- -
- 100%
- +
- Я сам с ней разберусь.
- Ладно, понял. А что у тебя с Хаджиевыми? – перевёл разговор на другую тему Сенин. - На них теперь работаешь?
- Я ни на кого не работаю, ты же знаешь. Так, помог одному из них кое в чём. Мне не помешает этот человек в должниках.
- Ну а теперь куда?
- На острова, - усмехнулся. – Поеду загорать.
- Ладно. Если что, ты зови. Кстати, ну так, на всякий случай: я знаю, где она. Мои ребята за ней наблюдали. Раз в год-два она переезжает со своей семейкой в другой город. Но мы вели её всё время, чтобы не исчезла.
Молох опустил взгляд на опустевший, пузатый бокал, где на дне всё ещё плескалась янтарная капля. Грудную клетку сжало тисками боли, аж затрещали рёбра. Глотку передавило стальной петлёй, и он едва не захрипел от удушья.
Наверное, потому и не торопился искать её. Знал, что найдёт. Знал, что увидит её другую. Не ту, которая с ним была. Ту, которая теперь с другим. Значит, всё-таки с другим. Неужели тот щегол на ней женился и ребёнка заделал?
- Семья?
Пашка сначала не понял его вопрос. А когда дошло, тяжело вздохнул.
- Только не говори, что до сих пор эту… любишь? Спустя десять лет, из которых все десять отмотал из-за неё? После всего? Серьёзно?
- Давай ты не будешь тут включать мамку. Я бухать сюда пришёл, а не нотации твои слушать. Что с семьёй там? Говори, раз начал.
Сенин, закурил, неспеша наполнил бокалы. А потом задержался на Молохе долгим взглядом.
- Семья как семья. Муженёк, дочка, съёмные квартиры. Счастливая ходила, сияла вся. Пока ты зону топтал, да баланду жрал, - не удержался Пашка. - В своё удовольствие баба живёт. Бабла-то немеряно у неё. А че, совесть-то свою удачно загнала.
- Муженёк, говоришь? Этот? – уточнять Елисей не стал, но Сенин его понял с полуслова.
- Да не. С тем расстались они. Сразу же, как тебя закрыли. Но эта долго не страдала. Уже через месяц замуж выскочила, фамилию сменила.
Молох скривился от разлившейся во рту и глотке горечи. Даже вкус коньяка не перебил.
Счастлива, значит? Дочку растит, с мужем спит. Тварь. Действительно тварь. Хотя было бы странно ожидать чего-то другого от бабы, слившей его за деньги.
Он помнил её слова, брошенные ему с ехидной усмешкой на последнем заседании суда. Сколько их было, заседаний этих? Пять? Семь? Десять? После тех слов он уже не считал.
- Что ж ты сделала, дрянь? Я же достану тебя. Ты же не спрячешься от меня нигде, - прошипел, проходя мимо неё.
- Сделала то, чего всегда хотела. Купила себе новую жизнь, - ответила, улыбнувшись.
А он лишь покачал головой, глядя в ледяные, змеиные глаза той, кого любил больше, чем себя. От того и боль от её предательства была невыносимой. Посадил бы его какой ушлый прокурор, не было бы так паршиво. Не выворачивало бы его наизнанку. Но она…
За что?
Его затолкали в клетку и захлопнули дверь. А потом начался ад.
- Ладно. Дай мне адрес, раз уж знаешь.
- Сейчас? Уверен? – Пашка нахмурил брови. – Может, попозже? Отдохни, приди в себя.
- Адрес давай!
Сенин вздохнул, полез в карман за мобильником.
- На, вот. Записывай.
Молох пробежался взглядом по экрану телефона, кивнул.
- Запомнил.
Далеко она спряталась. Только Елисей обещал ей, что достанет. Достал бы в любом случае. Даже без Пашки и без хвоста его. Достал бы её из-под земли, с самого ядра вырыл бы голыми руками.
А потом, как следует упившись, снял какую-то девку и потащил её в гостиничный номер. Брал её долго, с остервенением, повернув к себе спиной, чтобы не видеть лица. Чтобы вместо случайной девицы видеть ЕЁ. Выплескивал в незнакомку всю свою ярость, всю накопленную за годы злобу, не обращая внимания на её крики. Словно пытался через эту грубость вытравить, выдрать из себя ту, другую. А после выпроводил случайную гостью из номера и завалился спать.
Во сне снова видел её, тот грёбаный суд, её глаза. И мечтал, чтобы эта дрянь исчезла из его головы навсегда. Чтобы прекратилась эта многолетняя пытка. Потому что он отмотал не один срок. Он отсидел целую вечность. Сотни, тысячи лет.
ГЛАВА 9
У меня нет подруг, увлечений. Не бывает беззаботных дней, когда я ни о чём не беспокоюсь и не готовлюсь к очередному переезду. Я всегда готова бежать и скрываться, прятать дочь и защищать свою семью.
Я живу так уже десять лет. С тех самых пор, как предала единственного родного человека. Каждый день просыпаюсь в ожидании жестокой расправы и ни на минуту не забываю слова Молоха, брошенные мне в последнюю нашу встречу. На последнем заседании суда, после которого его отправили по этапу, а я бросилась в бега, чтобы спастись от тех, кого он мог послать по мою душу.
Но Елисей всегда был умным и хитрым. Он мог убить человека так, что тот не успевал ничего понять. А мог продлить агонию так надолго, что жертва сама начинала просить спустить курок.
В случае со мной он решил растянуть пытку на долгие годы. Так, чтобы я ждала свою погибель каждый день, каждую минуту. Чтобы помнила и боялась. Чтобы ждала его возвращения каждую секунду.
Восемьдесят семь тысяч шестьсот часов – именно столько их в десяти годах. Каждый из которых я либо бодрствовала с мыслями о своём предательстве, либо спала и видела кошмары, где Молох возвращает мне долг.
Страх единственное чувство, которое со временем не притупляется. Иногда оно ненадолго засыпает, а потом снова поднимается в душе девятым валом и начинает играть новыми красками, сводя тебя с ума.
На улице было сыро и промозгло. Даже не скажешь, что скоро новый год. Я вышла из машины, чтобы покурить, но как только достала из пачки сигарету, на школьное крыльцо огромной, шумной компанией высыпали дети. Некоторые разбились по компашкам, разбрелись в разные стороны. И только моя дочь зашагала ко мне в гордом одиночестве.
- Привет, а ты чего здесь? – Есения озадачено нахмурилась. – Ты что там куришь? – попыталась заглянуть мне за спину.
Быстро сунула сигареты в задний карман джинсов, показала руки.
- Ничего я не курю. Вот за тобой приехала, - невинно улыбаюсь, но дочь не провести. Слишком похожа на своего отца. Умна не по годам, подозрительна и всегда внимательна.
- С чего это? – щурится Еська и, заглянув в салон, находит взглядом бумажный пакет из любимой кондитерки. – И пирожные купила… Что-то случилось?
Вздыхаю.
- Эркюль Пуаро ты мой доморощенный. Я что не могу побаловать дочь сладостями? Или, быть может, не могу забрать её из школы?
- Мааам, - тянет предупреждающе дочь. – Что случилось?
- Да ничего особенного. Просто нам нужно сейчас держаться вместе.
- Он вышел из тюрьмы, да? – с первого выстрела дочь попадает в цель, и я болезненно морщусь.
- Слушай, я не хочу, чтобы ты тоже жила в страхе. Просто не думай об этом и…
- Да или нет, мам? – допытывается дочка и я, признав поражение, киваю. – Блин… А папа знает?
- Пока нет, но придётся ему сказать.
- Опять поругаетесь?
Пожимаю плечами и выдавливаю из себя неискреннюю улыбку. Конечно же, поругаемся.
- Куда поедем? – Еся открывает дверь и плюхается на пассажирское. А мне в этот момент думается, что я самая плохая мать в мире. Страшно. Страшно даже не то, что я со своей семьёй бегаю по стране, как умалишённая, скрываясь от призраков прошлого. Жутко, что моя малолетняя дочь так спокойно относится к новому нашему забегу.
Да, у меня тоже было нелёгкое детство. Если вообще бродяжничество, воровство и вечный голод можно назвать детством. Но и я не стала хорошей матерью несмотря на то, что дочь моя спит в мягкой постели и вкусно ест… У неё тоже нет детства. Так же нет друзей, нет возможности жить, как остальные дети. Не прячась, не скрываясь, не опасаясь.
- Мам, ты чего? – слышу её голос и привычно растягиваю губы в улыбке.
- Ничего, задумалась. Ну что, поедем домой? Надо вещи собрать ещё.
- А что уже съезжаем? Прямо сегодня?
- Я пока не знаю, - пожимаю плечами. – Сегодня, может завтра. Ты готова?
- Норм, - улыбается мне дочь, и я захлопываю дверь машины.
Доезжаем до дома, сбавляем скорость, минуя толпы людей. В животе скручивается тугой узел тревоги, сводит лопатки и рёбра. Взглядом выцепляю машину Володи. Он собирался сегодня приехать раньше…
- Что там такое? – выглядывает в окно дочь, а я напряжённо скольжу взглядом по подъезду, откуда выходят работники «Скорой» и выносят кого-то на носилках.
Может ли это быть совпадением? Вполне. Да и в нашем дворе карета «Скорой помощи» постоянная гостья. Старики болеют, дети. Время сейчас сложное. Хотя когда было по-другому?
Вытягиваю шею, медленно проезжая мимо санитаров с носилками, и с ужасом вижу, что на них лежит мой Володя. Резко торможу, слышу возмущённый вопль дочери, хватаюсь за ручку, чтобы броситься к мужу, но останавливаюсь. Застываю, почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд. А когда нахожу его в толпе, глохну на несколько секунд, а может минут. Он смотрит мне в глаза, а сзади кричит дочь и тормошит меня за плечо.
- Мама! Мам! Очнись, мам! Ты слышишь? Разблокируй дверь! Там папа Володя! Мам?! – голос Есении вонзается в моё сознание болезненным до ужаса уколом и я, вжав педаль газа до упора, срываюсь с места.
ГЛАВА 10
- Мам, с тобой всё хорошо? – дочь заглядывает в моё лицо, пока я допиваю второй стакан воды. Не помешало бы чего-нибудь покрепче, но сейчас я должна быть бдительной, как никогда. Володю уже проворонила. Теперь нужно уберечь Есению. Если с ней что-нибудь случится, я просто погибну. Не смогу этого выдержать.
- Ты там увидела его, да? Поэтому мы не пошли к папе Володе?
- Есь, давай сейчас не будем об этом, ладно? Сейчас я… Сейчас отойду и поедем дальше.
- Куда дальше, мам? А папу мы оставим так? Да мы даже не знаем, что с ним.
Мотаю головой, хотя понимаю – я вынуждена это сделать. Должна его оставить. Иначе Молох нас выследит. В принципе, он и так выследит. Я помню, как он разыскивал тех, кого должен был найти. Никакой ищейке не сравниться с этим зверем. Он чует жертву похлеще любого хищника. И выслеживает, загоняя в ловушку, словно маньяк.
Когда-то я очень хорошо его знала. И любила его вот таким, каким он был. Любила этого безумного зверя, несмотря ни на что. Тогда я просто не знала, что однажды он будет выслеживать меня. Как всех тех, кого ловил раньше, чтобы наказать.
- Нам нельзя возвращаться, Есь. Это опасно. Он там… Он будет ждать нас.
- Но как же папа Володя? А если ему помощь нужна? – узнаю свою совестливую дочь. Они с отчимом никогда не были по-настоящему близки. И вроде не враждовали, вполне спокойно сносили друг друга, но родными так и не стали. Володя был с ней строг, а она как-то больше тянулась ко мне, что вполне объяснимо.
Нет, я всё же не такая и плохая мать, раз воспитала такую правильную девочку. Меня-то никто не воспитывал… Кроме Молоха.
- Я понимаю твоё беспокойство, Есь, начинаю осторожно, чтобы не травмировать дочь ещё больше, чем уже есть. На сегодня, пожалуй, достаточно. – Но мы сейчас ему ничем не поможем. Его отвезли в больницу и там медики о нём позаботятся. А нам сейчас нужно спрятаться, понимаешь? Чуть позже, когда всё уляжется, мы обязательно найдём твоего… Мы его найдём и всё будет хорошо. Я уверена, Володя не пострадал. Не сильно… - мои оправдания выглядят жалко. Я и сама жалкая до омерзения. Не смогла защитить свою семью. Думала, смогу убегать вечно. Дура! Какая же я дура. Я же хотела уехать в другую страну. Но повелась на уговоры мужа и решила остаться. Лучше бы я тогда уехала одна с дочерью. Лучше бы развелась. Лишь однажды я предположила, что у меня может быть другая жизнь. Лишь однажды позволила себе обмануться и вот, имею то, что имею. То, что заслужила. Теперь моя дочь в опасности, а Володя… Что с ним – я вообще не знаю. И что самое страшное, я сейчас думаю о нём, о человеке, с которым прожила столько лет – меньше всего. Куда больше меня беспокоит Есения.
Я помню, у Молоха были принципы. Он никогда не трогал женщин и детей. Но то было до зоны, куда я же его и упекла. Кто знает, в кого он превратился там. Кто знает, на что он способен, лишь бы причинить мне боль. Ведь не зря же начал с мужа.
— Красивая, — хрипло шепчет он, касаясь меня так, что по коже пробегает электрический разряд. Я выгибаюсь навстречу, всем телом чувствуя его ответную реакцию и то, как сильно он меня хочет.
— И такая порочная, — вздыхает он. — Однажды ты меня погубишь, — произносит вполне серьёзно, и его ладонь поднимается выше, замирая на моей шее. — Погубишь, да?
Я перехватываю его руку, прижимаюсь губами к его ладони. Целую каждый палец, каждую фалангу.
— Ни за что. Я никогда не причиню тебе боль.
— Смотри мне, — он задумчиво вглядывается в моё лицо. — А то я заставлю тебя страдать так же сильно, как сейчас заставляю желать.
Я не верила, что такое возможно. Не думала, что мы когда-нибудь станем врагами. И до сих пор, вспоминая то, с какой бешеной одержимостью он меня любил, я не верю, что он сможет меня убить. А вот превратить мое существование в не проходящий кошмар – вполне.
- Ещё воды? – слышу над головой недовольный голос официантки. Женщина в возрасте, выглядит уставшей. Едва ли ей сейчас доставляет удовольствие таскать мне бутылки с водой.
Я перевожу взгляд на Есению. Дочь испугана. Вяло перебирает тонкими пальчиками салфетку и с тревогой поглядывает на меня.
Нет, так не пойдёт. Она не должна жить в страхе. Я должна собраться и защитить свою малышку. У меня кроме неё нет никого. А у неё кроме меня.
- Принесите нам поесть, - оглядываю небольшую кафешку и прикидываю, можно ли вообще здесь питаться. Потому что моя дочь не привыкла есть фастфуд и прочий яд. Да и я, честно говоря, уже давно не роюсь в мусорных баках в поиске чего-нибудь пожевать. Прошло то время. Своим предательством я купила себе и своему ребёнку безбедное существование. В плане финансов, разумеется. Что касается всего остального… Тут я прогадала. – Давайте овощную нарезку, что-нибудь мясное и… - ловлю на себе сразу два удивлённых взгляда. – У вас есть молочные коктейли? – женщина ошарашенно кивает, а я добавляю: - Ванильный, пожалуйста.
Официантка быстро уходит, обрадовавшись возможным чаевым, а дочка доливает мне в стакан воды.
- Я не голодна вообще-то, - храбрится.
- Меня это не волнует. Ты должна поесть, потому что нам предстоит долгая дорога. Я не позволю ему нас найти, поняла? Всё, дай сюда свой телефон.
Есения недоверчиво протягивает мне гаджет, а я тут же без зазрения совести крошу вилкой тоненькую трубку, совсем недавно подаренную ей на день рождения.
- Мам, ты что?! – вскидывается дочь, а я молча проворачиваю то же самое и со своим телефоном.
- Пока обойдёшься без соцсетей и прочего дерь… В общем, так нужно. А теперь давай, ешь. Я в туалет схожу и вернусь, - забираю с собой сломанные смартфоны и ухожу, чтобы не разреветься при дочери.
ГЛАВА 11
Облокотившись о раковину, реву и тихо матерюсь. Смотрю в зеркало на своё отражение, вспоминаю тот день, когда погибала в подъезде одиннадцать лет назад. Неужели всё было зря? Зря Молох меня спасал? Зря любил?
Мотаю головой, резким движением смахивая со щек влагу. Нет. Не зря. Потому что там, в зале кафе сидит моя девочка. Моя малышка. Она не зря появилась на свет.
И чтобы всё вдруг не потеряло свой смысл, я должна защитить дочь.
Умываюсь ледяной водой, чтобы привести себя в чувство. Не время раскисать. Пора вспомнить, кто я. Пора вспомнить, что я сделала. Я не имею права прятаться за жалостью к себе.
Выбрасываю сломанные трубки в мусорное ведро, промокаю лицо бумажным полотенцем и, глубоко вдохнув, выхожу в зал. И тут же упираюсь помутневшим взглядом в широкую спину, обтянутую кожаной курткой.
Мне не нужно видеть его лицо, чтобы узнать. Не нужно чувствовать его запах, чтобы понять – он здесь. Сидит напротив моей малышки, а та, округлив глаза, смотрит на него. И под ногами едва не разверзается земля.
- Нет… Нет! Нет! – кричу, бросаясь к ним, на что немногочисленные посетители кафе поворачиваются в мою сторону. Плевать. На всех плевать. Потому что ему ничто не помешает навредить моей девочке. Ему всё равно, где и как, кто свидетель. Молох убирал людей в самых людных местах, посреди белого дня.
Пока несусь к ним, истерично кричу и плачу. И в панике мечутся мысли, словно жалящие, обезумевшие осы. Как он выследил нас так быстро? Как догнал? Я ведь ехала сюда около двух часов, сменила несколько направлений и за нами не было «хвоста». Как?!
Останавливаюсь рядом со столом, хватаю дочь за руку и с силой дёргаю на себя. Есения поднимает на меня затравленный взгляд, а я вонзаюсь взглядом в Молоха. Тот приподнимает лицо, скользит колючими глазами по моему телу снизу вверх. Когда-то этот взгляд сводил меня с ума. Сейчас эффект почти тот же, только вот подтекст другой.
- Не трогай её. Со мной… Со мной делай, что хочешь. Не трогай мою семью, - произношу тихо, заикаясь и запинаясь.
А он медленно растягивает губы в злой ухмылке.
- Семью? А разве не я твоя семья? – слышу его голос впервые за столько лет и понимаю, что ужасно скучала по нему. По голосу, по улыбке, по глазам… Только сейчас они смотрят по-другому. Сейчас они смотрят на меня так, как раньше смотрели на тех, кому было суждено погибнуть от руки киллера. С превосходством и неким подобием жалости. А на дне ядовитым океаном плещется ненависть. Чёрная, жуткая, пронзительная. Накопленная годами. Она меня сожжет, уничтожит.
- Всё в прошлом, Елисей… Всё прошло. Отпусти. Я знаю, что ты меня ненавидишь. Есть за что. Прости меня. Прости за то, что предала. За всё прости. Но у меня дочь. Муж… Они не виноваты. Отпусти нас. Начни жизнь заново и забудь, - плачу, трясусь от ужаса, пряча дочь за спиной. Она обнимает меня сзади, льнёт, как испуганный котёнок. Моя маленькая девочка.
- Простить, говоришь? Забыть? – он поднимается, и я тут же превращаюсь в маленькую букашку. Как одиннадцать лет назад. Ничего из себя не представляющую, мелкую оборванку, чья дальнейшая судьба зависела от его жалости. – Ты, тварь, лишила меня всего, - склоняется так, чтобы слышать его могла я одна. – Ты не только против меня свидетельствовала. Ты лишила меня себя. Лишила меня семьи, которую я хотел создать с тобой. Помнишь, я говорил, с другим не будешь? Помнишь, дрянь? - Я зажмуриваюсь, но он хватает меня за лицо, сжимает пальцами скулы.– Ты не будешь. Ни с кем. Больше никогда. У тебя больше не будет другого мужика, - задыхается, гневом мне в лицо дышит. – У тебя больше ничего не будет. Я лишу тебя всего, как ты лишила меня.
Он выравнивается, и я упираюсь взглядом в его грудь. Почему-то вспоминаю о татуировке, которая сейчас под тёмной кожей куртки. Страшная кобра с разинутой пастью готовится к прыжку. Пустить свой яд по моим венам, отравить. Обвиться вокруг шеи и лишить дыхания. Но я всё равно хочу её увидеть. Ещё раз коснуться кончиками пальцев.
- Я всё отдам, - поднимаю взгляд выше, на его подбородок, покрытый трёхдневной, тёмной щетиной, на губы, полные, слегка потрескавшиеся. В глаза посмотреть сил нет. Я и так знаю, что там. Там мой приговор. – Все деньги, имущество… Только позволь нам с дочкой уехать, - о муже не упоминаю намеренно. Не нужно сейчас.
- Оставь себе свои сребреники*, - скривил губы от отвращения. – Дешёвка поганая.
Хуже пощёчины. Больнее раз в сто. Но я знала, что он скажет. Как знала и самого Молоха. Он не прощает. Он ненавидит предателей. И он, правда, меня любил.
Только любил не так, как принято показывать в сладко-приторных мелодрамах. Он любил меня по-своему. Грубо, жёстко, иногда даже жестоко. Так, как не любил никто ни до него, ни после.
С Володей у нас то, что принято считать идеальными отношениями. Он всегда советовался со мной, даже по мелочам. Он всегда прислушивался ко мне и окончательное решение мы принимали вместе. Он любил спокойную, классическую близость три-четыре раза в неделю, после чего всегда по-отечески целовал в лоб и засыпали мы в обнимку.
С Молохом у нас было всё с точностью до наоборот. Поначалу я долго не могла привыкнуть к мужу, потому что он казался мне скучным и пресным. Тогда мне уже было с чем сравнить. После Елисея, который брал меня как умалишённый по нескольку раз за ночь, после наших бурных скандалов и не менее безудержных примирений, Володя мне напоминал пушистого одуванчика. С одной стороны – это хорошо. С таким мужем удобно и уютно, как в тёплых тапочках утренним, зимним утром. Но с другой… Невероятно грустно. Потому что авторитарные личности вроде Молоха покоряют полностью. Прогибают под себя, иногда ломают. Проникают в мозг, в кровь и вырабатывают потребность на генном уровне. Он был мне нужен. Всегда.
Елисей никогда не был деспотом с раздутым самомнением, нет. Но для него всегда и везде существовало лишь одно верное мнение – его. Он был в нашей маленькой семье единоличным лидером и сейчас, глядя на упрямый подбородок, я снова вспомнила те дни. Самые счастливые и самые несчастные дни своей жизни. Его слова, брошенные мне в последнюю встречу перед этапом. И то, как больно было видеть его глаза в тот момент.
Он не отпустит. Никогда.
- Ты же меня не бросишь? Никогда-никогда?
- Дура, что ли?
- Нууу, скажи мне это.
- Если попытаешься уйти, накажу, так нормально?
- Дурак! – стукнула его по груди, а Елисей усмехнулся.
- Не брошу. Я же однолюб. Значит, ты моя болячка на всю жизнь. А если сама свалить попытаешься – найду и верну. Замурую вот здесь, в домике этом.
Мотаю головой, отгоняя такие родные и в то же время ненавистные воспоминания.
- Отпусти мою дочь. Я отправлю её к родственникам мужа. Со мной делай, что хочешь.
- Мам, нееет, мааам… - заплакала дочь, обнимая меня за талию. – Пусть он уйдёт, пожалуйста!
Елисей медленно опустил взгляд вниз, на руки Есении, сомкнувшиеся в замок на моём животе. Потом поднял глаза на меня, заиграл желваками.
________________________
Сребреник – мелкая серебряная монета. За тридцать сребреников продать — предать кого-либо из корыстных соображений.
ГЛАВА 12
Молох сам не знал, с какой целью поехал к ней домой. Убивать её сегодня не было желания. Нет. Сначала она ответит за всё, что сделала и только потом он избавит её от мучений. Это не убийство. Это акт милосердия. К тому времени как ему наскучит месть, она сама попросит его об этом.
Наверное, Елисею просто хотелось посмотреть на её новую жизнь. На то, ради чего он отсидел десятку. Посмотреть, как хорошо ей с новым мужиком. В общем, что-то сродни мазохизма. Странно, вообще-то. Раньше подобного за собой не замечал.
Замок на двери был хороший. Как и сигнализация. Всё новомодное, из техники последнего поколения. Дрянь знала, что он однажды придёт. Что ж, это радовало. Елисею было приятно знать, что она помнила его и жутко тряслась за свою продажную шкуру.
В квартире пахло кофе и шоколадом. Не изменила своим привычкам, значит. Обошёл просторное, светлое жилище, остановился в гостиной. На стене за диваном несколько фотографий в рамках. Она, ребёнок и муж. До жути больно укололо в груди. Прямо в сердце что-то воткнулось. Что-то острое, раскалённое.
На фотографии она обнимает их. Улыбается. Счастливая, радостная, светится вся. Красивая дрянь. До омерзения. Почти не изменилась. С виду та же девчонка, на которой он однажды двинулся. Только шарма прибавилось женского. Формы стали мягче, женственней. И в одежде вкусы поменяла. Теперь она любит стильные костюмы и платья. Волосы раньше у неё до плеч были и вились, сейчас длинные, ухоженные. Шикарная. Шикарная дрянь.
Взглянул на своё отражение на стекле над фотографией, невесело усмехнулся. Отдать должное ей – добилась всего, чего хотела. А он так и остался безликим убийцей. Алчным до неё социопатом. Долбанным психом.