Демянский «котёл». Серия «Бессмертный полк»
- -
- 100%
- +
Крепкий орешек обороны противника выглядел следующим образом. Передний край плотно прикрывала густая сеть проволочных и минных заграждений. Тут были рогатки, ежи, спираль «Бруно», проволочные заграждения в два кола. В 30—50 метрах за ними располагалась линия дзотов, глубиной размещения до 50—300 метров. Стены у них были двойные деревянные, между ними насыпана земля. Между дзотами были сооружены открытые площадки и окопы с одетыми крутостями.
В дзотах располагались лишь дежурные подразделения. Основная часть гитлеровцев пряталась в блиндажах, построенных в 75—120 метрах от них. Между дзотами проходил забор из колючей проволоки в три кола. По обе его стороны были лесные завалы высотой более двух метров, засыпанные снегом. Далее возвышался почти на два метра деревянный забор с амбразурами, напоминавший крепостную стену. С фронта забор прикрывал земляной вал толщиной 1,2—1,5 метра у основания. По валу тянулись рогатки из колючей проволоки и спираль «Бруно». Казалось, неприступная линия обороны!
Однажды мне довелось услышать разговор полкового комиссара и командира нашего стрелкового батальона
– Ты главное имущество и технику береги. Людишек нам всё равно подкинут. Еще денька два повоюем, добьём оставшихся солдатиков и поедем в тыл на переформировку. Вот тогда-то погуляем, попируем. Баб тыловых пожамкаем. Ха-ха-ха!
Как же так, командиры? Мы же вам беспрекословно и без всяких рассуждений верим!
Что касается меня, то я не относил бы себя к числу храбрецов. Конечно, всем участникам сражения бывало страшно. До онемения рук, до холода в сердце. Всё дело в том, как этот страх проявлялся у людей. С одними случались истерики, и они плакали, кричали, пытались убежать и спрятаться. Другие переносили внешне спокойно. Но убитых при мне, на глазах однополчан невозможно было забыть.
В любом случае, как бы ни было страшно, я старался всегда держать себя в руках и действовать по обстоятельствам, без паники.
От моих приказов напрямую зависела судьба и жизнь вверенных мне людей. Моих боевых товарищей. Поэтому, я просто не мог себе позволить проявления человеческих слабостей. Тем более, показать свой страх.
В миномётной роте мне требовалось быть хладнокровным и наблюдать ход боя. Как бы ни складывалась ситуация, главной задачей было определить местонахождение цели. А затем засечь и уничтожить её. Либо нанести существенный урон противнику.
Бывало, в прямой видимости.
Служивые знают, что такое миномёт. Любая атака на врага, а тем более оборона не возможна без батальонной минометной поддержки. В любом случае, минометчики были всегда наипервейшей целью для уничтожения. Противник спал и видел, как бы поскорее нас прикокошить.
В этих беспощадных и кровопролитных боях в живых оставался лишь каждый десятый боец. Страшные мы несли потери!
…Время тянулось мучительно медленно, пока мы добирались до раздавленной танками позиции второго миномётного взвода.
Наконец-то, прибыли. Нашему взору открылась ужасная картина.
Среди кусков размозжённого и расплюснутого гусеницами металла, в развороченной грязи вперемежку со снегом лежали тела десяти сибирских красавцев-богатырей. В гимнастёрках на выпуск, без шапок. Все были с грязными закопчёнными лицами. У кого-то оторвало ногу. Кто-то с искромсанной грудью. Почти все с разбитыми головами, в крови.
У белобрысого Ярика нижняя часть туловища была полностью раздавлена танковым траком и вмята в чернозём вперемешку со снегом. Спокойный по жизни Василий лежал навзничь с оторванной рукой и зажатой трёхлинейкой в другой. А один из братьев Авериных покоился поперёк другого. Видимо своим телом хотел закрыть от смертельной беды родного братика. Свернувшаяся лужа крови под ними сроднила их навеки.
Жуткая картина виделась, где Афанасий Краев без гимнастёрки, с голым торсом лежал на спине, раскинув руки, а к его губе прилип окурок. Скрученная из газетки самокрутка. Правая рука сжимала связку гранат. Но, маленький, ещё дымившийся окурок, видимо был для него последним успокаивающим фактором перед броском на фашистский танк. От не остывшего ещё, а когда-то разгорячённого тела шёл едва видимый парок.
И это было чудовищней всего, что я видел до и после этого случая на войне. Гораздо страшнее распоротых животов, оторванных рук и ног, разбитых голов. Раскинутые руки молодого мускулистого мёртвого тела и дымящийся окурок на губе.
Ещё несколько минут назад телу Афанасия принадлежала жизнь. Как любой человек он мечтал, смеялся и хотел вернуться до родного дома живым. Балагурил и курил.
А теперь вот уснул навеки с окурком, прилипшим к кровавой пене на губе.
Вот так, из всего миномётного взвода в живых остался только один Семён Комов. Вернее, пока был жив. Осколок, как бритва раскроил ему горло и воткнулся в лёгкие. Он дергался, хрипел и булькал уходящей из тела жизнью. Притулившись спиной, к оплавленному взрывом сугробу, в конце концов, уронил голову на залитую кровью грудь и завалился на бок, повернув лицо вверх.
Глаза его были широко открыты. В них отражалась бездонная синева родного неба. А закрыть их ему уже не хватало сил. Моченьки затворить светлы очи сейчас уже не было. Целой прожитой жизни ему не хватило! Всего лишь мгновения из своей молодой биографии чтобы в какой-то момент просто закрыть глаза.
А это, казалось бы, так просто. Проще не бывает, как прикрыть веками свои глазоньки. Но…
Я склонился над ним. Однако, Семён так и умер, не успев до конца промолвить последних своих слов.
Придётся мне, его командиру, передать вам услышанное прощание от Семёна Комова
– Очень обидно братцы, что мы не выиграли этот бой. Погибли все. Но, как уж получилось. По крайней мере, очень старались. Спасибо вам, родные, за понимание!
Человек стареет, а небо вечно молодое, как глаза моей любимой, в которые смотреть да любоваться. Для меня они никогда не состарятся и не поблекнут.
Кто любит, тот добрее к роду людскому.
Пройдёт время, люди залечат раны, построят новые города, вырастят красивые сады. Наступит другая жизнь. Молодёжь будет петь другие песни. У вас будет другая новая и мирная судьба, вырастут красивые дети.
Вы все ещё будете любить.
Может быть, не поверите, а я счастлив, что ухожу от вас с великой любовью к Родине!
Но постарайтесь никогда не забыть о нас, боевом расчёте второго миномётного взвода.
Прощай, наш взводный лейтенант Иван Щербаков.
Будем жить в веках, ребята!
Тяжело и горько об этом рассказывать. Жернова войны перемололи здесь сотни тысяч солдатских судеб. Но люди ко всему привыкают. И мы освоились. По ходу кровавой бойни война обучала солдат премудростям фронтовой жизни. Хочешь, не хочешь, брали уроки и «натаскивались» на благоприятный результат.
«Ветераны» уже знали, куда упадут бомбы с пикирующего «Юнкерса». Знали, что под миномётным огнём вперёд ползти безопаснее, чем лежать на месте. Знали, что бежать от немецкого танка нельзя, потому что он, как раз и давит впереди себя бегущих. Противотанковых гранат не было, а «коктейль Молотова» надо было забросить сбоку, на вентиляционную решётку двигателя «Тигра». Они знали, что автоматчиков, стреляющих из «шмайссеров» с бедра опасаться не стоит, потому что их пули уйдут все в «молоко».
Они были уже «матёрыми» солдатами войны.
Мои боевые друзья стали совсем другими. Обыденностью стало держать удар врага и крепче стоять на ногах. Не паниковать от численного превосходства неприятеля, а бить его в «хвост и гриву» опытом и умением. Рядовым делом стала отвага и мужество. От обилия крови уже не тошнило. Злость от неудачного боя уже не сеяла в души страх, а поднимала на подвиг. И не в безысходный смертельный рывок на амбразуры, а в обходной манёвр с фланга. И командиры уже перестали расстреливать за неординарную инициативу снизу. Все понимали, что победа становилась куда ценнее, если бойцы оставались живыми.
В моём понимании, это были уже элитные бойцы. Мои боевые товарищи становились воинами от бога. В нас вселилась непоколебимая уверенность, что победа будет за нами.
Мы все честно выполняли свой долг, но, к сожалению, теряли и боевых товарищей.
…Однако, группировка врага в районе Демянска сдалась не сразу. За день до 200 самолетов Геринга сбрасывали грузы на парашютах в пекло «котла». Не помогло.
Но тем не менее, талантливый немецкий военачальник генерал пехоты граф Брокдорф – Алефельд частями смог вывести свои подразделения из «котла», а другие всё же сдались в плен.
16-я Армия немцев была разгромлена и прекратила свое существование.
Из воспоминаний моего отца.
166 стрелковая дивизия, 517 стрелковый полк, 2 миномётная рота.
Командир 3 миномётного взвода Иван Петрович Щербаков (1923 г.р.)
Необузданный смертный бой и колотушки с драчками да лупцовками
Не нами было подсчитано, но на фронте все знали эти страшные гипнотические цифры. Жизнь рядового на «передке» в среднем составляла 45, а взводного лейтенанта целых 7 дней.
Но, когда бывало наступление, жизнь усиленного полка в полторы тысячи штыков исчислялась по времени меньше суток. А три полка стрелковой дивизии быстрее было закопать в землю, чем достичь поставленной задачи сломить оборону противника.
На уничтожение одной немецкой дивизии командирами определялось пять-десять наших. Так и ложились штабелями в полном составе своих подразделений боевые товарищи в болотах да на подходах к оборонительным рубежам фрицев.
Мы же всегда и везде непрерывно атаковали, а значит, несли большие потери. Но, видимо, такое соотношение потерь наше начальство устраивало.
Бесперебойно, интенсивно и отлажено работала машина смерти. И никто не хотел поменять сложившееся положение дел. А может, не давали хотеть?
У командования не было никаких новых идей и целей, никакой широты замысла и внезапности, полнейшее отсутствие полководческого стратегического мышления.
Всегда и везде одно и то же.
Всего лишь тупое продолжение предыдущих бесполезных и неоправданно жертвенных желаний.
И безальтернативное, безвольное подчинение бездарным распоряжениям вышестоящего командира.
Неорганизованность наступательных боев, большие потери сказывались на боевом духе солдат. У более слабых из них, появлялось чувство безысходности и неизбежной гибели.
После боя солдаты писали письма родным. Заветный треугольничек мог принести беду своему автору. По неосторожности солдат мог написать домой что-либо о своем местонахождении, сроках наступления. О своих переживаниях. Страхе. С кем же, как не с папой или мамой молодому бойцу поделиться о своей тревоге или испуге.
Не дам и пятака, как запросто мог попасть солдатик на прицел оперчасти.
Подобно грому среди ясного неба, неожиданно приезжал лейтенант с синими околышками. За упаднические настроения забирал бедную головушку с собой. Обратно уже никто не возвращался. Поговаривали об их дальнейшей незавидной судьбе. То ли штрафбат. То ли штурмовая рота.
По любому, это уже были смертники.
До начала боя людей, добровольно желающих пойти в смертельную атаку на дзот, или с гранатой на танк не водилось. Если фашист не пристрелит, герои появлялись вдруг и неожиданно прямо во время сражения. А рутинную работу вместо подвига, кому-то надо же было исполнять. Поэтому у особистов руки были развязаны. Они тоже туго выполняли своё дело. У них имелся даже свой план. И перевыполнить его было невозможно. Слишком велика была ротация людей. Одни туда, другие в землю. Туда-в землю. Туда-в землю. В землю. В землю…
Поэтому в штрафбате свободные места всегда имелись.
Неумение некоторых командиров воевать, командовать и управлять приводило к абсурдным жертвам. Люди это понимали и сильно переживали. Жизнь человеческая, солдатская жистянка обесценилась до никчемности. Для солдата умирать в позиционной войне неприлично позорно. А при полнейшем незнании стратегического намерения своего командования – это всегда личная и бессмысленная трагедия каждого. Великий крест голгофы.
Да кого из командиров волновала моральная сторона вопроса? Выстроенная вертикаль не знала пощады! Все уже настолько привыкли, что в безысходном ожидании смирились с неизбежностью. Люди, чувствовали беду на подкорке. С содроганием понимали, что любой приказ о наступлении принесёт обязательную смерть или лишенную всякого смысла кровь. При любом раскладе, для солдата, это нескончаемая мука мученическая и страдания до зубовного скрежета.
Ультимативная безответственность страшна еще сильнее, ей вовсе нет прощения. Не смогут сказать свое слово погубленные солдаты и офицеры за ошибки штабистов. Хотя не припомню случая, чтобы кого-либо из командиров за провал операции подводили под трибунал. Командиры как данность, воспринимали факт нескончаемых потерь. Для докладов руководству безвозвратные потери искажались и не соответствовали реальности.
Конца и краю не было видать рекам солдатской кровушки. Эта бойня была невероятной жестокости, изуверства и злобы. Страшная скотобойня по своей сути и озверелости. Выплеснутое неистовство, лютость и кровожадность противостоящих сил не знали примеров по своей бесчеловечности и цинизму. Безжалостность и нещадная озверелость были основой противоборствующих сил.
Капелланов, конечно, не было. Военных часовен никто не строил. Но и в коммунизм мы тогда особо не верили. По солдатским душам туда-сюда со своей пропагандой «ездили» комиссары и политработники. Они уверенно врали и обещали сладкую жизнь после войны. Сгрудившись на собрание, бойцы согласно кивали головами. А в реальности они даже не слышали, о чем говорит политрук. Каждый думал свою думу.
Деревенским мужикам было не до высоких материй. Они просто, как могли, воевали за свою родину против страшного врага. О Сталине вспоминали изредка. Вождь и вождь, где-то там, далеко. А родная землица, вот она. У каждого солдата под ногами. И в случае гибели не кто-то там, в Московии, а край родимый, юдоль скорби примет на веки вечные. Поэтому в атаку с именем Сталина на устах обычно не хаживали.
Этим положением дел пытались воспользоваться фашисты. С самолётов на передовой разбрасывали листовки с содержанием для слабых духом: «Вы все погибнете в болотах! Убивайте командиров, комиссаров и евреев! Сдавайтесь в плен! Гарантируем жизнь!». Но солдаты фашистским захватчикам не верили. Слишком ожесточённой была ненависть к оккупантам.
Мы с детства усвоили уроки родителей. Они дурного не посоветуют. Предки для всех нас были в образе святых и это не обсуждалось. А тезоименитая блаженная Матронушка учила всё родство жить с молитвой. Поэтому у большинства солдат в обязательном порядке имелся нательный крестик. Вот мы и налагали на себя, на предметы, технику, оружие и боеприпасы крестное знамение. Как бы, ограждали себя от злой силы. Отправляли её с «приветами» врагу. Пусть помучается непрошенный гостенёк. Глядишь, и копыта сатанинские откинет.
Матрона: «Враг подступает, надо обязательно молиться. Внезапная смерть бывает, если жить без молитвы. Враг у нас на левом плече сидит, а на правом Ангел. Крест, это такой же замок, как на двери. Силою Честнаго и Животворящего Креста спасайтесь и защищайтесь!».
Бывало, наложишь на себя крестное знамение и вперёд, под дождь свинцовый. Честно скажу: и помогало, и защищало, и, главное, вселяло надежду!
Не знаю, сколько было желающих дезертиров, но паникеров-самострелов хватало. Если распознают о причинах ранения, в таких случаях разговор был коротким. Расстрел перед строем. Чтобы определить таковых, в нашу роту периодически наведывались особисты.
Однажды в медсанбат прибыл раненый с оторванной левой кистью. Оказывается, во время перестрелки он встал за дерево и с другой стороны ствола взорвал гранату. По этому случаю нашелся свидетель. Тут же приехал дивизионный трибунал. Быстро и скоро принял решение.
Офицер из военной прокуратуры собрал находящихся поблизости бойцов. По приказу построил в шеренгу. Самострел стоял на коленях перед строем и напрасно размахивал культяпкой руки. Тщетно и безуспешно предатель взывал братишек о помощи, молил и просил прощения. Страшно кричал о пощаде. Но никто из однополчан не сожалел о расстрельном приказе.
Тут же, перед строем отделение стрелков на раз-два безжалостно привело приговор в исполнение. Не промахнулись воины. Все шесть пуль угодили в грудь предателя.
Мы-то знали, что на родину членовредителю уйдет похоронка с текстом: «Погиб смертью храбрых…» Это чтобы скрыть позор. Чтобы родителей отступника и изменщика не затравили земляки. Кому понравится жить по соседству с семьёй предателя?
Понятно, что расстрел самострела, это урок в воспитательных целях для остальных солдат. «Искупили» вину отдельно взятой, поганой жизни, да и ладно. К вечеру всё и забылось уже. Никчемная жизнь капитулянта, паникёра и труса не вызывала у нас ни жалости, ни сожаления. Скорее вызывала озлобленность. Как так получилось? Мы же все тяготы войны переносили вместе. Рисковали. Страдали. Он вот сломался и предал, а мы снова в атаку. И всё равно, позору мы предпочитали достойно умереть на поле боя.
Немцы тоже наших предателей особо не жаловали. В одном случае, только что из тыла подались к немчуре прямо из леса вооружённое, сытое, одетое, обутое пополнение. Руки подняли человек триста, целый батальон! Немцы в штаны наклали, гарнизон в деревне был десятка три солдат. Обер-лейтенант, комендант гарнизона приказал всем красноармейцам сложить оружие в кучу, снять полушубки и валенки. Затем русских солдат поставили перед силосной ямой и расстреляли. «Своих предали и Великий Рейх предадут», – сказал патриотично настроенный офицер. Даже закапывать не стали. Посчитали, что пусть местные жители постараются, если не побрезгуют.
Все уже распознали в полной мере, что такое позиционные бои. Немцы заняли круговую, абсолютно неприступную оборону. Иллюзий о своем превосходстве, а тем более, чувства победы солдаты не испытывали. Нас постоянно гнали в наступление. Постоянно. Часто это наступление проходило по пояс в болотной жиже. Ураганный пулеметный и минометный огонь противника выкашивал атакующих бойцов. Укрывшись за небольшим островком-препятствием, красноармейцы могли сутками отстреливаться. Однако приказа на отступление не поступало. Начальство было ещё теми шкурниками. Не подставлялось.
Командиры подстраховывали себя: жизнь солдатика в бою недолгая и никчемная. Всё равно отстреляют и лучше замолчать отступление, чем себя подставить. Так и гибли бойцы в болотах израненные. А еще того хуже, от переохлаждения. Брошенные на произвол судьбы, всеми позабытые люди с разрушенной и далеко не героической судьбой.
Во фронтовых сводках цифры пропавших без вести зашкаливали. Суворова из себя начальники не корчили, даже не вспоминали. Генералиссимус был для них скорее простофилей, чем образцом для подражания. Может быть, оно было и так, но только почему-то никто из воевод не торопился в первые ряды жертвенников и не показывал на личном примере самый короткий путь к победе. Вроде бы, и трусами не были и храбрецами не назовёшь.
Поэтому, бойцы крайне редко испытывали любовь к своим командирам. И делали всё по приказу, а не в соответствии со здравым смыслом и, тем более с никому не нужной инициативой. Прикажут, сделают. Не прикажут, спать будут. Есть будут. Жить будут. Но и шагу вперёд не подумают сделать. Не велено и точка.
Для несведущих, в военных делах поясню масштабность происходящей жизненной фронтовой круговерти вокруг нашей минометной роты.
Относились мы не к артиллерии, а были закреплены за стрелковым батальоном в разное время, доходившем от 300 до 500 штыков. Форма и погоны были у нас пехотные. Сначала в роте на вооружении было 6, а впоследствии уже 9 штатных минометов калибра 82 мм. Как не крути, а это шестьдесят человек личного состава. Соответственно 9 лошадей и двуколок, 4 телеги и даже больше с боекомплектом, различной походной утварью и много чего другого.
Для стрельбы из 82-мм минометов всех образцов применялись осколочные шестипёрые и десятипёрые мины (по количеству лепестков оперения). Дымовыми были только шестипёрые мины. 82-мм осколочные мины 0—832 и 0—832Д при разрыве давали 400—600 убойных осколков весом более 1 г. Радиус сплошного поражения одной мины составлял 6 м, а действительного поражения 18 м.
Площадью сплошного поражения принято было называть площадь, на которой при разрыве одной мины поражается не менее 90% всех стоячих целей. Площадью действительного поражения принято называть площадь, на краях которой при разрыве одной мины поражается не менее 50% всех стоячих целей противника.
Наши подствольники пехота называла «самоварами», а шестипёрые мины были «угольками». В случае, если было необходимо прикрыть пехоту огнем, говорилось, что надо бы подкинуть «угольков в самовары».
Главенствующей задачей нашей миномётной роты была поддержка атакующих бойцов гвардейского стрелкового батальона. Сами понимаете, что от слаженности действий двух совершенно разных подразделений напрямую зависела жизнь человека. Поэтому уважение служивых друг к другу было обоюдным. А помощь пехоты при смене дислокации, или позиции миномётной роты было обыденным делом. Чем быстрее и скрытнее перемещение миномётной роты, тем надежнее и эффективнее был огонь наших миномётов.
Для наблюдения за территорией болот и определения возможных целей немцы использовали двухфюзеляжные самолеты-разведчики «Фокке-Вульф-189», больше известные у нас как «рамы». Они часто висели в воздухе. Солдаты знали, что в нем корректировщики огня, но сбить их из винтовки не было возможности, так как «рама» имела броневую защиту. О зенитках калибром 85 мм говорить не приходилось: девять штук на дивизию не решали задачу обороны воздуха над местом противостояния.
Немцы имели тотальное превосходство в воздухе. Снятые с эксплуатации на европейском театре военных действий тихоходные штурмовики «Юнкерсы» «Ju – 87», на нашем жаргоне «певуны» и «лаптежники» отлично чувствовали себя в русском небе. Они спокойно и основательно утюжили наши позиции вдоль и поперек по любому поводу. Превосходство немцев в воздухе было полнейшим, я бы сказал более категорично-всеобъемлющим.
Случался настоящий праздник, когда наше наступление поддерживали «ИЛы», самолеты-штурмовики. Немцы их побаивались, а ещё наши политруки заставляли их называть «черная смерть». Это для поднятия духа. Но, то ли самолёты были неважные, то ли летчики кидали бомбы по неразведанным целям, то ли виной всему леса и болота однако, достаточного эффекта это не приносило. И, тем более, на результатах боёв это никак не сказывалось.
Как правило, ИЛы пролетали девяткой. Летели на бреющем полёте и все орудия ПВО фашистов изрыгали по ним смертоносный огонь. По ходу дела подключалось стрелковое оружие: пулемёты, винтовки и, даже, шмайссеры. В общем, море огня. Кстати, наибольший урон самолёты получали, как ни странно, именно от стрелкового оружия противника. Но, штурмовики, обволакиваясь клубами разрывов и презирая смерть, упрямо шли к цели.
Над нашими головами они выбрасывали бомбы, которые вначале кувыркались, а уже потом, набирая скорость, летели по инерции на немцев. Затем, они выпускали ракеты, похожие снизу на маленькие торпеды. С шипением и оставляя огненный след, мчались они к цели. Взрывы были далеко впереди и эффективность попаданий мы оценить не могли.
Обычно, каждый такой налёт заканчивался гибелью двух-трёх самолётов. Они просто разваливались, взорвавшись в воздухе. Либо, оставляя дымный след, падали на землю. Наших пилотов, спасавшихся на парашютах, немцы частенько добивали прямо в воздухе. Настоящие герои были лётчики. С земли за ними наблюдали тысячи человек. За каждую трагедию в воздухе мы переживали, как за свою личную беду.
Но как только наступала ночь, со всех сторон с неба слышалось ровное стрекотание. Это легкие четырехкрылые самолетики бипланы «У-2». Фанерные «кукурузники» были обтянуты перкалевой тканью и загорались по малейшему поводу. Тем не менее, их было достаточно много и наглость их, не знала границ. Много неприятностей и урона доставляли они противнику. Но, бывало, сброшенные ими бомбы по ошибке прилетали и на головы красноармейцев. Кто поймет в этих болотах, чья сила находится на островке среди трясины?
Вследствие определенной секретности и обособленности авиачастей мы даже не догадывались, что управляют этими воздушными «этажерками» девушки. А между тем, эти героини не имели даже парашютов. Самолётик-то двухместный, вот и брали в бой «счастливчики» девчата два билета в один конец.
Однажды, с боевыми товарищами нам удалось сбить немецкий самолёт. Лёжа на спине в канаве мы стреляли в брюхо пикирующим «Юнкерсам». Один задымил и грохнулся в небольшой роще. Лётчик выпрыгнул с парашютом.
Ловили его по всему перелеску. Бравый был ас, матёрый вояка. С орденами за налёты на Францию, Англию и Голландию. Прибежали зенитчики и просили отдать его. Им за него дали бы звания, награды. Но мы передали фашиста в свой полковой штаб.