Выбор пути

– Адрес какой? – спросил я, приготовив авторучку.

– Какой адрес? Третий дом от администрации! Скорее, он там стекла бьет!

– Выезжаю! – сказал я, и нажал кнопку отбоя.

Перепоясался ремнем с кобурой (мало ли что случится?), сунул дубинку-«демократизатор» в предназначенное для нее гнездо, рядом повесил наручиники (куды ж без них?), натянул на голову фуражку-кепи, запер сейф (там нет ничего такого-ценного, но не оставлять же открытым?), и неспешно покинул опорный пункт. Поспешишь – коллег насмешишь. Вряд ли Колька до моего прибытия порешит свою благоверную Настьку, а вполне вероятно, что успокоится и мирно уснет. А тогда можно будет и порешать – что с ним делать.

Полгода стажировки со старым, опытным участковым дали мне очень, очень много дельной информации. Научил он меня, как правильно вести дела. И первое, чему научил – «не лезь на рожон!» Все нужно делать неспешно, без дерганий и переживаний. Ситуация сама рассосется, если не слишком торопиться и педалировать. Ну вот, к примеру: некий Колька Капустин. Бьет стекла, Настьку тиранит. Приезжаю я, беру Кольку в оборот. Колька получает по мордасам (а иначе как его взять?!), и в железных браслетах отправляется в комнату для задержанных опорного пункта (есть тут такая у меня, в опорном). Я составляю протокол задержания, и…

А вот ничего дальше! Никакого «И»! Заявления-то у меня нет! И Настька никогда и ни за что его не напишет! Ибо сажать своего благоверного – на это решится только совершенно доведенная до отчаяния баба. И то вряд ли – скорее она его убьет и спрячет в погребе. Потому что если его посадить – он ведь вернется. А если вернется…

Увы, к моему приходу ситуация не разрешилась. За разбитыми окнами отделанного желтым (как в Грозном) сайдингом домишки слышался пьяный басовитый рев мужика, в котором членораздельными были только матерные слова, как раз и касающиеся этого самого члена. И вообще – вся речь реципиента, которая доносилась из дома, крутилась вокруг первичных, вторичных и третичных половых признаков мужчин и женщин, а особенно – вокруг существа женского пола именуемого (согласно стиля докладчика) «Настька-сука».

– А в чем таком она провинилась? – спросил я у женщин, собравшись напротив дома у обочины дороги – Чего он вообще так возбудился? И кто меня вызывал?

– Я вызывала! – объявилась одна из женщин, в котором без труда узнал одну из тех, кого вчера встретил на дороге возле магазина – вы же визиточку-то дали! Вот я и позвонила! Не дай бог Настьку покалечит, совсем Колька с катушек съехал! Она водку вылила, говорит – хватит, задолбал уже своей пьянкой. Он уже третий день с кумом машину обмывает – купили «ниву», не новую, подержанную, но хорошую. Кума Настя взашей выгнала, а у Кольки водку вылила. Вот он и припоминает ей все обиды. Мол, смотрела не так, не на того смотрела, и вообще – из армии не дождалась, бабой ее взял. А она типа еще и кобенится. Вот! А где та армия-то? Пятнадцать лет назад та армия! И все поминает, дурак! Ну совсем дурак сделался!

Я оглянулся по сторонам – толпа была небольшой, ведь день-деньской, работают все. Стояли пятеро баб – начиная от маленькой старушонки, похожей на травницу бабу Нюру, заканчивая молоденькой девчонкой лет четырнадцати, и четверо пацанят. Трое просто любопытные, четвертый парнишка лет тринадцати – заплаканный, и с фингалом под глазом. Заметив мой взгляд, та же самая шустрая бабенка пояснила:

– Витюшке вон глаз подбил, он мамку защищал. Говорит – небось не мой сын, нажила, пока он в армии был. Да какой там не его?! Через год родился, как Колька из армии-то пришел! Дурак пьяный, чего наговорил-то! И как не стыдно?!

Ну так-то конечно не факт, что сын Колькин, даже если Настька его родила через год после Колькиного возвращения из Краснознаменной, но говорить об этом я не стал. Логика логикой, но умничать особо незачем. Не поймут соли шутки, не оценят.

Ну что же – стой, не стой, а надо что-то делать! Вон уже как странно на меня поглядывают «зрители». Мне, как настоящему киношному менту положено сейчас с лихой и придурковатой улыбкой вбежать в дом и выйти оттуда с поверженным Колькой. Или проломить стену дома элитной иномаркой – и опять же, выйти оттуда с закованным в наручники дебоширом. Так все настоящие менты делают, пуленепробиваемые, владеющие всеми видами единоборств и не боящиеся ничего – кроме своей вечно всем недовольной жены, требующей развода. Ибо мента никогда нет дома.

(Да, люблю я ментовские сериалы! Вначале просто любил, теперь смотрю – «на-поржать», Ибо такую дичь несут сценаристы – душа поет и радуется! Дебилы, одно слово)

Вздохнув, я направился к палисаднику, где болталась на одной петле открытая всем ветрам крашеная зеленой краской калитка.

Вообще, домики здешние мне нравятся. Они все обустроены в эдаком старорусском стиле – чистенькие заборы, узорчатые наличники, расписные ставенки. Больших домов, таких как у меня – мало. Больше одноэтажных, обычных. Эдакая образцово-показательная деревенька, никак не похожая на сфотографированные либеральными журналистами умирающие деревни – серые, грязные, убогие. Глубинка глубинкой, но люди здесь явно не так уж и бедствуют. Откровенной нищеты не наблюдается.

Подойдя к раскрытой двери, дождался перерыва в бурной речи реципиента и накачав в голос побольше командного металла громко завопил:

– Прекратите безобразие! Гражданин Капустин, выйдите из дома!

– Это кто еще там вякает?! – голос явно оживился в предвкушении нового развлечения. Последние минуты монолога Колька материл свою жену без энтузиазма, как-то вяло и с хрипотцой. Видать устал, сердешный. Утомительное это дело – дурных жен воспитывать.

– Я щас тебе башку-то разобью, козел!

Колька Капустин явно питался не одной капустой. Он ниже меня, но в полтора раз шире. И в плечах, и в талии. И весит раза в два больше. Я так-то не маленький парень, но и не совсем уж тощий – есть мускулы, и плечи широкие, но этот тип был каким-то монстром! Корявые кисти рук с въевшимся в них отработанным маслом были покрыты чем-то похожим на запекшуюся кровь, и я с тоской подумал о том, что возможно – к Настьке подкрался большой полярный лис, и лежит она теперь в виде остывающей свежей отбивной. И что разговаривал Колька с внимательно слушающим его трупом любимой, но якобы неверной жены. И это значит, что сюда понаедут люди из района – опер, криминалист, следак и все, кому это положено. А на участкового, допустившего беспредел и убийство, наложат – и выговор, и еще много чего неудобопахнущего. Ибо «допустил», проглядел, и не пресек. Все, как всегда. Одно радует – дальше фронта не пошлют, ниже сельского участкового не опустят. Ниже некуда.

– Стоять! Полиция! – выкрикнул я волшебные слова, надеясь, что заливший глаза кабан прислушается и забоится. Но «кабан» не забоялся и попер вперед, занося свою окорокообразную руку с кулаком-дыней. Я подался назад, наступил на незаметно подлезшую сзади собачонку, завизжавшую так, будто на нее напали волки, споткнулся о валявшуюся на траве старую зеленую эмалированную кастрюлю, и грохнулся по весь рост под визгливый хохот собравшихся на дороге ценителей жизненных спектаклей. И такая меня ярость взяла, так меня это все разозлило, что я не выдержал и выпалил в сторону набегающего на меня супостата:

– Да чтоб тебя паралич разбил, кабан ты безмозглый!

Колька вздрогнул, остановился, будто ему врезали обухом по голове, и замер так, поводя налившимися кровью глазами. Потом попытался что-то сказать, но перекошенный рот не выдал ничего, кроме струйки слюны – липкой, как секрет паука из которого получается паутина. Струйка помоталась в воздухе, и порыв ветра прилепил ее к сиреневой майке нарушителя порядка, где она и застыла, серебристо поблескивая на солнце.

Колька стоял секунды три, покачиваясь на ступнях, обутых в тапки разного размера и расцветки – одна голубая, женская, другая черная, мужская – а потом грохнулся на землю со стуком, как если бы кто-то шваркнул оземь мешок картошки ветра на четыре.

– Гля, Кольку-то кондратий хватил! – охнула женщина в толпе – теперь скорую надо вызывать! Подохнет ведь, идиот! Допился! Намучается теперь с ним Настька!

Я хотел было сказать, что возможно никакой Настьки уж и в живых-то нет, но этот персонаж внезапно появился в дверях, спокойная, как боец в окопе на отдыхе после атаки.

На вид Насте было лет тридцать пять-сорок, но судя по всему – поменьше. Деревенская жизнь старит – и труд тяжелый, и муж совсем не сахар. Пожалуй, и состаришься прежде времени, при такой-то «сладкой жизни». И деваться некуда – кому она теперь нужна, в ее-то возрасте, да и с «довеском», щупающим сейчас фингал. И это притом, что женщина была вполне себе симпатичной и даже сохранившей фигуру. Порванный на груди халат приоткрывал полную грудь третьего размера, и все у нее было пропорционально – и крепкий зад на нужной высоте, и ноги, которые она как ни странно брила и похоже что берегла. Про таких говорят: «С остатками былой красоты». В молодости была красавицей, точно. Лет в восемнадцать – «Смерть мужикам!»

Женщина посмотрела на мужа, валяющегося на земле, посмотрела на меня, обалдело созерцавшего поле битвы сидя на заднице, и негромко охнув, спросила негромким, мелодичным голосом:

– Вы его – что, застрелили?! О господи…Коля!

Она недоверчиво помотала головой, наклонилась к мужу, приложила ухо к груди, послушала сердце.

– Живой! А что такое с ним? – спросила Настя, оглядывая подошедших ближе зрителей.

– Да он хотел участкового отоварить – пояснила моя словоохотливая знакомица – А потом застыл, да и свалился! Похоже, что кондратий его шарахнул. Ну это… инсульт, называется! Надо скорую вызывать! Помрет ведь!

Следующие десять минут прошли под знаком красного креста. Пока дозвонились до скорой помощи, пока объяснили куда ехать – вот десять минут и прошло. На мой вопрос: сколько придется ждать машину? – вразумительного ответа не получил. Двадцать километров по убийственному грейдеру – это вам не по объездной вокруг Твери покататься на кабриолете. Час, не меньше.

Так оно и вышло. Скорая – видавший виды уазик-буханка с подгнившими порогами – появилась через час с небольшим. Все это время я сидел дома у Капустиных и на всякий случай опрашивал хозяйку дома на предмет происшедших событий. Объяснение отбирал. И как выяснилось – совершенно напрасно, потому что опрошенная не только категорически отказалась подписывать это самое объяснение (Мной прочитано и подписано собственноручно), но и о заявлении выразилась коротко и ясно: «Да вы что?! Какое заявление?!». Чего я с некоторой тоской и ожидал.

Бесполезная, бессмысленная работа. А еще и с этим чертовым боровом возись! Кто будет грузить эту тушу на носилки? Бабы, что ли? Небось водила скорой какой-нибудь задохлик, а вторым номером у него (или первым?) молодая худенькая фельдшерица, которая если и подымает что-то легко и приятно – так это только бокал шампанского. Или еще чего-нибудь… не такое уж и большое, но ценное-мужское. Бумажник, например.

И опять же я не ошибся. Водила был хоть и не хлюпиком, но помогать категорически отказался – «сердце больное и поясница шалит, согнешься, так и хрен разогнешься!» Предпенсионный возраст.

Фельдшерица – замученная худенькая женщина, которая смотрит на тушу Коли Капустина с тоской и толикой ненависти – «нажруцца, а мы тут их таскай!».

Первично она определила, что у Коляна на самом деле инсульт, по всем таким вот признакам – допился, несчастный. То есть кровоизлияние в мозг. И если его быстро не вывезти в больницу и не накачать лекарствами – тут ему и трындец придет. И даже если накачать – тоже не шибко восторг будет, 50 на 50, или даже меньше – что выживет. Водка – она к хорошему не приводит!

На носилки я перекладывал Колю совместными усилиями с его женой и фельдшерицей. Сын еще Колин помогал. А зрители куда-то сразу испарились, как только дело дошло до погрузочных работ. Бы-ыстро так… дела нашлись.

Потом мы подняли носилки и закатили их в салон автомобиля. Благо что носилки специальные, удобные, складывающиеся – иначе ни за что бы эту тушу не загрузили.

Настя быстро собралась в дорогу, влезла в машину, прихватив документы – паспорт, полис, и вот уже потрепанный жизнью уазик громыхая гнилым железом покатил по дороге, отвозя Колю к его, вероятно последнему при жизни пристанищу – районной больнице, большинство корпусов которой были построены из бревен еще в тридцатые годы. Бывал я там по службе, видал. И доверия эта больница у меня не вызывала.

Ну вот так и закончился мой первый день работы на новом месте службы. Достаточно бездарно и смешно. Ну как же – «участковый на задницу уселся! Колька только на него пошел, так тот чуть в штаны не наложил!» Так и вижу довольные рожи своих новых односельчан.

Впрочем – мне на это глубоко плевать. Хулигана сама судьба наказала, карма это, как назвали бы ситуацию завсегдатаи Ютуба. Хотя на душе у меня было гадко. Будто я в этом виноват. Поцапались бы в семье, отругался Коля, да и лег бы спать. Тем более что фонтан красноречия у него был явно на издыхании. А тут – я! Новый объект, новая мишень! И возбудил как следует несчастного. А того от перегрузки кондратий хватил.

Мораль: не торопись! Чуть попозже бы приехал – и ничего бы не случилось! Дрых бы Коля сном праведника, а завтра вышел на работу в гараж.

Но да ладно. Я что, кающийся праведник? Какое мне дело до запойного алкаша, гоняющего семью – что с ним случилось, и каково его здоровье? Дела надо делать!

И я пошел делать дела.

В этот день я обошел всю деревню и в каждый дом занес свою визитку. Где-то хозяева были, где-то оказалось заперто – там я сунул визитку или в почтовый ящик (если был), или на подоконник, туда, где не достанет дождь и не обгадят куры.

Ничего во время обхода не случилось – что может случиться в сонной и скучной деревухе посреди майского дня?

Уже когда собрался возвращаться к машине (я ошибку допустил, надо было идти вначале по четной стороне и вернуться по нечетной, а я перебегал через дорогу от дома к дому), заметил дом, стоящий на отшибе – небольшая изба, над трубой которой клубился дымок. Самогон варят? – первая мысль. И стало смешно – статья-то о запрете на самогоноварение давно уже отменена, а у меня вдруг включается рефлекс участкового – самогон варят! Протокол составлять!

Откуда у начинающего участкового такой рефлекс? Да наслушался старых волков, моих коллег, которые в битвах против зеленого змия все зубы сточили и когти обломали. Рассказывали, как изымали, как воевали с заводчиками браги и шинкарями-самогонщиками.

Кстати – варить-то самогон можно, а вот продавать его… это статья! Даже две статьи. Или три? Незаконная торговля спиртным – раз. Незаконное предпринимательство – два. Неуплата налогов – три. Можно и еще накрутить при желании. Если уметь, конечно.

Дай-ка я зайду в гости… попугаю! Ну так… для профилактики. Да и посмотрю, кто это тут живет. Всех же нужно знать, кто в деревне обитает!

Первый, кто меня встретил в избушке – это кот. Нет, не черный, и не со светящимися глазами – кот, как кот. Рыжий. Он завопил так, что я шарахнулся назад, будто от полицейской сирены. От неожиданности, конечно. Опасности рыжая тварь не представляла, хотя котяра и был здоровенным, как тигр. Нет – ну преувеличиваю, конечно, но котяра здоровенный! Кстати, подумалось, а может кота завести? Котенка? Раз уж в деревне живу. Веселее будет. Одному честно говоря тоскливо…

– Кто там? – послышался старушечий голос из-за двери, показавшийся мне знакомым, я шагнул в коридор, дернул на себя дверь и едва не врезался в старушку, стоявшую прямо перед порогом. Ах вот это кто! Баба Нюра!

– Простите, баба Нюра, я вас не напугал? – как можно более сердечно улыбнулся я – Вот, хожу, знакомлюсь с населением. Визиточку вам хочу оставить. Вдруг что случится – а я и приду на выручку. У вас все в порядке? Помощь не нужна?

Старуха внимательно посмотрела на мои ботинки, выше, выше… посмотрела в глаза, и… отшатнулась. Почти незаметно, но отшатнулась. Лицо ее стало строгим, брови сошлись вместе, глаза прищурились.

– Дом. Это все дом! Он все-таки тебя изменил. Ты принял силу! Теперь – дело только за тобой. Сумеешь удержаться, или не сумеешь. Если не сумеешь, падешь на темную сторону… берегись! Я сделаю все, чтобы тебя изничтожить! Мы все – сделаем все, чтобы тебя изничтожить. Если сумеем, конечно. А теперь уходи. И не приходи, пока я не разрешу. Вон!

Глаза старухи сделались огромными, яркими, как звезды, и внутри у меня захолодело, по коже пробежали мурашки как от ледяного ветра. Я попятился, споткнулся о порог, а ко всему прочему в штанину вдруг вцепился непонятно откуда выскочивший рыжий кот и с диким завыванием начал терзать, дергая, как злобный цепной пес.

Я вылетел из дома бабы Нюры придерживая на ходу слетающий полицейский кепи. Как не выронил папку с бумагой и визитками – сам не знаю. Давно я не испытывал такого страха. Иррационального, безумного, всепоглощающего страха.

К машине шагал на негнущихся ногах, не замечая, что делается вокруг. Ощущение, будто мне хорошенько врезали по башке поленом, я только-только очухался, и теперь бегу с места побоища унося ноги после разгрома. Вот только мозг после сотрясения до конца так и не заработал – только самые главные функции организма, да и те – не на полную катушку.

Открыл машину ключом – сигнализации в уазике нет. Машину я оставлял возле дома Капустиных – так она тут на обочине и стоит. Сунул ключ в замок зажигания, но прежде чем ехать – открыл боковые окна, вращая тугие допотопные ручки. Открыл – ветерок тут же бросился охлаждать вспотевшее лицо и мне сразу стало полегче.

Сбросил свой ментовский кепи, закрыл глаза, замер, отдыхая и отходя от перегрузки. Какой перегрузки? Да сам не знаю – какой именно. Меня будто вывернули наизнанку, выжали, встряхнули и снова собрали. Что она со мной сделала, эта чертова бабка – не знаю. Гипноз, наверное. Ну – типа цыганского гипноза, в который я верю на сто процентов.

Помню, какой был переполох на небольшом стихийном рынке у супермаркета в нашем райцентре. Незаконный рынок, но полиция смотрит на него сквозь пальцы – не Москва же, людям надо жить. Продают на копейки – но и то поддержка штанов. Так вот – как-то по этому рынку прошла женщина в черном и собрала деньги у всех торговцев. Собрала – и ушла. Они потом спокойно сидели еще минут пятнадцать после грабежа – вроде так все и надо, отдать деньги незнакомой женщине и остаться сидеть как истуканы. А когда очнулись – началось! Завопили, забегали, даже с заявлением в отдел пришли. А что толку? Никто ее лица не помнит, этой гипнотизерки. Только то помнят, что она среднего роста и во всем темном. Ну и… все. Все сходились только на одном – цыганка, наверное. Да только цыган на белом свете тысячи и тысячи, всем предъявлять претензии, что ли?

Завел двигатель и потихоньку (куда торопиться?) поехал к своему дому.

Вода в баке летнего душа за день успела нагреться – не так чтобы очень, но почти теплая. Я даже домой заходить не стал – въехал во двор, заглушил движок, разделся, и прямо в трусах прошлепал к строению. Я еще вчера приготовил полотенце там, мыло, шампунь, мочалку – все, что нужно. Трусы только не повесил, но это уже дома надену, как-нибудь добегу и в полотенце. Благо, что никто не увидит. Деревня!

Вытерся, опоясался полотенцем, и захватив ремень с пистолетом (я его в душ брал, оставил на вешалке), отправился в дом. Отпер замок, поднялся по лестнице, вошел в комнату, и…

Что-то не то. Что-то изменилось! Что именно?! А вот что: порядок! В комнате – порядок! Кровать ровно застелена – и не так, как я ее стелю. Не так, как делал в военном училище. Значит – это не беспамятство, мол, застелил, да забыл. Честно сказать – я бросил ее как есть, вылез, и пошел делать дела и работу работать.

Вещи стопочками разложены на скамье – тут скамья такая, крестьянская – длинная и широкая. Так вот на ней рубашки мои, штаны, носки – все стопочками, и все вроде как выглажено.

Метнулся на кухню – сковорода, в которой я сегодня жарил яичницу, и которую бросил залитую водой и фейри (чтобы отмокала!) – чистая, аж блестит! Ложки, вилки, кухонные ножи – разложены по ячейкам – не знаю как он называется, с собой привез пластиковый поддон с ячейками для ложек вилок. Так вот в нем все лежит так, как положено, а не так, как я навалил!

И ведро из-под помоев чистое. А я ведь оставил его наполовину налитым! Умывался, зубы чистил, брился. Заглянул в умывальник – он полон воды! И зеркало – зеркало отчищено так, как наверное оно не было чистым с самого момента его покупки в сельмаге!

Я обалдело посмотрел в зеркало, крепко зажмурил глаза, будто надеялся, что зеркало снова станет пыльным, забрызганным мылом и зубной пастой, но зеркало осталось совершенно, непостижимо чистым. И в нем отразилась моя физиономия, с которой смотрели два глаза. Чужих глаза! Один карий, почти черный, другой синий – ярко синий, как у проклятой бабки, которая меня сегодня напугала!

Мать-перемать! Только матерно и скажешь! Да что это за херь-то такая?! Что происходит?! Что со мной произошло?!

– Кто здесь?! Кто ты такой?! Где ты прячешься?! – мой голос был надтреснутым, сиплым, и одновременно дребезжащим. Я напуган. Искренне напуган – до самых печенок. За эти дни я был столько раз напуган, что скоро превращусь в ребенка, прячущегося под одеялом от ночных страхов.

Впрочем – почему это «превращусь»? Уже превратился! Кто ночью под одеялом прятался от «ниндзя»? Не старший лейтенант Каганов, а… хрен знает кто. Жалкий трусишка!

Молчание. Тишина. Солнечные лучи освещают комнату, и спрятаться в ней негде. Ну совсем негде! А мне страшно. Даже двинуться боюсь. И все время кажется, что за спиной кто-то стоит. Стоит – и смотрит мне в затылок. И при этом я знаю – обернусь, но никого там не увижу.

Взять себя в руки – мужик я, или баба?! Какого черта так трясусь?! Пошел к скамье, выбрал белье, оделся. Смешно, но когда снимал с чресел полотенце, невольно поежился от стыда, как если бы делал это посреди людной улицы. Кто-то за мной подглядывает? Ведь точно кто-то подглядывает!

Мдаа… если такое же пережил предыдущий жилец дома – понятно, чего у него крыша поехала. Запьешь тут, пожалуй! Хорошо, что я не любитель зеленого змия. Нет – я так-то могу употребить, и много, на меня алкоголь действует слабее, чем на большинство людей (с самой юности заметил – говорят, печень у меня очень хорошо расщепляет алкоголь), но пить я не люблю. Не испытываю от этого никакого удовольствия и не понимаю страстей по рюмке. В компании, если нальют, если надо выпить – выпью. А если есть возможность отмазаться от выпивки – я лучше сока потреблю, или минералки.

Нетипичный военный, да. Может потому и не удержался в рядах «краснознаменной»? В армии таких непьющих не любят. Белая ворона, однако! Лучше бы я бухал, чем чужую жену трахал – так мне сказал мой командир. Не знаю, наверное он все-таки был прав. Но что поделаешь – у всех свои недостатки! Мне вот чужие жены нравятся, а кому-то нравится нажраться, обоссаться и валяться в канаве с пьяной заблеванной рожей! Выбирай, что больше по душе – каждому свое.

Настроение испортилось окончательно. Дурной какой-то день. То эта история с упавшим Капустиным (как бы еще не обвинили, что это я ему по башке врезал, вот его и парализовало), то с бабой Нюрой непонятки – чего она на меня так вызверилась?! Несет какой-то бред! Хоть бы объяснила, что к чему!

А то, что происходит в доме вообще не поддается никакому объяснению. Если некто проникает в мой дом тайными ходами – какого черта он не ворует, а моет мне полы и посуду, раскладывает и гладит мои трусы?! Ну только представить – забрался ко мне ниндзя, и тут же кинулся прибираться в доме! Бу-га-га! Смешно, ага… если бы не было слегка страшно. И даже не слегка…

Ладно. Надо бы поесть, тем более что время обеда давно прошло, а у меня во рту маковой росинки не бывало. Война войной – обед по расписанью!

Готовить ничего особенного не хотелось, так что я достал из старого холодильника «Саратов» (остался от прежнего хозяина – вечный и неубиваемый, как пирамида Хеопса) пяток яиц, масло, и сварганил себе яичницу-глазунью. Универсальное блюдо холостяка. Просто и питательно. Надоедает, конечно, но зато проскакивает в пищевод легко и без проблем. Надоело есть яичницу? Тогда не ешь, а питайся. Толкай ее в себя! Заправляй себя пищей, как автомобиль бензином.

Снова отправился во двор, достал триммер и принялся «добивать» заросший сад. Ну вот такой я упрямый, как осел! Задумал сделать сад английским парком – знать, так тому и быть!

Кстати – поискал то место, где в моей руке рассыпалась странная статуэтка. Ничего не нашел, даже порошка или трухи, которые должны были остаться от фигурки. Она будто в воздухе растворилась. Будто привиделась!

Но не привиделась. Клочки кожи, в которую была завернута статуэтка – вон они, валяются возле колодца. И бумага – ветром ее, как ни странно, не унесло. Хотя и ветра-то сильного не было, так… ночные дуновения.