Мой фараон
- -
- 100%
- +
© Текст. Шерри Ли., 2026
Предисловие
Египет, 1388–1351 гг. до н. э. Время правления Фараона XVIII династии Нового царства – Аменхотепа III. Рассвет могущества египетской Империи, великое время достатка и благодати со слаженно работающей системой государственного управления. Страна утопает в богатствах, а ее границы простираются от Сирии на севере до четвертого порога Нила на юге. В государстве процветает стабильность, безопасность и полное отсутствие международных конфликтов, чего Египет прежде не видел. Господствующая уже несколько десятилетий дипломатия дала возможность Египту забыть о войнах и распрях, что избавило Фараона от необходимости демонстрации своего физического могущества.
Отсутствие военных действий позволило Правителю посвятить себя искусству и архитектуре. Памятники, созданные под его началом, были воистину триумфальными, и многие из них сохранились до наших дней в практически первозданном виде.
«Радуется сердце Его Величества, создавая памятники великие; не было подобных им с изначальных времен в Обеих землях».[1]
Фивы превратились в один невероятных размеров храмовый комплекс. Строительная программа Фараона под руководством главного царского наставника и советника Аменхотепа, сына Хапу, затронула так же и Летополь, Элефантину, Солеб, Седеингу, Вади эс-Себуа в Нубии, Мемфис, Гермополь и Эль-Каб. А знаменитые колоссы Мемнона, высотой в восемнадцать метров, и по сей день возвышаются над египетским горизонтом. Они стали символом новых Фив, а западный берег озарил своей красотой и величием заупокойный храм Царя площадью в триста пятьдесят тысяч квадратных метров.
Храм фиванского Амона в Карнаке пополнился третьим и десятым пилонами, монументальными воротами вместе с западной колоннадой. Повсюду Фараон возводил статую за статуей, их количество исчислялось сотнями. Тысячи тонн золота, серебра, меди, бронзы, лазурита, бирюзы и других материалов было использовано в этой грандиозной стройке. Но все же апофеозом храмового строительства Аменхотепа III стал Луксорский храм, посвященный культу царского Ка[2] и таинствам возрождения царственной сущности Фараона.
Это великолепное строение было возведено из чистого песчаника и включало в себя святилище, широкий двор с колоннами, гипостильный зал, колоннады с семью парами огромных колонн высотой до тринадцати метров и с капителями в виде распустившихся папирусов.
Резиденция Аменхотепа III, его семьи и свиты расположилась во дворце Малькатта,[3] на западном берегу Нила. Главное творение Фараона площадью в тридцать два гектара называли «Домом Ликования»; в нем находилось огромное искусственное озеро, засаженное лотосами, с ладьей для прогулок великой Царицы. И именно в его стенах рос младший сын Царя и будущий Фараон – Аменхотеп IV, которому по воле рока суждено было совершить фундаментальный политический и религиозный переворот, оставив после себя яркий, шокирующий след в египетской истории, несмотря на отчаянные попытки преемников предать забвению его выдающееся имя.
После благостного правления Аменхотепа III и смерти его старшего сына Тутмоса – первого претендента на трон – Фараоном становится Аменхотеп IV, самая скандальная и противоречивая фигура в мировой истории. Современники окрестили его еретиком, вероотступником, реформатором, лжепророком и фанатиком, ведь он стал единственным Фараоном в истории Египта, который попытался положить конец существованию пантеона сотен богов, провозгласив единственным Богом Солнце. Памятники других Богов были безжалостно уничтожены, а их храмы осквернены и разрушены. Так провозглашалось имя лишь нового единого божества – солнечного диска Атона.
В первые годы правления Аменхотепа IV египетская Империя была в зените своего расцвета, могущества и богатства, а в ведении государственных дел ему помогала умная и мудрая мать – Царица Тия, которая поддерживала установившиеся благодаря отцу дружественные связи с Хеттским царством, Митанни, Вавилонией и другими государствами. Великой царственной супругой и любимой женой Фараона была никто иная, как сама Нефертити, которая по сей день считается одной из самых красивых и загадочных женщин в мировой истории.
Уже ко второму году своего правления Аменхотеп IV при безусловной поддержке своей главной жены начинает великий переворот, провозглашая единственным Богом Атона, и вскоре меняет свое имя на Эхнатон.[4] Он был глубоко убежден в истинности своей веры и отверг все существовавшие в Египте многие века божества, в том числе и веру в загробную жизнь.
Старый мир был обречен, а люди подвергнуты настоящему шоку, ведь их боги, которым было отведено фундаментальное место в жизни египетского народа, предавались забвению. Религиозные воззрения нового Царя были слишком радикальны для своего времени и вызвали массовые волнения, но Эхнатон был предан Атону и своей идее, слепо следуя по пути разрушения старого мира.
На пятом году правления на восточном берегу Нила, в трехстах километрах к югу от современного Каира, на пустынном русле высохшей реки началось строительство города Ахетатон.[5] Божественной красоты город, скальный амфитеатр, упирающийся в восточный берег Нила и направленный на восход солнца. Город, управляемый от имени Бога сыном его, Фараоном Эхнатоном, в котором развернулась главная драма в жизни Египта.
Скинув все оковы прошлого, царская чета покидает Фивы, обосновавшись в новой столице с населением порядка пятидесяти тысяч душ. Это был город, которого прежде не видели в Египте, построенный на девственной земле, где никогда не поклонялись другим Богам. Город был воплощением культа нового, единого божества, с садами, искусственными водоемами, дворцами, парками, площадями и загородными виллами.
Эхнатон отчаянно стремился ослабить власть жрецов и усилить власть Фараона как проводника новой религии, и для этого набрал в услужение простолюдинов – немху, которые прославляли его имя, говоря, что до него они были сиротами.
Жизнь для единственного сына Бога Атона была сказочной. Именно в период его правления искусство Древнего Египта достигло своего пика и родился новый художественный стиль. Стали появляться реалистичные изображения флоры и фауны, а благородные, сдержанные образы царской четы сменились на естественные, жизненные композиции, передававшие обычные будни, где Царь играет с детьми или целует свою любимую супругу Нефертити. Эхнатон стал единственным Фараоном, который никогда не был изображен убивающим, карающим своих врагов или животных. Прежние изображения Царей-воинов сошли на нет, стали развиваться литература и роспись. Однако за всем этим духовным и творческим миром во внешней политике стали появляться глубокие бреши.
Эхнатон был настолько увлечен своим новым Богом и созданным им миром, что забросил внешнюю политику. За его спиной стали собираться заговоры жрецов узурпированных богов, а цари дружественных государств, письма которых он часто оставлял без ответа, стали воспринимать его враждебно.
Царица Нефертити родила Фараону шесть дочерей, которых он очень любил, но желанный наследник, о котором так мечтал Правитель, так и не рождался. Эхнатон принимает решение взять новую жену, ею становится Кийя. Он посвящает ей песни и стихи, каких никогда не слышала Нефертити, отстраивает для нее южный дворец «Мару-Атон»[6] с искусственным водоемом длиной более ста двадцати метров и провозглашает ее Великой возлюбленной Фараона Обеих Земель.
Нефертити приходит в ярость. Ведь от нее, словно от наскучившей игрушки, безжалостно избавились, сослав в загородный дворец.
Многие события из жизни того времени остаются загадкой и поводом для дискуссий и домыслов в кругах ученых. По одной из версий, Эхнатон женился, помимо Нефертити, на двух своих дочерях и загадочной девушке по имени Кийя. Сына Тутанхамона ему родила одна из них, однако воспитывался мальчик в стенах Северного дворца, где жила Нефертити, которая была глубоко обижена предательством мужа, взявшего в жены Кийю, упоминания о которой таинственно обрываются, давая волю воображению.
Старый мир оказался не готов к таким радикальным преобразованиям. Люди верили лишь привычным старым божествам, отказываясь поклоняться новому, единому Богу. Его стремление к искоренению многобожия, к мирной жизни и провозглашению семьи как единства не было правильно понято воинственным миром того времени, и Эхнатона свергли на семнадцатом году его правления, а трон занял человек по имени Сменхкара, о личности которого до сих пор ведутся споры в кругах ученых.
Он опередил развитие на много веков вперед, предвидя монотеизм и культ семейной жизни, а по одной из версий, пророк Моисей был последователем Эхнатона и после его падения покинул Египет, основав иудаизм.
Много тайн и загадок скрывает в себе Амарнский период, и по сей день ученые всего мира не могут сойтись в едином мнении: действительно ли Тутанхамон был сыном Эхнатона, а Нефертити тем самым Сменхкарой? Был ли Эхнатон сумасшедшим фанатиком или просто слишком романтичным юношей, пророком и поэтом из будущего? Его ли гробницу в 1907 году нашел Эдвард Айртон, и где покоится Нефертити? Я надеюсь, что когда-нибудь мы все же найдем ответы на эти вопросы, а пока я предлагаю вам вернуться в 1333 год до нашей эры и послушать фантастическую историю, которая расскажет вам об этом удивительном Фараоне, сумевшим опередить свое поколение на несколько сотен тысяч лет.
От Автора
Вековые тайны и загадки древней истории Египта с детства вызывали у меня животрепещущий интерес. Каждый раз, читая о жизни Царей и их придворных, моя фантазия воссоздавала то, чего никогда не видели мои глаза.
Среди сотен Фараонов, мой интерес верно был прикован лишь к одному из них – к Эхнатону. Черпая знания из разных источников, я не находила однозначно твердого ответа: кем же был Неферхеперура-Уаэнра? Взбалмошным религиозным юношей, жаждущим всеобъемлющей власти, еретиком, сумасшедшим реформатором, фанатиком или же великим пророком?
На самом деле я искала не ответ, а лишь подтверждение своему субъективному мнению. С самого начала я увидела в нем человека, за много веков опередившего время. Романтика, поэта, бесстрашного смельчак, твердым шагом идущим по избранному им пути, невзирая на мнения других. Однако его политика и прогрессивные взгляды оказались слишком радикальны для того времени и, увы, не поняты современниками, почитающими Богов с головами животных. Эхнатон понимал, что все это вздор. Он верил лишь в то, что видели его глаза – в Солнце, которое он и нарек единственно возможным божеством.
Какую грандиозную смелость и решительность нужно иметь, чтобы пойти против огромного пантеона богов, веками почитаемых в Империи? Насколько нужно быть твердым в своих убеждениях и непоколебимым в своих принципах, чтобы совершить таких масштабов переворот? Это ли не показатель силы? Однако народ жаждал стабильности, защищенности, завоеваний и проявления физического могущества со стороны своего Правителя, который показывал миру иное, новое, пугающее, не вписывающееся в традиционные рамки. Ну а кто любит выбираться из своего уютного панциря – проверенного, незыблемого и устоявшегося веками?
Именно в эпоху его правления создавались удивительные шедевры египетского искусства. Художественные росписи стали оживать, открывая фантастические рисунки, отличающиеся насыщенностью цвета и реальностью изображений. Он предстал перед всем миром настоящим. Все образы при Эхнатоне стали улыбающимися, лиричными, трогательными и даже интимными, несмотря на его манеру изображать фигуры царской семьи в несколько карикатурной форме. Все это оказало значительное влияние на дальнейшее развитие эстетического творчества Египта.
Кроме того, не могу не добавить и о его литературных способностях. Какие он писал тексты! Амарнский период стал переломным и для египетской словесности. Поэзия и лирика его времени были воистину шедевральными. Чего только стоит написанный им гимн Атону, который имеет значительные сходства со 104–м библейским псалмом, написанным много позже и, вероятно, основой которого послужила именно песнь для Солнечного Бога.
Споры относительно личности Эхнатона ведутся до сих пор, разделяя армию исследователей на две противоположные стороны. В пользу каждой из версий существуют неоспоримые доказательства, но чаши весов и по сей день не равны и не могут показать нам истину: был ли он великим пророком или жестоким фанатиком?
Это художественное произведение лишь полет моей фантазии, капля, которая должна склонить одну из чаш весов в пользу гениальности Эхнатона. Это мое исключительное желание. И если современные историки позволили своими домыслами в отсутствие фактов окрестить его сумасшедшим, то я, пользуясь тем же инструментом, позволила себе превознести его.
Я решилась столкнуть две эпохи и показать вам реалии того времени, стараясь максимально точно описать все события. А впрочем, можем ли мы выступать в роли судей? Имеем ли право превозносить или порицать наших предков? Может, достаточно будет лишь вынести урок из произошедшего? Пусть каждый сам ответит себе на этот вопрос, а я лишь хочу показать вам невероятную, захватывающую историю Эхнатона, слившуюся с плодом моего воображения, которому дало волю не что иное, как то самое отсутствие фактов.
Я приглашаю тебя, мой дорогой читатель, в 1333 г. до н. э., в удивительные красоты город Ахетатон, возведенный Эхнатоном в честь почитаемого им Бога Атона и предлагаю позволить себе не судить, а просто побыть зрителем.
С искренним восхищением и любовью к истории и Эхнатону.
Моя сказка о тебе, мой Фараон.
Часть 1
Глава 1
Сара швырнула телефон на стол и громко, вслух, выругалась. За последние несколько лет ее слишком часто одолевали подобные запросы от новоиспеченных журналистов или студентов, пишущих диссертацию, будь она не ладна. И эта назойливая Брук Бейкер имела все шансы угодить в ту же урну отказников, но на встрече с ней настоял главный редактор каирского журнала – очень уважаемый человек и давний друг Сары, потому ей пришлось придержать свои отточенные ругательства и быть с девчонкой приветливой.
Она не была в Египте много лет, с тех самых пор, как трагически закончились ее обещавшие быть грандиозными раскопки в поисках захоронений Нефертити.
Сара сделала глубокий вдох и достала из секретера сигареты[7] и зажигалку.
Погода стояла славная: солнце было в меру горячим, не обжигающим кожу, а лишь нежно ее согревающим, но она все же разместилась на террасе, под тенью небольшой косой крыши.
Солнце! Как много всего заключалось в этом небесном теле для Сары. Она подняла глаза, пристально вглядываясь в янтарно-желтый диск, отбрасывающий ровные лучи своих рук на землю, и почувствовала, как ее губы невольно начинают дрожать.
Первая затяжка спровоцировала приступ болезненного кашля, и, утерев просочившиеся слезы, она затянулась вновь.
Воспоминания, которые она так бережно хранила в своей памяти, начали подниматься наружу, отчего в горле тут же образовался тугой ком. Сара выдохнула дым, и вместе с ним наружу просочился протяжный вой. Слишком больно было оживлять эти воспоминания.
Волна отголосков прошлого подкатила с неистовой силой, принося с собой боль утраты того кратковременного мига счастья и дикой нереальности, произошедших с ней много лет назад. Сара закрыла глаза и медленно покачала головой. «Время пришло», – заключила она.
Долгих пятьдесят шесть лет она хранила эту тайну, которую смогла поведать лишь своей давней подруге Маргарет. Но та уже много лет жила в другой стране, а их встречи были столь редки, что говорить об этом в те исключительные минуты она считала несправедливым. Именно поэтому Сара молчала. А что она еще могла сделать? О таком кому попало не треплются, да и кто поверит в столь фантастический рассказ девушки, страстно увлеченной египетской историей? Разумеется, ее бредни свели бы к сумасшествию, коме или слишком одержимой увлеченности историей.
В первые годы она вела этот внутренний монолог каждый день. Позже она возвращалась к нему лишь в те краткие минуты, когда могла позволить себе побыть в одиночестве и оплакать невозможность вернуться в Ахетатон. Эта чудовищная несправедливость душила ее и выматывала несчастной Саре душу. Желание говорить об этой тайне, оживить воспоминания, порой было столь сильно, что она скрывала вырывавшиеся невольно слова за чудовищными звуками истерического крика. И только Бог был ее единственным слушателем, невольным свидетелем душераздирающего самоистязания человека, у которого нет возможности хоть как-то повлиять на несправедливость судьбы. А ведь у нее не было даже памятной вещицы или некого экспоната, артефакта – хотя бы чего-то в этом духе, к чему она могла бы прикасаться в те сложные минуты горя и великого забвения ее души. Но это было к лучшему, иначе такая вещь заменила бы ей всех Богов на свете, и она преклонялась бы этому названному идолу день и ночь.
– Сара, дорогая, позволь этому случиться. Нельзя оставлять это лишь в нашей памяти. Твоя удивительная история должна быть освещена, – настаивала Маргарет, выслушав ругательства подруги, слишком откровенно высказавшейся по поводу очередного предложения.
– Да кто поверит бредням восьмидесятилетней старухи? Они решат, что я сошла с ума! – сопротивлялась Сара.
– И что с того? Эта история должна жить. Пусть и на страницах газет или художественных книг, это не важно!
– Важно, Маргарет, как ты не понимаешь?! Для меня это все! – выкрикнула женщина, лицо которой скривилось, поддавшись вновь обрушившемуся на нее горю. – Они сделают из этого чертову мыльную оперу, а меня окрестят сумасшедшей! Я не допущу, чтобы наша история любви стала бестселлером, живущим на книжных полках!
– Я понимаю, Сара. Я как никто понимаю важность этой истории. И именно поэтому я настаиваю на интервью. Кто знает, какой нам отведен срок…
Этой ночью Сара вновь вернулась в Ахетатон. Перед ней возник тот самый образ: точеное лицо, голубые глаза, наполненные отчаянием и ужасом, его напряженная вытянутая рука, которая с надеждой цеплялась за острые грани известняка, и пульсирующие ленты синеватых вен на висках, сплошь покрытых испариной. Он любил ее, и этот взгляд был многословнее всех клятвенных речей и был последним, что она видела перед тем, как вернуться обратно.
Сара часто видела во сне последние секунды их прощальной встречи, и эти ночные видения были кошмаром и счастьем одновременно. Она была счастлива увидеть его вновь, но позже ее всегда одолевала бездонная печаль: ведь каждый раз, обретая надежду, она теряла его снова.
Глава 2
Брук Беккер бежала по длинному коридору издательства, крепко прижав к груди увесистую папку с бумагами. Стук каблуков эхом отдавался от стен, заполняя собой все пространство, и она, громко дыша, остановилась перед дверью мистера Амира Хамди.
– Входите, – крикнул мужчина, расслышав барабанную дробь дверного стука.
– Мистер Хамди, вы не поверите, – влетела в кабинет Брук, все еще задыхаясь от счастья и миссионерского забега по издательству.
– Что такое, моя дорогая?
– Миссис Майер, она все же согласилась дать интервью! – щебетала восторженная девушка, оголив ровные ряды белоснежных зубов.
– Я не сомневался, Брук. Ты умница, как и всегда! – улыбаясь, кивал головой седовласый мужчина, смотря на девушку сквозь толстые стекла старомодных очков в широкой оправе.
– Спасибо, Мистер Хамди! Но мне все же потребуется ваша помощь, – выжидающе уставившись на мужчину, призналась девушка, подключив весь имеющийся арсенал девичьих приемов убеждения.
– Вот как? И в чем же она заключается? – заговорчески вздернул брови Амир, утаив правду о разговоре с Сарой Майер, умиляясь ее задорной улыбке и быстрым взмахам черных ресниц, разоруживших его.
– Сара должна приехать в Каир, но она наотрез отказывается! Знали бы вы, какие ругательства мне пришлось выслушать!
– Да, в этом вся Сара, – усмехнулся мужчина и, сняв очки, протер глаза.
– Мистер Хамди, нам очень нужны ее фото с теми артефактами, которые она нашла на раскопках в 1968 году, – вытянув лицо и прикусив край нижней губы, взволнованно попросила девушка, крепче прижав к груди свою папку.
Амир таял всякий раз, глядя на это небесное создание. Девушка заменила ему дочь, и он всегда относился к ней с большей снисходительностью, нежели к другим журналисткам, неизменно идя на уступки. В Брук было заключено что-то от ребенка, что-то наивное и неуловимо душевное. Она в значительной степени отличалась от своих коллег, имеющих твердость характера и агрессивную настойчивость, чего часто требовала их профессия. Брук добивалась своего мягкими средствами, и ей чаще других изливали душу и признавались в самых тайных мечтах и пороках. Она же, в свою очередь, всегда оставалась снисходительной к чужим грешкам, не пытаясь комментировать или, того хуже, осуждать своих оппонентов.
Эта светловолосая девушка с миниатюрным телосложением и голубыми глазами умела найти подход к любому собеседнику. В ее словах читалась искренность мотивов, отсутствие корысти и враждебности, потому самые сложные проекты Амир доверял именно ей. За пять лет работы в издательстве она ни разу не подвела его, всякий раз принося на блюдечке материал с самыми мельчайшими подробностями. И лишь одному Богу было известно, как ей это удавалось.
– Не беспокойся, моя дорогая. Я возьму это на себя, – улыбнулся Амир, деловито вздернув нос, – ступай.
Дверь за Брук захлопнулась, и мужчина подошел к окну, положив правую руку в карман. Воспоминания о невероятной истории, тайно подслушанной за дверями больничной палаты Сары, только что пробудившейся из комы, глубоко тронули его душу. Он поверил ей и внимал каждому слову, красочно описавшему то невероятное путешествие. С тех пор прошло уже больше пятидесяти лет, но она так и не осмелилась открыть правду миру, и ее молчание было оправдано.
В их первую встречу Сара показалась ему чересчур увлеченной той недолгой эпохой Древнего Египта, но Амиру это было только на руку. Ведь он, новоиспеченный журналист, корреспондент исторического каирского журнала, был приставлен к группе Сары на раскопках и скрупулезно внимал и записывал все их разговоры и действия.
Уже спустя пару дней, познакомившись с ней ближе, Амир понял, что именно неистовая одержимость тайнами Амарнской эпохи и поисками Нефертити зажигала в Саре Майер этот магнетический взгляд, полный страсти и азарта. Взгляд, омут которого завораживал, поражая все фибры души, заставлял разделять ее безумную тягу к открытиям – тем, что таились в грудах трехтысячелетнего известняка, верно хранившего покой древнейшей цивилизации и тайны прошлого.
Именно эта экспедиция и решила судьбу юного журналиста Амира Хамди, навсегда связав его жизнь с историей Древнего Египта, нескончаемыми раскопками и тайнами минувших эпох. Но все же он покорно ждал, когда же Сара решится поведать ту невероятную историю, которая тронула его сердце, заставив поверить в силу веры и любви.
Амир знал, что Сара отвергает все предложения об интервью и наотрез отказывается хоть как-то комментировать раскопки, ставшие для нее роковыми, поэтому он покорно ждал своего часа. Брук Бейкер была его последним и, пожалуй, единственным шансом добраться до сердца Сары, побудить ее открыть душу и поведать миру о том великом путешествии.
Он шел к этому долгие годы, и ему наконец улыбнулась удача. На раскопках в западной части Долины Царей были найдены артефакты, относящиеся к XVIII династии Древнего Египта – великой эры, за время правления которой Египет стал ведущей державой Ближнего Востока и крупнейшим государством той эпохи.
Амиру было известно, что Сара пристально следит за всеми ведущимися там раскопками. Найденное на последней из них потрясло его, заставив воистину уверовать в ее фантастический рассказ и с еще большей силой разожгло желание обнародовать его, чего бы это ему ни стоило.
Глава 3
Самолет, возвращавший Сару в Египет спустя половину века, готовился к посадке. Встреча с этим невероятным государством настолько взволновала женщину, что она была не в силах проявить хоть какие-то эмоции.
Египет, словно призрак прошлого, встречал ее все той же изнурительной жарой и песчаным ветром, невольно перенося Сару в те годы, когда она была двадцатипятилетним археологом, неистово жаждущим открытий.
В аэропорту ее встретила Брук Беккер, талантливый журналист и душевный человек, по мнению ее старого друга Амира Хамди.
Девушка действительно оказалась на редкость приятной и располагающей к себе особой, отчего Сара почувствовала облегчение. Она понимала, что девушка будет задавать одни и те же глупые, типичные для подобного интервью, вопросы, и это не страшило ее. Она волновалась о главном: будет ли протеже Амира готова услышать ее главную историю.