Таир. Спаси меня

Но всё это я познаю потом. Спустя годы. А тогда я смотрела на мать и плакала. Отец схватил её за волосы, потянул на себя. Так сильно, что у матери, всегда спокойной и тихой в его присутствии, брызнули из глаз слёзы.

— Потаскуха ты и твоя дочь! Вы навлечёте на мою голову позор!

— Нет, нет… Не будет этого, — мать через силу замотала головой, подняла на меня взгляд. Ненавидящий, злой. Такой страшный, что у меня заболело сердце. Она не смотрела на отца, который причинял ей боль. Она смотрела на меня, считая, что это я виновата во всех её бедах. И я верила тогда, что так и есть. Ведь я её проклятье, причина того, что отец её больше не любит. Тогда я не понимала, что отец вообще никого не любит. И не любил никогда.

— Займись ею! — рявкнул отец, отшвыривая от себя мать так, что она не удержалась на ногах и упала на траву. — Если к вечеру не успокоится, забью её этой палкой! — а потом повернулся ко мне и затряс в воздухе своим кулаком. — Ты выйдешь замуж! Поняла?! Пойдёшь и будешь мужу ноги мыть! Потаскуха!

Отец ушёл, ругаясь и проклиная тот день, когда я родилась, а я подбежала к матери, чтобы помочь ей встать. Мне подумалось как-то мельком, что она сейчас оттолкнёт меня или ударит. Но она схватила своими ладонями моё лицо и вперилась в меня диким взглядом.

— Не противься, слышишь?! А то убьёт и меня, и тебя! За тебя Асаф золото обещал! Много золота! Отец не позволит тебе отказаться от свадьбы! Связанную, как овцу, отдаст! О нас подумай! О братьях, обо мне! Сколько ещё нам из-под коров навоз убирать?! О себе подумай, глупая! Будешь иметь всё! Будешь хозяйкой в богатом доме с прислугой! В золоте и изобилии купаться будешь! — увидев в моих глазах сомнение, мать оттолкнула меня, встала с земли. — Иди поешь и поспи. Завтра начну готовить тебя.

Я не знала, как меня собираются готовить. Я вообще мало что знала о свадьбе и отношениях между мужчиной и женщиной. Сначала невесту разрисовывают хной, надевают на неё вуаль и выводят к жениху. Их соединяют в браке, потом муж забирает свою жену в свой дом. Потом, спустя несколько месяцев, у них появляются дети. А потом эти дети становятся большими, и их тоже женят или выдают замуж. На этом мои познания о семейной жизни заканчивались.

Отец сказал, что свадьба состоится через семь дней. Семь дней, показавшихся мне адом на земле. Я с ужасом ждала того дня, когда увижу его. Мерзкого беззубого старика с большим животом и морщинами. С ним я уеду в его логово и там завяну, как цветок. Так сказала своей дочери Фатиха, собирая в своём саду яблоки. Фатиха говорила это не со зла. Даже немного всплакнула. Я же, привалившись к забору, обняла себя и заплакала.

Я редко плакала, привыкла не жаловаться на жизнь, принимать всё безмолвно и безропотно, знала, что никто не пожалеет. Но тогда мне стало так горько и больно, что не смогла смириться с предстоящим ужасом. Не могла позволить отцу выдать меня за старика.

Я решила бежать. Дождаться, пока все уснут, и сбежать. Только воплотить в реальность эту задумку было нелегко. Во-первых, мать пристально наблюдала за мной, и казалось, будто она следит даже ночью. По крайней мере, я слышала её шаги. Отец с братьями после тяжёлого трудового дня и плотного ужина всегда крепко спали, они не представляли угрозы на этом этапе. Но имелся ещё высокий забор, который отец запирал на ночь на замок, и выбраться из дома можно было только через сад, там дырка в заборе, через которую бегали кошки. Если постараться, я смогла бы туда пролезть.

Однако имелась ещё одна проблема, и она перевешивала своей значимостью две предыдущие… Куда я пойду? К кому? Кто меня спасёт? У меня не было родственников, кроме тех, кого я называла семьёй. И тут я вспомнила о родителях матери. Тех, о которых она ничего не говорила и даже не вспоминала их. Я знала лишь их имена и название деревни, в которой они жили. Этого было достаточно, чтобы отыскать их. Разумеется, если меня не поймают раньше. Нужно быть осторожнее.

ГЛАВА 5

Я согласилась на требования матери. Согласилась увидеться с женихом и вести себя скромно и тихо, как и полагается молодой незамужней женщине. Я на всё согласилась, лишь бы усыпить её бдительность. Если бы стала перечить, отец перебил бы мне хребет палкой, как и обещал. А мать не заступилась бы, как обычно.

Низко опустив голову и глотая злые слёзы, я бродила так до самого вечера. Удивительно, но мать не ругала меня за то, что хожу просто так и ничего за целый день толком не сделала. За меня давали столько золота, что теперь уже всё это стало неважным.

Я делала вид, что страдаю и переживаю, однако, на это времени у меня не было. Отчаянно соображая, как совершить свой побег, я то и дело осматривала сад и дырку в заборе, мысленно примеряясь к ней и представляя, как буду пролезать в такое узкое отверстие. Я обхватывала талию ладонями, надеясь, что не слишком толстая и не застряну там. Тогда отец меня точно убьёт.

Наступила ночь, и я сделала вид, что сплю, заранее одевшись и накрывшись одеялом с головой. Было жарко и душно, но я не решалась высунуться. Казалось, что за мной следят даже стены дома, и, как только покажусь, тут же прибегут родители.

Пролежав в одной позе несколько долгих часов, решилась выйти из своего укрытия, предположив, что все уже уснули.

В доме было непривычно тихо. Наверное, оттого что обычно в это время я уже крепко спала, уставшая после долгого и изнурительного дня. Взяв свой маленький узелок, накинула на плечи тяжёлое покрывало, без которого из двора никогда не выходила. Я часто видела других девушек без покрывала, просто в платке и длинном платье, закрывающем шею, руки и ноги. Мне и самой хотелось так одеваться, но мать запрещала, поясняя это тем, что незамужняя девушка не должна показывать своё лицо и фигуру.

Сейчас же покрывало служило мне некой маскировкой, и под ним я чувствовала себя спокойнее. На негнущихся ногах приблизилась к комнате братьев, припала к двери и прислушалась. Оттуда доносился дружный храп. Следующей остановкой была дверь в спальню родителей. Там было тихо, и я на какое-то время замерла от страха, опасаясь стать услышанной и пойманной. Простояв так несколько минут, сделала первый шаг, затем второй, а затем выпорхнула из дома, обрадовавшись тому, что отец не стал запирать дверь. Идти к нему за ключом я бы не осмелилась, тогда довелось бы прыгать из окна в колючий кустарник.

Оказавшись на улице, глубоко вдохнула, закрыла глаза. А что, если меня поймают? Если отец настолько рассвирепеет, что, отыскав меня, просто забьёт своей палкой? Он мог, я это знала. Я много раз видела в нём жестокость и ненависть ко мне, ко всему женскому. Даже к той, что родила ему двух сыновей, которыми он всегда гордился. Особенно Фаридом, в котором не было хитрости, как в Амине, а лишь беспричинная жестокость и грубая сила, которой он то и дело стращал меня, а иногда и не только стращал. Ему нравилось меня бить и, пока мы были ещё небольшими, он всегда заявлял, высоко задрав подбородок, что первым делом, когда женится, побьёт свою жену. Чтобы была послушная. Я буду ненавидеть отца и за это. За то, что превратил моих братьев в таких же моральных уродов, каким был сам.

Пути назад не было. Я не могла вернуться и покорно ждать брака со стариком, которого ещё ни разу не видела, но уже ненавидела и боялась всей душой. Нужно попытаться. Я должна…

В сад пробралась тихонечко, словно кошка. И так же тихо покинула его, проскользнув в дырку. Зря боялась. Я была настолько худая, что даже не почувствовала дискомфорта.

Оглянувшись на забор, за которым выросла, улыбнулась. Я смогла выбраться из ада. А значит, смогу и сбежать. Меня никто не остановит, я доберусь до родителей матери и, если они откажутся помочь, то хотя бы попрошу у них немного денег. Я буду плакать и умолять, если потребуется, упаду перед ними на колени и стану целовать их ноги. Они не смогут мне отказать. А потом я уеду из страны. Знаю, что есть и другие страны, где живут другие люди, не такие, как мы. Мать говорила, что земля очень большая и на ней полно мест, где ещё никого нет. Среди людей или же вдали от них, я найду место, где смогу спрятаться от отца и мерзкого старика.

***

Пешком идти пришлось долго. Иногда я пряталась в кустах у обочины и там отдыхала. Ужасно болели ноги, и кажется, натёрла мозоли.

Не знала, чем закончится этот мой побег и помогут ли мне дедушка с бабушкой, но на душе было радостно. Подогревал азарт и силу воли тот факт, что я смогла пойти против слова отца, смогла сбежать из дома. А ведь я раньше никогда никуда не выходила, за редким исключением, когда трава на малом пастбище заканчивалась и приходилось гнать коров и овец на большое пастбище, что аж на краю деревни. Иногда мы выходили в гости, преимущественно на свадьбы – других праздников практически не было или же их отмечали дома. Несколько раз отец брал меня в город, когда братья болели или уходили на сенокос. Мы меняли товар, покупали продукты и снова ехали домой. Тогда-то дорогу я и запомнила. Она проходила как раз через ту деревню, где и жили родители моей матери. Мы никогда не заезжали к ним в гости. Жаль. Так бы я знала точно, где они живут.

До деревни я дошла к обеду. Чем выше поднималось солнце, тем страшнее мне становилось. А что, если отец уже едет за мной. Что, если они догадались, куда я отправилась и мне так и не удастся дойти до дедушки с бабушкой?

Машины ездили по просёлочной дороге довольно редко, и каждый раз, когда слышался гул мотора, я убегала в кусты и там ждала, пока машина проедет мимо.

На въезде в деревню остановилась, окинула взглядом ряд небольших старых домов. Людей на улице было очень мало, и это хорошо. Чем меньше людей меня увидят, тем меньше свидетелей…

Дорогу всё же пришлось спросить. Я назвала имена своих родственников, и какая-то добрая бабушка устремила кривой указательный палец в гору, куда ровной дорогой уходила деревня.

— Вот там они живут. А ты кто такая будешь? Почему одна здесь?

— Я не одна. Отец там меня ждёт… В машине… — я неопределённо махнула рукой и поспешила распрощаться со старушкой. Ни к чему привлекать излишнее внимание.

Спустя полчаса всё же отыскала нужный дом и, войдя во дворик, судорожно прижала руки к груди. Было страшно и волнительно. Очень хотелось увидеть, наконец, своих родных, но я не знала, как они отреагируют на мой неожиданный визит. Если они такие же, как мать, то просто выгонят меня, не пожелав влезать в дела чужой семьи. Или же отвезут домой, к разъярённому отцу…

Но мои опасения были напрасными. Дверь открыл дедушка. Невысокий седой старичок с длинной бородой. Я посмотрела в его глаза, и где-то у сердца стало тепло и уютно. У него были такие добрые глаза, что душа тут же потянулась навстречу.

— Я ваша внучка, — сказала тихо, а старичок отступил от меня, прищурился.

— Самина?

— Да.

— Вот как… Так ты одна, или что? — он выглянул мне за спину, удивлённо отметил, что я действительно одна.

— Отец хочет меня замуж отдать. За старика. Помогите… — слёзы, упрямо сдерживаемые всю дорогу, вдруг хлынули из меня вместе с тяжёлым, жалобным стоном, а дедушка, покачав головой, взял меня за руку и завёл в дом.

— Сядь здесь, — указал на стол, где уже дымились две миски с пахнущим вкусно супом, стояло большое блюдо с лепёшками. У меня ужасно болела голова, и хотелось есть, но тронуть еду родственников я не решалась. Дождавшись прихода бабушки и деда, подняла на них умоляющий взгляд.

— Ты голодна? — спросила бабушка вместо приветствия, и я заплакала, часто кивая.

Они не ругали меня за побег, не прогоняли и не упрекали. И даже накормили. Однако я чувствовала исходящую от них тревогу. Они боялись, хоть и были рады меня видеть.

Когда дед вышел из дома, бабушка вполголоса поинтересовалась о матери и братьях, а потом, узнав, что у них всё хорошо, всплакнула, утирая слёзы тыльной стороной ладони. Быстро вскочила, когда вернулся дед, и повернулась к нам спиной, принимаясь вытаскивать из печи лепёшки.

— Останешься у нас! — громогласно объявил дедушка, бросив на стол мешочек с табаком и достав из кармана трубку. — Мы уже немолодые, по хозяйству помогать будешь. Но если отец твой за тобой придёт, мы отдать тебя должны будем. Не к нашей семье ты принадлежишь. Так вот я что скажу, девочка. Увидишь отца своего – беги за сарай, а оттуда через соседский огород в лес. Соседи наши не выдадут, я поговорю с ними. Но если попадёшься, мы со старухой не помощники тебе. А сейчас поешь, отдохни с дороги и принимайся за работу. Нужно коз на пастбище отвести, а у меня колени болят.

Я сложила руки в замок, прижала их к груди и в который раз за этот день разрыдалась. Самый замечательный день. Самый прекрасный день. День, когда я встречу свою судьбу…

ГЛАВА 6

Таиру было непривычно здесь после большого и шумного мегаполиса, ночной жизни в окружении полуголых девиц и разборок, что настигали его время от времени. Постоянный экстрим, драйв и движение, казалось, уже текут по его венам вместо крови.

Здесь было жутко. Более жутко, чем на «стрелах». Тихо и стрёмно. Женщины под покрывалами слоняются, словно привидения, иногда проезжает какой-нибудь абориген на лошади или старой коптящей раздолбайке. Собаки и те не лают, будто боятся, что их камнями забросают.

Иномарка Таира плавно остановилась у старых деревянных ворот, тут же привлекла к себе внимание босоногих пацанов, бегающих стаей за тощим кошаком.

Абаев вышел на улицу, поморщился от яркого солнца, что слепило даже сквозь линзы затемнённых очков. Жарко, душно, паршиво. Зачем он вообще сюда припёрся?

Словно в другой мир попал. Абсолютно чужой. Как мать здесь жила? Как она вообще узнала отца под таким вот покрывалом? Проводив косым взглядом женщину, укрытую чёрной плотной тряпкой, покачал головой. Нет, он знал законы этих мест и уважал религию, которую чтили его отец и мать. Но, как обычно, всё портили люди. Даже то самое светлое, что, казалось бы, невозможно изгадить. Женскую чистоту и девственность ценили во всех уголках мира во все времена. Эти же фанатики даже добродетель обратили против тех, кто ею владел, чем вызывали у Таира лишь глухое раздражение.

— Приехал, значит? — услышав скрипучий голос старика, повернулся к дому. Скрюченный в три погибели горбатый дед взирал на него своими маленькими белесыми глазёнками, торчащими из седых волос, которыми заросла вся его голова.

Таир плохо понимал их диалект, предпочитая русский или же наречие, на котором говорил отец. Тот вырос в городе, а городские, как известно, с деревенскими в этих местах мало общаются.

— Приехал, — специально ответил на отцовском диалекте, который этот старый упырь точно ненавидит. И не прогадал. Старика передёрнуло.

— И зачем? Что забыл здесь? — прокаркал, скривившись, будто его внук выглядел ещё хуже, чем он сам.

— Хочу забрать кое-что, что принадлежит моей матери.

— У меня этого нет.

— Ты даже не знаешь, о чём я.

— У меня ничего нет от твоей матери. Дом гулящей не здесь, — несмотря на существенные преграды в общении, Таир всё же понял его, сжал кулаки, что вмиг зачесались от желания как следует отходить ими паршивого старика.

— Моя мать – не гулящая. Моя мать чистая женщина, всегда была ею и таковой останется! А ты мерзкий урод, искалечивший её! Как ты живёшь после всего столько лет?

Старик сощурил свои глазёнки, отчего они стали ещё меньше.

— Не тебе меня судить, сын гулящей! Убирайся отсюда! — старик закашлялся, согнулся ещё ниже к земле.

— Отдай подвеску, которую сорвал с шеи моей матери, и я уеду. Я знаю, она у тебя, — Таир и сам бы рад уехать отсюда подальше, да ноги обратно не понесут. Он обещал матери и должен сдержать обещание.

— Нет у меня никакой подвески! А этой гулящей скажи, чтобы ни её, ни её отпрысков поганых я здесь больше не видел! — злобный упырь захлопнул перед ним скрипучую калитку, а Таир, выдохнув, развернулся к машине. Не приставлять же ствол к виску старика. Хотя, честно говоря, за всё, что он сотворил с матерью, хотелось. Хотелось размазать его мозги по этому старому забору и под ним же похоронить долбаного фанатика.

Что-то заставило его остановиться. Застыть. Какое-то неясное ощущение, что за ним наблюдают.

На другой стороне испещрённой ямами старой дороги стояла мелкая девчонка. Из-под тяжёлого тёмно-серого покрывала выглядывала невинная мордашка. Совсем ребёнок ещё. Худосочная, перепуганная. Она смотрела ему прямо в глаза, при этом её рот смешно приоткрылся, а глаза расширились на пол-лица. Таир вспомнил, что линзы остались в гостинице, досадливо цокнул языком.

— Чего тебе? — видимо, слишком громко крикнул на неё, потому что девчонка вздрогнула и бросилась за свой забор, пытаясь там спрятаться. Дурная совсем. Нужна она ему сто лет…

Наверное, родители пригрозили ей сломать ноги, если ненароком посмотрит на мужчину. А может, глаз его испугалась. Да и плевать.

Сев в салон, с ненавистью посмотрел на ветхий домишко, где был в первый и последний раз ещё в раннем детстве. Тогда старик на его глазах сломал матери ногу большой кувалдой и вышвырнул её, вопящую от боли, вместе с сыном за порог. Таир тащил мать на себе до такси, а потом старенькая машина долго ехала до города. Отец же, увидев, что сотворил с мамой дед Таира, порывался убить старого ублюдка, но мать, как обычно, не позволила. Сильная всепрощающая женщина. Она любит даже тех, кто возвращает ей лишь боль.

Таир обязательно вернётся. Вернётся и заберёт подвеску, чего бы ему это ни стоило. Даже если придётся пристрелить старого подонка.

***

Я влюбилась в тот день. Отдала ему своё сердце в тот самый момент, когда он впервые посмотрел на меня своими глазами… Глазами, подобных которым не видела никогда ранее. Один глаз его был тёмно-карим, а второй – серым. Я подумала тогда, что он ангел, ведь таких красивых людей не бывает, да ещё и с таким необычным взглядом. Позже я узнаю, что он и правда ангел. Только падший…

Отчего-то он ругался с нашим соседом, но я плохо его понимала. Красивый мужчина говорил как городские, я слышала их говор, когда выезжала с отцом на рынок. Там всегда было очень чисто, красиво, и везде посажены цветы. Только девушки все сплошь гулящие. Так говорил мой отец, качая головой и глядя на них с отвращением. Разумеется, гулящими они не были, просто одевались и вели себя немного свободнее.

Я боялась их разглядывать в открытую, поэтому делала это исподтишка. Меня манили они, как и всё неизведанное, то, чего не знала и не понимала. Совершенно другие люди. Не такие, как мы… Я боялась греха, а они, похоже, нет. Потому что держали головы прямо, не склоняли их, как полагается девушкам. Некоторые даже разговаривали с мужчинами, стоя посреди улицы.

Иногда они подходили к нам на рынке и интересовались у отца, сколько стоят яблоки или персики. Отец всегда отвечал им сквозь зубы, с неприязнью, и поэтому фрукты они у нас не покупали. Тогда я думала, что дело в них, но на самом деле дело было в моём отце. Девушки же молча разворачивались и гордо уходили, всё также с высоко поднятыми лицами.

Этим они меня и привлекали… От них пахло свободой, только я тогда ещё не знала значения этого слова. Так пахло и от этого мужчины. Он был такой большой, сильный, хоть и очень грозный с виду. Он был совсем не похож на мужа Фатихи или моего отца. Даже моим братьям не сравниться с ним. Я не чувствовала его запах – стояла слишком далеко, но была уверена, что от него пахло по-другому, не потом и навозом, а чем-то свежим, как кофе, который по утрам пила мать, или черешней, которую я любила собирать в нашем саду. Его одежда была идеально чистой и совсем не похожей на ту, которую носят у нас. А его машина походила на огромного, лоснящегося жеребца, бьющего копытом об землю.

Когда мужчина прикрикнул на меня, я испугалась, что сейчас он пойдёт к деду с бабкой и расскажет о том, какая недостойная у них внучка, что позволяет себе стоять и пялиться на незнакомца. Но он не пошёл, сел в машину, и я даже испытала разочарование, уколовшее прямо в сердце. Чёрный «жеребец» тронулся с места, а я, не помня себя от сумасшествия, неожиданно затуманившего голову, бросилась на дорогу и там стояла несколько минут, со слезами глядя вслед моему тёмному ангелу с разноцветными глазами…

ГЛАВА 7

Он долго не приезжал. Я ждала каждый день, то и дело находя себе работу недалеко от стареньких ворот, чтобы увидеть ангела издалека, и когда слышался рёв мотора, как ошалелая бросалась к калитке, чтобы посмотреть, не он ли это.

Заметив моё странное поведение дедушка с бабушкой решили, что я так боюсь приезда своих родных. Я, конечно, боялась и вечерами, когда ложилась в постель, долго не могла уснуть, потому что в голову забирались пугающие мысли. Ведь родители меня совершенно точно искали. Отец ни за что не спустил бы мне побег.

Но внутри родилась ещё одна мука… Любовь. Я влюбилась в мужчину с разными глазами и больше не могла думать ни о чём и ни о ком, кроме него. Такого красивого, высокого, стройного и широкоплечего. Влюбилась в его чёрные, как смоль, волосы, в его короткую лоснящуюся бороду. И в те самые глаза, необычные и завораживающие.

Поначалу я думала о нём с улыбкой. Представляла, как приедет и снова посмотрит на меня. Мечтала, как вдруг влюбится и придёт к дедушке с бабушкой, чтобы попросить меня себе в жёны. Я тогда, наверное, задохнулась бы от счастья.

Но он всё не появлялся, и я начала плакать по ночам. В груди словно камень залёг, тяжёлый и раскалённый. Он жёг меня, душил, а я лишь тихо рыдала, накрыв голову подушкой, чтобы не разбудить дедушку с бабушкой.

Странно, я не скучала ни по матери, ни по братьям, ни даже по Фатихе – единственной, кто хорошо относился ко мне… Я скучала по тому, чьего имени даже не знала.

Вскоре он стал моей навязчивой, но несбыточной мечтой. Иногда даже казалось, что я его придумала или увидела во сне. Может, его вовсе не существует, и я больше никогда не увижу тех глаз… От подобной мысли становилось ещё больнее. Острым кинжалом пронзала сердце моя неразделённая, покинутая любовь.

Я панически боялась забыть его и в то же время вспоминала с болью в груди. Усиленно рисовала в сознании его прекрасное лицо, чтобы он приснился мне. Но он не приходил даже во сне. Будто смеялся надо мной, глупой дурочкой.

— Что же ты так плохо ешь? — сокрушалась бабушка. — Девочка? Посмотри на меня? Ты боишься отца? Не беспокойся. Если этот человек появится здесь, я помогу тебе бежать. У меня уже всё готово.

Я подняла на бабушку потерянный взгляд, и та восприняла мой молчаливый крик по-своему.

— Бедное дитя. Смотри, что сделали с ней, — обратилась она к деду, а тот задумчиво покачал головой.

— Они её родители. Что ж мы можем сделать?

— Да, ты так же говорил, когда дочку замуж за этого отдавал. И смотри, что из того стало? Даже внуков не видели ни разу, — в голосе бабушки послышался укор, а я подняла голову. Я никогда не спрашивала о них у матери, зная, что та отругает, не спрашивала и у них о том, почему они никогда не приезжали к нам в гости, а мы к ним. Но теперь мне стало интересно.

— Я хотел отдать её замуж за хорошего человека. Но вышло по-другому. Что мне теперь делать? — громыхнул на неё дед, осадив тяжёлым взглядом. Бабушка притихла, склонив голову, а я всё же осмелилась задать вопрос:

— А зачем вы тогда её отдали, если знали, что отец плохой человек?

Дед недовольно цокнул, поднялся, стукнув рукой по деревянной столешнице, накрытой белой скатертью.

А когда он ушёл, бабушка с сочувствием посмотрела мне в глаза.

— Страшный он человек. Жестокий и безжалостный, — я не спрашивала, о ком она говорит, и так было ясно, что не о дедушке. — Нам сыновей Всевышний не дал. Свою единственную дочку воспитывали в строгости, но и в любви. Самой красивой была в деревне. Ходила всегда с открытым лицом, хоть отец и ругался… А парни с ума сходили. Как ей исполнилось столько, сколько тебе, сваты пошли. Только она замуж не хотела. Учиться хотела, в город поехать. Отец не разрешал, а теперь, наверное, жалеет… Говорил, стыдно это. Дочка тогда всех женихов отвергала. И красивые были, и богатые, никого не захотела. Только учёбой своей и бредила. А потом пришли сваты из другой деревни. Отец твой привёл. Мы с дедом сразу же заметили, что нехороший он… И отказали. Так он на следующий день поджёг нам дом и записку с камнем в окно бросил. Мол, если дочку за него не отдадим, обесчестит он её и убьёт. Нам пришлось отдать её, чтобы спасти от позора и гибели.

Я ахнула, закрыв рот ладонями. Тогда ещё плохо представляла, что значит обесчестить, но хорошо знала, что следует за этим. Девушек после такого убивают их родственники, чтобы смыть с семьи клеймо гулящей её же кровью.

Я всегда знала, что отец жестокий человек. Но после рассказа бабушки возненавидела его ещё больше. Казалось, если бы мне кто-то дал в руки нож и подтолкнул к отцу, я, не раздумывая, воткнула бы лезвие прямо в его гнилое сердце.