневался, что княгиня будет в состоянии всё исполнить как надо.

Валиде-султан слушала его молча. Лишь иногда занавеска немного отодвигалась, и она через евнуха просила кое-что уточнить.

Когда Багратион закончил говорить, заговорил шехзаде. Что поразило и Романа, и Николая Михайловича, он сначала спросил позволения у Михришах-султан и лишь потом начал выпытывать у Карамзина подробности того, как развивается журналистика в России.

Они пробыли в Шимширлыке около часа, и, когда Карамзин замолчал, Багратион решил, что это всё, такая странная аудиенция закончена. А она была на самом деле очень странной, потому что Роман не был уверен на все сто процентов, что разговаривал, если это можно было так назвать, именно с матерью султана, а не с какой-нибудь служанкой или вообще с самим султаном, решившим развлечься.

Молчание затягивалось, и, переглянувшись с Карамзиным, Багратион уже хотел попрощаться, как вдруг занавеска дрогнула. Евнух наклонился и вдруг отпрянул, а на его лице застыла едва сдерживаемая ярость. Но он молча поклонился и сделал шаг в сторону, а из беседки послышался красивый женский голос.

– Реваз, – князь вздрогнул, услышав своё грузинское имя, и рефлекторно сделал шаг к беседке. – Расскажи мне про горы Кавказа. Я их почти не помню, и мне было бы приятно услышать о них от сына грузинского народа.

Она говорила по-грузински. Очень медленно, словно вспоминала слова, начавшие стираться из её памяти, так долго она не слышала речь своей давно потерянной родины. Князь сначала растерялся, а потом начал рассказывать. Говорил он по-грузински, прекрасно понимая, что сидящей в беседке женщине очень важно, чтобы он говорил с ней именно на этом языке. Когда он закончил описывать то, что невозможно было описать словами, вновь воцарилось молчание. И лишь через минуту раздался голос валиде-султан. На этот раз она говорила по-французски, чтобы больше не было недопонимания с остальными присутствующими на этой странной встрече.

– Благодарю вас, князь Багратион, за то, что навестили меня. Передайте вашему императору, что мне пришёлся по душе его подарок, и я буду помнить о нём до конца моей жизни.

На этот раз её слова точно означали конец аудиенции, и Багратион с Карамзиным поспешили откланяться. Когда они вышли из третьих ворот и могли уже вздохнуть спокойно, Николай Михайлович задумчиво посмотрел на князя и тихо произнёс:

– Сдаётся мне, Роман Иванович, что валиде-султан вовсе не драгоценности, присланные его величеством Александром Павловичем, имела в виду, когда говорила про подарок.

– Не говорите глупостей, Николай Михайлович, – Багратион почувствовал, как его лицо заливает краска, и, наверное, впервые порадовался тому, что кожа у него довольно смуглая и этот румянец не слишком заметен.

– Ну что вы, Роман Иванович, какие же это глу…

Он резко замолчал, не договорив, потому что в этот момент дверь одного из зданий, мимо которого они шли, распахнулась, и оттуда вышел молодой человек. Это был офицер армии Наполеона, на что весьма красноречиво указывал его мундир. Увидев иностранцев, он широко улыбнулся и направился прямо к ним.

– Орас Франсуа Бастьен Себастьяни де Ла Порта к вашим услугам, господа, – он поклонился, насмешливо глядя на опешивших иностранцев.

– Князь Багратион, – опомнившись, ответил Роман.

– Николай Карамзин, – процедил Николай Михайлович, неприязненно глядя на француза.

– Вам позволили прогуляться по Топкапы? – спросил Себастьяни, довольно нагло разглядывая Багратиона. На Карамзина он вообще не смотрел, словно его здесь не было. – Или вы ожидаете аудиенции султана Селима? Можете не ждать, – он махнул рукой. – Вряд ли султан кого-то сегодня примет. Заседание дивана затянулось, и не известно, когда оно закончится. А ведь вопрос там только один – модернизация армии. Меня пригласили помочь, и я с радостью согласился.

– Я рад за вас, месье, – процедил Багратион. В голове лихорадочно метались мысли, и ни одна из них не была радостной. Похоже, Александр Павлович очень зря сделал ставку на него и это странное свидание. Вон, Наполеон не страдает излишним романтизмом, и его генерал уже вовсю «помогает» султану армию переделывать. – Прошу нас простить, но дела не ждут.

Они вышли из дворцового комплекса и направились в посольство, сообщить Италинскому, что они уезжают. А Багратион одновременно с этим думал, как именно он расскажет императору, что провалил миссию, не добившись у матери султана ни слова поддержки.

***

Сперанский отложил перо и потёр глаза. Время ещё только приближалось к обеду, а он уже начал уставать, скрупулёзно один за одним разбирая законы, приказы и указы, иной раз ужасаясь, насколько они противоречат друг другу. Например, закон о правовом статусе удельных крестьян, которые, согласно этому закону, частновладельческими не являлись. В то время как в поземельном отношении их приравняли к помещичьим. И вот как это понимать?

– А никак, – пробормотал Сперанский, откладывая оба уложения в отдельную стопку, в которую шли законы, подлежащие или полной переработке, или уничтожению, на усмотрение его величества. – Прав Александр Павлович, наши людишки, начиная с чиновников, выходят из этих противоречий очень просто – они вовсе не соблюдают никаких указов и законов и прекрасно с этим живут.

Он снова потёр глаза и взялся за перо. Да что с ним такое происходит? Никогда он не уставал от подобной работы. Да, масштаб сейчас совершенно иной, но ему радоваться нужно, что именно ему, Михаилу Сперанскому, поручили такое большое дело. Только почему-то не радуется, а накатывает усталость из-за такого количества вполне разумных указов, которые попросту не выполнялись. Сперанский вообще сомневался, что эти законы доходили до большинства чиновников, а не шли прямиком на растопку ещё на уровне секретарей губернаторов.

В дверь постучали, и Михаил встрепенулся, глядя на вошедшего слугу. В последнее время он предпочитал работать дома. Его присутствие в пустой приёмной императора не требовалось, а так он был рядом с дочерью и мог уделить ей немного больше времени. Да и с подобранным пареньком – Митькой, можно было чаще заниматься, готовя его к поступлению в лицей, что он и делал, когда от разнообразия всевозможных законов начинала болеть голова.

– Чего тебе, Архип? – спросил Сперанский, когда в кабинет заглянул слуга.

– Так там, барин, князь к тебе пришёл. Говорит, что дело у него к тебе, – пробасил Архип, а Сперанский удивлённо приподнял брови.

– Князь? Какой князь? О чём ты вообще говоришь? – переспросил он, прикидывая, кто из князей сейчас находится в Петербурге и почему не в Москве.

– Этот, как его, Барятинский, – выпалил Архип, не ошибившись в фамилии.

– Надо же, неужели вам Митька тайком учить чему-то стал, – пробормотал Михаил, глядя на слугу.

– Так звать князя, али сказать, что занят ты, барин, дюже? – спросил Архип, и Сперанский тряхнул головой, прогоняя оцепенение от долгой монотонной работы.

– Конечно, зови, негоже заставлять князя ждать. Да и мне не помешает перерыв сделать, – Михаил встал, потянулся, чтобы немного размять затёкшие мышцы, и остался стоять, не спуская напряжённого взгляда с двери. Что Барятинскому от него понадобилось?

Князь вошёл в кабинет и сразу же направился к столу, за которым расположился Сперанский. Они синхронно коротко поклонились друг другу и почти синхронно опустились на стулья. Михаил разглядывал лощёного офицера, тот же, в свою очередь, изучал его самого.

– Итак, Пётр Николаевич, чем обязан такому внезапному визиту? – наконец спросил Сперанский. Он не предлагал гостю чаю, справедливо считая, что деловой визит должен быть ограждён от светской болтовни.

– О том, что вы совершенно не хлебосольный хозяин, Михаил Михайлович, уже даже слухи не ходят, – Барятинский покачал головой. – Я всего лишь пришёл спросить вас, как секретаря его величества, когда Александр Павлович собирается вернуться в Петербург?

Сперанскому очень хотелось ответить: «Никогда». Но он сдержался, и с задумчивым видом посмотрел на заваленный бумагами стол, и на огромные стопки бумаг, лежащие прямо на полу, и только после этого снова поднял взгляд на князя, ответив:

– Я не знаю. Его величество не называл мне дату своего возвращения.

– Михаил Михайлович, – Барятинский чуть подался вперёд. – Вы же знаете, что на государя в Москве было совершено покушение.

– Конечно, Александр Семёнович Макаров сразу же поделился со мной этой ужасной новостью, как только получил сообщение. А потом в газетах писали, что поручик, посмевший совершить такое кощунство, осознал всю глубину своего грехопадения и удавился в камере на Лубянке, – быстро ответил Сперанский и прикусил язык. Что он несёт от избытка чувств? Интересно, а Барятинский заметит эту несуразицу: преступник, осознавший тяжесть содеянного, взял на душу ещё больший грех, лишив себя жизни. Как-то не вяжется одно с другим, ну никак не вяжется. Но, с другой стороны, он же не виноват, что именно так газетчики представили смерть Маркова.

– Да, это всё просто чудовищно, – Барятинский покачал головой. – И самое поганое, Михаил Михайлович, что этот несчастный поручик не позволил Макарову провести полное дознание, дабы выяснить, кто его надоумил взять в руки пистолет и выстрелить.

Сперанский вздрогнул и посмотрел на князя ещё внимательнее. К чему он всё это говорит? Макаров перед отъездом намекнул ему, что князь этот входит в один офицерский кружок, и чтобы Михаил был с ним осторожен. Да сколько этих офицерских кружков постоянно собирается? Господам офицерам, видимо, заняться нечем, раз в разные кружки постоянно собираются. С другой стороны, кружков действительно немеряно, а Александр Семёнович заинтересовался конкретно этим. Что в нём особенного?

Все эти мысли промелькнули в голове Сперанского с ужасающей скоростью. Барятинский даже и не сообразил, наверное, что его собеседник всё обдумал и пришёл к таким странным выводам.

– Я не вникаю в дела Макарова, – медленно ответил Михаил, контролируя каждое слово. – У меня своих забот хватает. Вот, законы перебираю, чтобы совсем уж старые сжечь к такой-то матери. Представляете, здесь ещё указ Михаила Фёдоровича о наказаниях за бесчестье имеется и не потерял своей силы. Согласно этому указу, нельзя запросто бить и обзывать всякими непотребными словами людей, без весомой для оного причины, – Сперанский вытащил древний свиток и сунул его почти под нос Барятинскому. – И ведь указ-то неплохой, и его вполне можно в свод судебных законов ввести, но ответь мне, как на духу, Пётр Николаевич, кто-то из нас его соблюдает?

– Михаил Михайлович, за что же его величество вас в такую жуткую опалу загнал? – Барятинский отодвинул свиток с указом и посмотрел на Сперанского не скрывая жалости.

– За взятки, – шёпотом ответил Сперанский, наклонившись к нему. – Вы же видите, я живу предельно скромно, а мне ещё дочь поднимать, да приданым обеспечить надобно.

– За вз… – Барятинский так растерялся, что даже не договорил того, что собирался сказать. – Господи, Михаил Михайлович, да как же вас угораздило-то?

– Слишком велико было искушение, слишком, – ответил Сперанский с совершенно несчастным видом. – Придворные так и норовили сунуть, чтобы я за них похлопотал перед его величеством, чтобы при своих придворных должностях остаться, разумеется.

– И его величество, когда узнал…

– Пришёл в ярость, естественно, – Михаил развёл руками. – Велел ехать сюда и на эти деньги открывать лицей в Царском селе. Да ещё и наказал, что если лицей не будет настолько хорошим, что он Великих Князей сможет отдать туда на обучение, мне придётся очень сильно страдать. Ну и вот, все эти указы и приказы разобрать велел.

В глазах Барятинского промелькнуло самое настоящее сочувствие, но было в его взгляде и кое-что ещё, чего Сперанский никак не мог понять, какая-то расчётливость, что ли.

– Мне очень жаль вас, Михаил Михайлович, – произнёс Барятинский, когда пауза начала затягиваться. – С вами чудовищно несправедливо поступили. И тем не менее, я от имени многих славных офицеров, хочу передать его величеству настоятельную просьбу вернуться в Петербург. В Москве небезопасно, вон какие страсти творятся. А здесь он всегда может рассчитывать на преданных людей, которые грудью встанут на защиту государя.

– Я обязательно передам ему эти слова. Возможно, вы правы, и, вернувшись в столицу, его величество окажется не только в безопасности, но и смягчится ко мне, вернув в приёмную, – Михаил слабо улыбнулся, а Барятинский практически сразу поднялся и начал прощаться. Как только князь вышел, Сперанский подвинул к себе чистый лист, заточил перо и действительно принялся писать письмо. Но писал он не Александру Павловичу, а Макарову, как можно подробно описывая сегодняшнюю встречу, которая показалась даже ему, неискушённому в заговорах человеку, излишне подозрительной.

***

Я смотрел на Макарова, прибывшего в Москву со всей возможной скоростью, и отмечал, что его лицо посерело от усталости и недосыпа. Никак не могу отделаться от мысли, что это покушение всё-таки совершил не сошедший с ума поручик. Что всё, от пожара в доме Васильевой до этого выстрела – результат тщательно продуманного заговора. Знать бы ещё, чего заговорщики пытаются всеми этими попытками добиться? Простое убийство императора? Это пошло и не произведёт должного эффекта. Вот, Павел Петрович ещё не до конца остыл в своей могиле, чтобы пытаться провернуть нечто подобное.

Так, ладно, пускай этим Макаров занимается. Я ни черта не оперативник и раскрывать преступления не умею. У меня своих проблем хватает.