Три судьбы Мадлен

С недавних пор (как только Кэтрин начала выезжать в свет) каждый завтрак в доме Форсов – будь то в Бар-Харборе или в Нью-Йорке – неизменно начинался с того, что дворецкий торжественно вносил в столовую букеты, доставленные для молодой мисс, и расставлял их по заранее заготовленным вазам: розовый душистый горошек – у блюда с яичницей-болтуньей, рубиновые георгины – на дальнем конце буфета, циннии, бархатцы и гиацинты – между статуэтками из ведж-вудского фарфора на каминной полке, два букета роз (одни – кремового, другие – канареечно-желтого цвета) – в хрустальные чаши рядом с солонками на столе.

К каждому букету непременно прилагалась небольшая карточка с посланием от отправителя. За время завтрака у сестриного бокала с водой их скапливалась целая стопка. И хотя ее поклонники никогда не появлялись раньше полудня (вероятно, из-за того, что любили поспать, как полагала Мадлен), Кэтрин с самого утра одевалась так, словно в любой момент один из них – или все разом – могли неожиданно выскочить из холла или гостиной с пылким намерением ангажировать ее на следующий танец.

К завтраку Кэтрин спускалась в кружевах и шифоне, напудренная и безупречная. Собственно, как и к обеду. К ужину ее великолепие и вовсе достигало ошеломительных высот. Сестрица была воплощенным совершенством. Неудивительно, что молодые джентльмены опустошали из-за нее местные цветочные лавки.

Яркие живые бутоны делали мрачную столовую чуть приветливее, однако давно уже не вызывали у Мадлен восторга. Она к ним привыкла и почти не поднимала глаз, когда рядом появлялась какая-нибудь новая, искусно составленная композиция.

Вдруг рядом с ее тарелкой легла карточка. Мадлен взглянула на нее искоса и застыла, не донеся до губ кофе с молоком.

– Мисс, – пробормотал дворецкий и отступил в тень.

Мадлен вернула чашку на блюдце.

– От кого? – небрежно поинтересовалась Кэтрин, прихлебывая свой кофе.

На плотной кремовой бумаге темно-синими чернилами было выведено:

«А вот троицын цвет, это для дум[4].

Дж. Дж. А.»

Мадлен замерла, веред глазами все поплыло. Моргнув, она огляделась: небольшой букет стоял на буфете, озаренный одним из немногих солнечных лучей, сумевших пробиться в комнату. Лиловые края лепестков блестели, будто засахаренные.

– Мэдди, от кого цветы? – снова спросила Кэтрин, не отрываясь от завтрака.

– От полковника Астора…

Кэтрин отложила вилку и недоверчиво взглянула на сестру; отец опустил газету; мать охнула и молча протянула руку, желая прочитать записку лично. Мадлен поднялась, словно освобождаясь от невидимых цепей – от самой силы притяжения, – обошла стол и передала матери карточку.

– Боже, – пробормотала та, разглядывая ее со всех сторон и будто выискивая на полях скрытое послание. – Что это значит?

– Это цитата из «Гамлета». Одна из реплик Офелии, – ответила Мадлен и замолчала, чтобы перевести дыхание. Она втянула воздух – ей почудился сахарный аромат. Неужели опять разыгралось воображение? – Я ведь говорила о нашем вчерашнем знакомстве, помнишь?

– Ты сказала, что тебя представили ему в толчее за кулисами. Я думала, он поздравлял всех с выступлением.

Мадлен поспешно кивнула.

– Мы почти не разговаривали. Пожали друг другу руки. И все.

– Все да не все, – хмыкнула Кэтрин и перегнулась через стол, чтобы стащить карточку у матери; шифоновые воланы ее утреннего туалета скользнули в опасной близости от тарелки с яичницей. – Очевидно, рукопожатие было весьма красноречивым.

– Думаю, он послал цветы всем девушкам из труппы, – пролепетала Мадлен, перебирая складки своего платья, очаровательного, но совершенно повседневного, из простого муслина. – Это не более чем обычная любезность…

Кэтрин постучала краем карточки по полированной поверхности стола и подтолкнула записку обратно к Мадлен.

– Сестренка, даже ты не настолько наивна, чтобы действительно так думать.

И она, как обычно, оказалась права.

Умение сохранять неподвижность было, по мнению миссис Форс, непременным признаком истинной леди. Мадлен, однако, к неудовольствию матери, не сильно преуспела в этом искусстве, потому как считала его совершенно бесполезным. Застывать на месте, считала она, имеет смысл, только если ты дичь и за тобой по пятам идут охотники. Когда она высказала это мнение вслух на уроке хороших манер в школе мисс Эли, ее учительница невозмутимо парировала, что для мужчин нет «дичи» более желанной, чем молодая, хорошенькая наследница.

С этим было не поспорить.

И все же в глубине души Мадлен жаждала совсем иного. Она восхищалась кротостью сверстниц, которые могли погрузиться в состояние абсолютного внешнего покоя: говорили тихо и ровно, сидели неподвижно, не качали ногой, не теребили украшения, не нарушали прическу. Даже во сне они, должно быть, оставались такими же идеальными: на лице приятное невозмутимое выражение, руки аккуратно сложены на животе, ноги вытянуты и сжаты.

Такое самообладание поражало ее, но отнюдь не прельщало: ей хотелось не размеренной рыси, а бешеного галопа. Не мягкого, безопасного уюта салонов, чаепитий и вечерних приемов, а простора и свободы, чтобы солнце жгло лицо и ветер трепал волосы.

Однако приходилось держать себя в руках…

На вечер было запланировано событие, которого ждал весь город, – званый ужин под открытым небом на вилле, названной на французский манер «Бо-Дезер». Семейство Форс получило приглашение несколько недель назад, и проигнорировать его было решительно невозможно.

Низкие облака, растянувшиеся после полудня по небу, наконец рассеялись. Горизонт очистился, и казалось, будто раскаленное небо сливается с темными водами бухты. Вдали виднелись изрезанные очертания островов Поркьюпайн, пестревших зеленью, охрой и угольной чернотой.

Великолепный сад с пышными клумбами и благоухающими травами уже был готов к приему гостей. По аккуратным дорожкам, посыпанным ракушками и гравием, сновали официанты с бокалами шампанского и холодными закусками на серебряных подносах. В беседке под соснами играло струнное трио. Над головой причудливыми светлячками покачивались на ветру бумажные фонарики. На лужайках между дорожками белели столы под камчатными скатертями с тончайшим фарфором (миссис Форс предусмотрительно заставила дочерей надеть туфли на низком каблуке, чтобы не увязнуть в рыхлом газоне). В сгущающихся сумерках среди цветов и деревьев, подобно призракам, скользили дамы в светлых шелковых платьях и господа во фраках. Доносился шелест светской болтовни и приглушенного смеха. Несмотря на фонарики, укромных уголков в саду было предостаточно.

Мистер и миссис Форс потягивали шампанское и болтали с хозяевами у шпалеры, увитой жимолостью. Сестра скрылась из вида через пять минут после прибытия: Мадлен и глазом моргнуть не успела, как та уже направлялась к лабиринту из розовых кустов под руку с двумя поклонниками. Повелительная, безоговорочно уверенная в себе королева званых ужинов и мужских сердец, Кэтрин знала, что до того, как всех пригласят к столу, у нее есть не меньше двадцати минут, чтобы предаться невинному греху кокетства.

В отличие от сестры, Мадлен королевой себя не ощущала. Она стояла, одинокая и потерянная, среди оживленной толпы, хотя знала всех этих людей с детства, и оглядывалась в поисках… Кого? Ну конечно же, не его, а кого-нибудь из Женской лиги: Кэрол, Натали или Литы. Увы, подружек видно не было: они или еще не приехали, или, как Кэтрин, уже успели разбрестись с кавалерами по укромным уголкам.

Мадлен отпила шампанское из своего бокала и побрела между деревьями, превратившись в одного из призраков в сгустившихся сумерках. Дорожка, посыпанная раздробленными раковинами, поблескивала под ногами и убегала в темноту серебряной лентой. Дохнуло вечерней прохладой, открытое платье из нежнейшего кораллового шелка, отороченного тонким кружевом, совсем не грело. Мадлен передала бокал проходившему мимо лакею и вздрогнула, когда ветер взъерошил ей волосы, уложенные в «узел Психеи», и скользнул по обнаженным плечам и шее, превратив жемчужное ожерелье в ледяной ошейник.

Струнное трио заиграло баркаролу из «Сказок Гофмана» Оффенбаха. Мадлен замерла под золотым качающимся фонарем и закрыла глаза, чтобы насладиться музыкой. Она слушала и представляла, как будет танцевать с ним… И почти не удивилась, когда, открыв глаза, заметила, что на ее тень накладывается чья-то еще.

– Мисс Форс, – произнес полковник у нее за спиной. – Простите. Надеюсь, я вас не напугал.

Мадлен обернулась.

– Ничуть.

Элегантный черный фрак удивительно шел его статной высокой фигуре. Мадлен пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться взглядом со своим нежданным визави. Для нее это было непривычно: достаточно рослая, она обычно смотрела на сверстников если не свысока, то напрямую. «Вот каково это – чувствовать себя хрупкой», – пронеслось у нее в голове.

Они стояли и смотрели друг на друга в мерцающем золотистом свете фонарей. Полковник выглядел почти так же, как накануне вечером: аккуратная прическа, безупречный черный фрак, в глазах – выражение предельной серьезности и сосредоточенности, точно в данный момент в мире нет для него ничего более важного, чем она.

Ей вспомнился ветреный день на пляже в Ньюпорте и то, каким красивым он показался ей при первой встрече. «Красивый» – не совсем подходящее слово, подумала она теперь, слишком простое, слишком поверхностное. Полковник не походил ни на молодых, мускулистых, загорелых и дерзких ловцов омаров, на которых Мад лен заглядывалась украдкой, проходя мимо доков, ни на бледных, рыхлых джентльменов из круга ее отца, которые с ленцой играли в гольф, с аппетитом поглощали обед и болтали лишь о колебаниях рынка, ценах на недвижимость и заманчивых перспективах индустриализации.

Во время испано-американской войны, когда она еще носила детские переднички, полковник Астор снарядил целый полк и отправился с ним воевать на Кубу. Он принадлежал к самой знатной семье на континенте, владел огромным капиталом и состоял в родстве (пусть и не близком) с президентом Рузвельтом. Он объездил весь мир, бывал в таких странах, каких она и вообразить не могла. На мгновение Мадлен даже показалось, что она уловила пьянящий аромат диких, экзотических приключений, который окутывал этого удивительного человека, словно парфюм. Ей мерещился запах пороха, острых пряностей и пыли дальних дорог.

От уголков его глаз разбегались веером тонкие морщинки. Гораздо заметнее были складки, залегшие вокруг губ, под изящными усами. Мадлен поймала себя на том, что смотрит на них с восхищением. «Как идет ему это загорелое, немного обветренное лицо».

Бриллиант в булавке галстука сверкнул оттенками сепии. Полковник откашлялся.

– Чудесный вечер, не правда ли? Я наслаждался сумерками, предзакатным часом… и увидел вас. Извините, если побеспокоил.

Мадлен улыбнулась.

– Вы меня не побеспокоили, полковник Астор.

– О… Прекрасно.

Два сверчка завели свой трескучий напев – сначала робко, потом все увереннее и радостнее. Мадлен обхватила себя за локти, однако тут же расцепила руки, побоявшись, что помнется платье.

– Я слушала музыку и немного увлеклась.

Полковник снова откашлялся.

– Вы любите оперу?

Мадлен с изумлением отметила про себя, что он, похоже, волнуется.

– Мы были на «Сказках Гофмана» в прошлом году в Париже, – ответила она. – Вы слышали эту оперу?

– Давно. Боюсь, я почти ничего не помню.

– А я почти ничего не поняла, но мне понравилось.

Он кивнул и отвел взгляд. За его спиной в темноте мелькали бледные призраки, болтали, потягивали игристое и хихикали. В небе одна за другой просыпались звезды.

Полковник не торопился продолжать разговор, но и уходить, казалось, не собирался. Молчание тяготило Мадлен.

– Я впервые вижу вас в Бар-Харборе, сэр, – проговорила она. – Вы не часто сюда наезжаете?

– Я бывал здесь раньше у друзей и родственников… Но Ньюпорт – это…

Он замолчал, нахмурившись.

– Что?

– Это мое обычное летнее пристанище, – закончил он и снова взглянул на свою собеседницу. – А вы проводите сезон здесь?

– Сколько себя помню.

– И вам нравится?

– Ну… – Она пожала печами. – Ничего другого я никогда не знала.

– Понимаю.

Снова молчание. Сгорая от неловкости, Мадлен смотрела снизу вверх на своего визави и жалела, что не оставила при себе бокал шампанского – тогда ей хотя бы было, чем занять руки…

– Уверена, с Ньюпортом наш городок не сравнится, – нашлась она. – Говорят, там все особняки внутри и снаружи отделаны мрамором и золотом, словно храмы олимпийских богов.

Полковник склонил голову, потер подборок и наконец улыбнулся.

– Не все. Помпезный стиль ценят лишь некоторые семьи. Большинство домов все же построены из известняка. Штукатурка и кирпич гораздо практичнее. Да и внутри, как правило, позолоченная медь, а не золото.

– Пускай, зато похоже на небеса – все белое, голубое и сияющее.

– Полагаю, так и задумывалось.

– Должно быть, это великолепно.

– Да, – откликнулся он, словно вдруг проникнувшись ее пылом. – Да, мисс Форс, так и есть.

Завязавшийся было разговор прервал звон колокольчика, приглашающего гостей к ужину. Они оба невольно взглянули в сторону ярко освещенного сердца сада, где были накрыты столы, а затем снова повернулись друг к другу. Не говоря ни слова, полковник Астор предложил Мадлен руку, и она приняла ее. Крошечная ладонь, затянутая в перчатку, легла на черный рукав фрака. Ее макушка едва доставала до его подбородка.

– Кстати о театре, – сказал он, медленно шагая рядом, – мне очень понравилось ваше вчерашнее выступление.

– Правда?

– Вы играли… с воодушевлением.

– О! – Мадлен смущенно усмехнулась. – Знаю, я не очень-то искусна, зато воодушевления мне не занимать. Все шло неплохо, пока я не забыла реплику.

– Неужели?

– Ну конечно. Все это заметили.

Они остановились. Он повернулся к ней, но руки не выпустил.

– Я заметил лишь, как глубоко вы вжились в роль и заставили меня поверить в трагедию Офелии. В ее чудовищную утрату. А ведь это самое главное для актера: убедить зрителя в том, что все происходящее на сцене – правда.

Мадлен вглядывалась в его лицо, ожидая увидеть насмешку, однако полковник смотрел на нее все с тем же пристальным, серьезным вниманием. Тени сгущались, вечерняя заря, которой он так восхищался, выцвела, превратившись в темную ночь. Подул прохладный ветер, по коже побежали мурашки, и Мадлен отчаянно пожалела, что у нее нет ни шали, ни остроумной реплики для ответа, ни незыблемого самообладания сестры.

– Простите меня. – Полковник покачал головой, хмуро глядя на тропинку. – Кажется, я неудачно выразился.

– Нет, что вы. Я благодарна вам за честное мнение. И за анютины глазки, – добавила она. – Прекрасные цветы.

– Мисс Форс, – сказал он, кинув на нее исподлобья потемневший взгляд, – уверяю, что у вас не будет ни единой возможности усомниться в моей честности.

– Полковник Астор, – откликнулась она, – уверяю вас, что я никогда в ней не усомнюсь.

Как ни странно, этот ее спонтанный ответ совершенно его удовлетворил. Он непринужденно улыбнулся, отчего внутри у нее все затрепетало.

Снова из-за пышных клумб, кустов и деревьев послышался звон колокольчика. Но они так и продолжали стоять.

«Вот каково это – чувствовать, что тебя понимают», – подумала Мадлен.

Наконец они двинулись дальше, и призрачные фигуры, бродящие по саду, замолкали, провожая их взглядами.

Мадлен и полковник, конечно же, сидели не за одним столом и даже не за соседними, а почти в противоположных концах сада. Их разделяли куртины дельфиниумов и маков и одинокая плакучая береза, длинные ветви которой свешивались, как занавес. Однако Мадлен видела его – видела сквозь листья, чужие фигуры и ночные тени. Иногда ей даже казалось, что она разбирает его голос.

Рассадка была продумана до мелочей. Ее место оказалось между юношей с жирафьей шеей из старинной богатой филадельфийской семьи и рыжеволосым сыном нувориша, сколотившего состояние на перевозках иностранных товаров (примерно тем же занимался и ее отец). Следом за ним сидела Лита Райт, одна из ее подружек – дерзкая, энергичная и прямолинейная.

– Гарольд, – обратилась та к своему рыжему соседу, – а ведь ты кое-что забыл сделать сегодня утром.

Парнишка нервно выпрямился.

– Э-э…Да?

Лита подцепила бокал с милой улыбкой, не предвещавшей ничего хорошего, и добавила:

– Ты был на спектакле вчера вечером, не так ли? И видел меня в роли королевы Гертруды?

– Конечно! Ты же знаешь, я бы никогда не пропустил твое выступление.

– Ну и как? Понравилось?

– Да! Еще бы!

– Я так и думала.

Она сделала глоток кларета и вновь улыбнулась своему собеседнику.

– Представь, каково же было мое удивление, когда среди букетов, доставленных нынче утром от самых разных очаровательных поклонников моего таланта, я не нашла ни одного от тебя, Гарольд, милый. Ни одного лепесточка!

– Я…

– Был букет от Олли. Букет от Морриса. И даже от Эрнеста и Уолтера Оуэнсов, а ведь я им почти и не нравлюсь! Валентино Луи прислал ромашки, мои любимые. – Лита заглянула бедняге прямо в глаза и припечатала: – И ничего от тебя!

– Лита, боже правый, мне так жаль… Я просто…

– Мэдди, – не слушая его оправданий, она нагнулась над столом и спросила: – Ведь это так приятно получать букеты от тех, кому нравишься, правда? И так естественно?

– Ну… – начала было Мадлен, однако Лита перебила и ее.

– Уверена, сегодня утром поклонники твоей Офелии завалили тебя цветами. Верно?

Мадлен смущенно поджала губы, но все же кивнула.

– Вот видишь, Гарольд? Не такая уж это непосильная задача. От кого был букет, Мэдди? Только, пожалуйста, не говори, что от этого тихони.

Мадлен опустила глаза и уронила прибор на тарелку. К бульону, поданному на первое, она почти не притронулась, и тартар из лосося не вызвал у нее никакого аппетита. Внутри все сжалось, словно ей перетянули корсет.

– От полковника Астора, – пробормотала она.

– От кого? – переспросила подруга, оправившись от первого изумления.

– От Джона Джейкоба Астора.

Гарольд охнул. Лита радостно захлопала в ладоши.

– Как интересно! И что это были за цветы?

– Анютины глазки.

– Идеально! – выдохнула подруга, мгновенно оценив ситуацию. – Полагаю, ты была просто в восторге.

– Я была… удивлена.

– Ну, а твоя мама? Уж она-то, по крайней мере, пришла в восторг? Как она отреагировала?

Мадлен опустила взгляд и поковыряла вилкой в тартаре.

– Даже не знаю… Подозреваю, она уже мысленно подыскивает свадебного портного.

– Хочешь сказать, что вы с полковником Астором… – вмешался в разговор филадельфийский наследник, окинув ее взглядом из-под полуопущенных ресниц. – Серьезно?

– Еще как! – с вызовом вступилась за подругу Лита. – Мэдди достойна и короля, не то что полковника.

– Только не из такой знатной семьи, – не унимался длинношеий. – Поверь мне. В любом случае, он слишком стар для нее, да и разведен к тому же.

– Возраст не помеха, – стояла на своем Лита.

– И развод нынче не редкость, – вставил Гарольд. – У меня дядя с тетей разошлись, и ничего.

– Потому что они не из Никербокеров, – отрезал филадельфиец и, прожевав кусочек маринованного лосося, добавил: – Тебе не понять…

– Что может быть непонятного в обычном снобизме, – не сдалась Лита. – Нет ничего плохого в том, что полковник Астор посылает Мэдди цветы. По мне, это очень романтично.

– А по мне, очень глупо.

Лита скептически хмыкнула.

– Вот, значит, как? Ты даже не допускаешь мысли, что можно неожиданно влюбиться и связать жизнь с тем, кто не принадлежит к твоему маленькому мирку? Никогда-никогда?

Филадельфиец пожал плечами и снова принялся за еду.

– Так не принято, – бросил он.

Мадлен откинулась на спинку стула, уронила руки на колени и втайне пожелала этому длинношеему снобу подавиться.

Все пространство вокруг нее заполнял гул светской болтовни, то спадая, то нарастая, подобно волнам, омывающим гавань. За ним слышался шелест ветра в листьях и сосновых иголках, стрекот сверчков и нежные ноты струнного трио, плывущие под сводом озаренной огнями ночи. Однако для Мадлен существовал лишь волнующий баритон того самого небожителя – слишком взрослого для нее, слишком знатного, который прислал ей букетик скромных фиолетовых цветов, проводил к столику на глазах у всего общества и умолял не сомневаться в честности его намерений.

Она прислушивалась к едва различимым звукам его голоса… И у нее перехватывало дыхание.