Золотая кровь

ГЛАВА 22

Что-то скрипнуло неподалеку, как будто кто-то крался по паркетному полу.

Бехайм, не шелохнувшись, напряг слух.

Зашептались на ветру сосновые ветки, где-то далеко защебетала сойка.

Пряный запах земли вдруг словно сгустился.

И больше ни звука.

Он уже было осмелился шепнуть Александре что-нибудь ободряющее, как вдруг над ними послышался шум листвы, сквозь слои которой кто-то продирался, охапками обрывая вьющиеся стебли и плети, ломая и круша ветви черемухи и сухие сучья.

Агенор.

Бехайм увидел его сквозь просветы в зеленом покрове: тот стоял на стволе сосны, с перекосившимся от ярости лицом, половина которого была залита засыхающей кровью.

Агенор опустил плечо, сунул руку внутрь и стал нащупывать их. Он изо всех сил ударил кулаком по стволу, и, как будто это был топор, мертвое дерево раскололось, и повсюду разлетелись щепки.

Александра завизжала, Бехайм обхватил ее вокруг талии и увлек вглубь укрытия. Он повалился спиной на холодную сырую землю, потом с трудом встал и царапнулся головой о сосновую кору ствола, на котором стоял Агенор.

– Помоги мне! – попросил Бехайм, приседая и подставляя под ствол плечо. – Поднять помоги! Быстрей!

Агенор, кряхтя и ругаясь, продолжал проламываться сквозь ветки и листву, сквозь само дерево, и мощными ударами правой руки уже пробил заметную брешь. Лишь коснувшись пальцами дерева, он прорезал в нем глубокую выемку. Казалось, весь мир сотрясается, когда он обрушивает свой кулак. Внутри у Бехайма кипело, его распирало.

– Давай! – скомандовал он, когда Александра стала рядом с ним, упершись плечом в ствол.

Вдвоем они подналегли на дерево, оно сначала лишь чуть подалось, но потом, когда они поднатужились изо всех сил, взлетело вверх под крутым углом, разорвав ползучие плети и кусты, и вниз хлынул теплый золотистый свет, почти ослепивший их, и Бехайм услышал пронзительный крик – это потерял равновесие и упал Агенор.

Приложив неимоверные усилия, они оттолкнули ствол к краю впадины и выбрались наверх.

Агенор был опутан вырванными с корнем кустами, из-под которых виднелись лишь рука да шапка белых волос. Ствол придавил ему ноги. Но вот они отряхнулись, встали, прикрывая глаза от света, и увидели, что он сидит, выпрямив спину, в одеянии из ползучих стеблей и короне из листьев, как старый лесной король, внезапно очнувшийся от долгого сна. Он рывком высвободил ногу и совсем легко пнул ею ствол – и тот откатился. Тогда Агенор поднялся, влача за собой плети растений, его растрепанные волосы, в которых застрял мох, местами стояли торчком, на лоб падали выбившиеся пряди. Вокруг него, порхая, опускались на землю иголки и листья. Глаза его светились, на расстоянии они казались абсолютно черными – словно в глазницах засели два жука, и он смотрел на Александру и Бехайма холодным мертвым взглядом, свирепым и безумным. Резко отведя руку назад, он схватился за тонкий ствол молодого ясеня, переломил его и сделал шаг вперед, к ним – не торопясь, уверенный, что одержит верх.

Они неуклюже попятились вверх но склону. Бехайм, помня о ямах, увлек за собой Александру туда, куда было нужно. Когда Агенор прибавил шагу, Бехайм вытолкнул ее вперед, и они побежали, лавируя между сосен, и наконец очутились на круглой поляне, посередине которой лежал огромный валун, по форме напоминавший корабль, – тут находилась одна из ям. Бехайм стал возле камня, так что они оказались на пятачке солнечного света. Яма была скрыта как раз между ними и Агенором, который решительно шел к ним, улыбаясь, уверенный в том, что они бросили попытки скрыться от него. Александра изготовилась было снова бежать, но Бехайм удержал ее.

– Стой на месте! – прошептал он. – Нам все равно не оторваться от него. Лучше остаться здесь. Поверь!

К стоическому выражению ее лица примешалось сомнение, но, поколебавшись пару секунд, она кивнула и повернулась к Агенору.

Старик уже снова полностью владел собой. Его все еще украшали оборванные стебли и листья, но вид у него был лишь слегка взъерошенный, как у джентльмена, упавшего с лошади и получившего ушиб.

– Так-то оно лучше, – сказал он, приближаясь к ним. – Гораздо лучше. Вы недолго будете мучиться, обещаю.

Бехайм старался не смотреть в сторону ковра из веток, листьев и хвои, маскировавшего яму. Не видна ли сквозь просветы в листве вода, не блестит ли она на солнце? Чтобы отвлечь внимание Агенора, он сказал:

– Господин, то, что случилось, не требует ничьей смерти. У вас просто было помрачение ума. Я это понимаю. И не собираюсь карать вас.

– Ты-то, возможно, не собираешься, мой юный друг, – ответил Агенор, твердой поступью двигаясь к ним. – А вот другие захотят. О моей вине узнает Патриарх. Если не от тебя, то от кого-нибудь другого. В замок Банат мне теперь дорога отрезана, и если я хочу спастись, мне нужно убираться отсюда как можно скорее. Я бы с радостью пощадил вас, но, – он пожал плечами, – не могу.

Ну, еще шагов десять, мысленно подгонял Бехайм Агенора, так истово, как будто молился.

– Бояться вам следует меня, – неожиданно сказала Александра, к немалому удивлению Бехайма. – Я ведь не из вашего рода. Если надо – убейте меня. Вам нет никакого смысла убивать Мишеля. Вы его хозяин, он будет вам повиноваться.

– Будет ли? – ответил Агенор. – У меня возникли сомнения. Сдается мне, что за это короткое время он успел сильно измениться. Если бы этого не произошло, вряд ли бы ему удалось так привязать вас к себе.

Взгляд Бехайма невольно скользнул в сторону, ему хотелось убедиться, что чугунная ставня покоится на месте, под слоем грязи и хвои.

Оставалось всего пять или шесть шагов.

Он был почти пьян от страха и возбуждения. Горящий в небе шар, казалось, полыхнул еще сильнее, залив поляну ярчайшим золотым светом, который стал как будто отвердевать вокруг них, грозя навеки замуровать сосны, валун и их троих, как насекомых в янтаре.

И тут Агенор остановился, а у Бехайма душа ушла в пятки.

– Подойди ко мне, друг мой, – сказал Агенор, протягивая к нему руки. – Дай я тебя обниму.

В его голосе не было ни насмешки, ни злорадства – напротив, казалось, он застыл в тоскливой задумчивости, склонив голову набок, сдвинув брови, опустив кончики губ.

– Не могу, господин, – сказал Бехайм. – Мне трудно сейчас.

– Мне тоже, – печально ответил Агенор. – Но какой смысл тянуть?

Он сделал еще несколько шагов и остановился в считанных сантиметрах от края ямы. Бехайм едва сдерживался, чтобы не прыгнуть вперед и не столкнуть его.

– Странно все сложилось, – раздумчиво проговорил Агенор.

– Поразмыслите-ка об этом, Агенор, – сказала Александра. – Хорошенько пораскиньте мозгами. Ведь вместе мы могли бы получить огромную власть – вы и я. Другой выход существует – вы могли бы в своих целях прибегнуть к помощи Валеа, которых я теперь представляю.

– Союз? – произнес Агенор. – Вы правы, будь это надежный союз, было бы здорово. Но кто поручится, что это будет именно так?

– Нет ничего проще, – ответила Александра. – Я могла бы сейчас убить вашего человека, сказать потом, что сделала это, узнав, что он убийца Золотистой, – разве тогда мое соучастие не было бы залогом нашего союза?

Бехайм изумленно смотрел на Александру, но она, не обращая на него внимания, не сводила взгляда с Агенора, ее красивое лицо вытянулось от напряжения.

– Забавно, – сказал Агенор.

– Все видели, как он вскинулся на Золотистую в ночь бала, – продолжала Александра. – Никого не удивит, если виновным окажется он. В его комнаты можно подбросить улики. А вы заявите, что с самого начала подозревали его, а приказав расследовать это преступление, надеялись, что он по ходу дела сам себя раскроет.

Агенор хохотнул и, обращаясь к Бехайму, сказал:

– Ну и штучка, а?

У Бехайма пропал дар речи, он теперь не просто боялся, он испытывал такое сильное смятение, что почувствовал почти физическую боль.

– Но что лежит в основе ее характера? – развивал свою мысль Агенор. – С каким поразительным внутренним проворством она сначала полностью отдается одному, а потом другому... – Он благоговейно покачал головой. – Боюсь, вы будете слишком отвлекать мое внимание, так что, сударыня, придется мне отказаться от удовольствия вступить с вами в союз, я лучше сделаю, как задумал. Но прежде, – он бросил взгляд вниз, на землю, и улыбнулся им, – прежде мне нужно решить, как перескочить через эту смехотворную ловушку, которую вы мне тут устроили. Так-так. Перепрыгнуть? Или лучше обойти? Что скажете?

Очевидно, по лицу Бехайма было видно, что он признал свое поражение, – Агенор, пристально глядя на него, от души рассмеялся и сказал:

– Ну, ну, Мишель! Ты ведь не так уж и надеялся на эту жалкую уловку.

– Да, не слишком. – Бехайм смотрел вниз, на свои руки: в эту предсмертную минуту они показались ему донельзя странными – живые хваталки, ими можно так ловко двигать, разве могут они навсегда исчезнуть? И тут в нем снова вскипел гнев. – Скажите, господин, все ваши идеалы, все эти грандиозные планы, благородные замыслы, которыми вы меня покорили, – это что, было всего лишь частью игры? Или это была причуда, вы хотели таким выглядеть для других?

Агенор ответил не сразу. Он смотрел вдаль, в чащу леса, туда, где за склоном холма поблескивала змейка воды, словно серебристая ленточка на ветках старой рождественской елки. Кровь у него на лице успела засохнуть, стерлась во многих местах, и теперь, со своими белыми волосами и красивым, но обезображенным лицом, он был похож на старого перерумяненного актера.

– Я не думаю... – сказал он, и в голосе его послышалась неподдельная боль, – то есть я думаю, что, совершив преступление, я, пожалуй, как раз сбился со своего духовного пути. Взгляды, развитию которых я способствовал, очень важны. Это доказывает уже само то, что мы стоим здесь, несмотря на этот кошмарный свет. Но, может быть, и это – лишь порождение больного ума? – Он не отрываясь смотрел на Бехайма, губы его шевелились. – Веришь ли ты, что я люблю тебя, Мишель? Наверное, в глубине души я очень тебя люблю, и, что бы сегодня ни произошло, мои чувства не изменятся. Но веришь ли в это ты?

– Какая разница, во что я верю? – отозвался Бехайм, стараясь не смотреть на Агенора: кажется, что-то происходило с его лицом – кожа начала грубеть и краснеть.

– Пройдут века – и тогда я, возможно, забуду тебя, мой юный друг, – сказал Агенор, переходя на привычный учительский тон. – А впрочем, может быть, и нет. Мне предстоит еще определиться с тем, насколько ты для меня важен. А еще нужно понять, почему важен сам этот вопрос. Хотелось бы услышать, что ты думаешь о моем психическом состоянии. Понимаю, учитывая сложившиеся обстоятельства, я слишком многого прошу. Тем не менее мне бы...

– Да, вы многовато просите, – оборвал его Бехайм. – Но не беспокойтесь, я буду только рад услужить вам. Видите ли, ответить на ваш вопрос очень просто. Можно сделать это не задумываясь. Да вы посмотрите на себя. Только что вы рассыпались в слащавых сожалениях – и вот уже вовсю трещите без всякого смысла, как старый педераст, совершенно не замечая того кошмара, который в этот миг с вами творится. Вы сумасшедший! Не просто слегка помешанный, а такой же свихнувшийся, как этот кусок дерьма, который называет себя нашим Патриархом!

Его охватила бурная радость – с Агенором определенно что-то происходило. Кожа местами темнела, повсюду краснела, резче обозначились морщины. Действие эликсира Фелипе заканчивалось. Наконец-то! Странно, что Агенор до сих пор не почувствовал боли.

– Были ли вы когда-либо в здравом уме? Признаю, все, что вы говорили о необходимости перемен в Семье... – Он иронически хмыкнул. – Вы – живое тому доказательство! Но теперь не важно, были ли вы нормальны раньше, потому что больше уже этому не бывать. Как с разумным существом, с вами покончено. Теперь вам место там, на деревьях, в обществе других летучих мышей!

Агенор хоть и смотрел свысока, но смутился от этого выпада и слушал его, как взрослый, который терпит надоедливого ребенка, а когда Бехайм замолчал, он вздохнул, словно дожидаться ему пришлось долгие-долгие годы, и открыл было рот, чтобы произнести, как ожидал Бехайм, напыщенную отповедь или высокопарно превознести себя, но тут глаза его расширились, он дрожащей рукой дотронулся до щеки, как будто желая убедиться в том, что она на месте, и уста его, вместо того чтобы излить покровительственным тоном многословную речь, испустили душераздирающий вопль, который становился все громче и визгливее, и вот он уже кричал во всю глотку, как обезумевшая от ужаса девчонка.

Наверное, так кричала Золотистая на восточной башне замка в то утро, когда Агенор терзал ее, с удовлетворением подумал Бехайм.

ГЛАВА 23

Старик зарыл лицо в ладонях. Сквозь его пальцы струился дым, руки стали покрываться волдырями. Послышался булькающий звук. Агенор резко отнял руки от лица, обнажив опаленную кожу и обугленный лоб. На щеках вздувались и лопались пузыри, из них вытекала прозрачная жидкость. Волосы тоже загорелись, над ними весело плясали бледные языки насланного солнцем пламени. Он сгорбился, присел и запрыгал, словно размалеванный карлик-шут, пытаясь натянуть на голову жакет и не переставая кричать дрожащим голосом. Тыльные стороны его ладоней покрывались коркой, почерневшая кожа трескалась, из-под нее выступала голая красная плоть. Вдруг Бехайм, не задумываясь, зачем делает это, перепрыгнул яму и столкнул Агенора вниз.

Тот рухнул, провалился сквозь слой веток и с громким плеском упал в воду. Из ямы поднялся огромный клуб пара. Агенор всплыл на поверхность и, продолжая гореть, стал лихорадочно нащупывать ветки, упавшие вместе с ним, пытаясь соорудить из них подобие крыши над собой. Бехайм отыскал в грязи край спрятанной чугунной ставни, схватил ее и, с трудом приподняв, потащил к яме.

– Что ты делаешь? – взвилась Александра, вцепившись в него. – Пусть горит! Он же нас чуть не убил! Сожги его!

Но он высвободился, поволок ставню дальше и бросил, накрыв воду вместе с мечущимся в ней от боли пленником.

Александра ухватилась за ставню, пытаясь открыть яму, но Бехайм оттолкнул ее. Она взвыла от ярости, бросилась на него и вонзила ногти ему в лицо. Он снова отшвырнул ее. Заметив у края ямы сломанную сосновую ветку с острым концом, он поднял ее и, когда Александра снова кинулась на него, резко отпихнул ее, отчего она пошатнулась в сторону валуна. Не дав ей собраться с силами, он прыгнул на нее, опрокинул над камнем, разорвал на груди платье и кружевное белье, приставил острие ветки к внутренней стороне левой груди и надавил. На веснушчатой белой коже проступила капля алой крови. Александра, словно окаменев, прекратила борьбу. Глаза ее были как круги отраженного света, как замерзшие водовороты в зеленой реке. Бушевавший в нем гнев помог ему не отвести глаз от ее ослепляющего взора.

– Пора тебя прикончить, – сказал он. – Не знаю, почему я медлю.

– Ты такой же умалишенный, как Агенор! Чем я заслужила...

– Ты предала меня!

– Да? А перед тем пыталась пожертвовать ради тебя жизнью. Какой мне смысл после этого предавать тебя? Никакого. Оба раза я просто хотела отвлечь Агенора, выиграть время.

Он с сомнением посмотрел на нее.

– Очень убедительно у тебя получилось.

– Я убедительна во всем, что делаю. Особенно в том, что делаю по убеждению.

– И даже в том, что было сейчас?

Она щелкнула языком и зубами.

– Может быть, хватит? Ты не убьешь меня.

– Ты в этом уверена?

– Уверена.

– С какой стати мне быть милосердным?

– Потому что я нужна тебе.

Сначала он подумал, что она издевается, хотя в голосе ее не было и намека на насмешку. Она смотрела прямо, открыто, и ему показалось, что она распахивает перед ним себя. Он усмехнулся было, но вышло как-то притворно – он сам это услышал.

– Я могу отпустить тебя, – сказал он, – только при условии, что ты оставишь Агенора мне. Его судьбу будет решать Патриарх.

– То есть этот «кусок дерьма»?

Бехайм не обратил внимания.

– Поклянись, что не тронешь его.

– У меня пропало желание его трогать. Я остыла. А что до его судьбы – так она уже решена. Он сгорит. Здесь или на башнях замка – Патриарху это все равно.

– Поклянись.

– Ну, раз тебе так нужно. – Она пожала плечами. – Клянусь, я не причиню ему вреда.

Он перестал давить веткой, отшвырнул ее и, приподнявшись, отстранился от Александры.

– Ты кое-что забыл, – сказала она, так и оставаясь полулежать на валуне.

– Что же?

– Вот это. – Она показала на набухавшую бисеринку крови, рубиновую капельку у себя на груди. – Ты пустил мне кровь. Теперь, чтобы не нарушать традицию, ты должен испить ее.

Капля скатилась на живот, оставив блестящий след, на ее месте появилась другая. Это было волнующее зрелище.

– По-моему, – смущенно сказал он, – этот случай выходит за рамки писаной традиции.

– Не важно, – сказала она. – Я так хочу. Она вскинула руки, забросила их за голову и улыбнулась. Ее растрепанные волосы, ярко-рыжие на солнце, идеально обрамляли ее лицо. Он не мог оторвать взгляда от ее прелестных грудей. У него запылали щеки.

– Глупо как-то, – сказал он. – Сейчас не время.

– Наслаждение не бывает глупым. Это дело серьезное. А сейчас все особенно серьезно.

– Я тебя не понимаю.

Она долго ничего не отвечала. Рядом, в подлеске, хрустя ветками и шумя листьями, пробежал, должно быть, какой-то зверек. Солнце зашло за облако на несколько мгновений, потом выплыло снова. В этой тишине было что-то многозначительное, как будто какое-то божество устремила свой взгляд в их сторону, подумал Бехайм. И от этой наполненности безмолвия он почувствовал себя сильнее. Все тревоги этого дня как будто вдруг улеглись. Сосны стояли, словно какие-то необыкновенные пехотинцы – великаны в мохнатых темно-зеленых шинелях, свет стал вдруг мягким, как мед, лесные шорохи были шепотом духов, а валун – жертвенным камнем.

– Пей, – сказала Александра так тихо, что ее голос едва не заглушил шум налетевшего ветра в листве. – Ради меня. Ради себя. Пей.

У ее грудей был вкус пота и духов, а у крови острый аромат, не сложный, как он ожидал, но простой, беспримесный. Он согревал, придавал сил, но не опьянял – лишь кружил голову, как всякая кровь. Вобрав в себя новую каплю, Бехайм дочиста вылизал грудь и положил на нее голову. Александра перебирала пальцами его волосы. Тоже просто и непосредственно, и на сердце у него было легко. Ему захотелось большего.

– Поцелуй, – лениво попросила она, потянув его к себе, стараясь приблизить его лицо к своему. – Поцелуй меня. Всего один раз.

Ее губы разомкнулись, принимая в себя его язык, руки чертили на его груди нежный, обольщающий узор. Она расставила ноги, и его член уткнулся в податливую жаркую промежность. Он представил себе, как они снова могли бы быть вместе. Он двигался бы с ней в горячей смоле, летел бы сквозь солнце к ветру и тишине, шествовал бы по белоснежному дворцу сознания, наводненному жаром, а потом, побыв вне времени, сгустившегося, как толпа вокруг уличного происшествия, когда накопившееся напряжение ждет выхода, выплыл бы наружу, как выплыл после этого одного поцелуя, пробудившего его, в одно из тех ослепительных мгновений, когда ты выходишь из клубящегося парижского тумана в сверкающую огнями реальность, наполненную звонким смехом и музыкой, или просыпаешься наконец от кошмара наяву, в котором метался и ворочался долгие годы, или вдруг отрываешь взгляд от письменного стола, заваленного отчетами о дюжине нераскрытых жестоких убийств, или от шахматной доски, на которой проигрываешь партию, или от еще дышащего тела молодой женщины, чьей невыносимо сладкой кровью ты только что утолил жажду, и в этом мгновении заключено все, весь рожденный мир, вмещенный в одно мимолетное впечатление, сияющее и прозрачное, словно освещенное молнией, выражающее то, что есть, совершеннее и полнее, чем любая картина в Лувре, и в этот миг все становится свежим и необыкновенным в его яркости, словно ты – пришелец из Атлантиды, или Му, или из мифического небесного мира, и ты раз и навсегда понимаешь, что истина, которую ты всю жизнь искал, – это никакая не Тайна. Она, как всякая истина, в простой ясности, которой не нужны никакие толкования и разборы, которая сама в себе. Она может явиться в обличье прелестной девушки в клетчатом фартуке, накрывающей столы перед «Японским кафе» у самой опушки Булонского леса, может – в расположении груш и сыра на блюде в каннском отеле, вытечь из ран мальчика-самоубийцы, рисовавшего лазурные крылья у себя вокруг глаз, красовавшегося по утрам нагим перед зеркалом и представлявшего себя знаменитой куртизанкой. Она может проступить во вкусе черствого бутерброда, съеденного среди ночи, пробрать тебя до костей внезапно хлынувшим холодным ливнем; напугать, крысой шмыгнув у тебя под ногами из проулка; паром подняться из взволнованной исповеди слезливой пухлой домохозяйки, застрявшей вместе с тобой на железнодорожной станции и показывающей тебе серебряную брошку с ангелочком – прощальный подарок возлюбленного, школьного учителя, который провел с ней отпуск, но не мог надолго сойтись ни с одной женщиной из-за снедавшей его тайной печали, отравлявшей любую радость чувством вины. Она может быть чем угодно и посетить тебя где угодно, но сейчас она тихо рождена поцелуем, и, подняв глаза на этот раз, ты узнаешь лицо женщины, которую целовал, она все еще в восторге от прикосновения твоих губ, видишь под полузакрытыми веками краешки зеленых глаз – словно на них положили дивные изумрудные монеты, ее красные губы все еще приоткрыты, и видно, что она тоже вознеслась на небо от истинности своих переживаний; а вот выстроившиеся рядами сосны, они разом согнулись от налетевшего сильного ветра, отряхивают свои косматые шкуры, а затем медленно, тяжело выпрямляются, словно медвежий кордебалет, танцующий в приливах и отливах лужиц солнечного света, а вот триллионы рыжих увядших иголок, составляющих на земле бессчетные гексаграммы, и наконец уродливо вторгшийся во всю эту бесподобную чистоту и безмятежность главный предмет – исцарапанный чугунный лист ставни, наполовину покрытый грязью, а под ним, по шею в холодной воде, в сыром, пропитанном пылью воздухе – живое существо с почерневшей головой, словно диковинным семенем, из которого сочится мрак его темницы; оно дышит с присвистом, не чувствует ничего, кроме боли, считает минуты, ни на что больше не надеется, лишь ждет, когда твой момент истины кончится и ты вспомнишь, что произошло, и скажешь, как и сказал Бехайм: