Мой фараон

Глава 2. Пробуждение под тенью солнца

– Ну что ты причмокиваешь, словно осел, Бубу? Свалился же ты на мою голову. И что я только в тебе нашла? – причитала пышнотелая женщина, вытирая руки о передник, едва сдерживая улыбку.

– Ну как же тут не причмокивать, Ифе? Булочки удались на славу!

– Ты слишком громко болтаешь, Бубу! Ты, верно, забыл, что девочка еще спит?

Мужчина облизнул губы и тяжело проглотил кусок хлеба, уставившись на ложе, скрывшееся за завесой прозрачной ткани.

– Кто же она такая?

– Не знаю, Бубу, не знаю. Но мне так жаль несчастную, уж больно она худая.

– А может быть она чумная? – выпучил глаза мужчина, вытянув голову, словно гусь.

– Да будь неладен твой язык! И как тебе только в голову такое пришло? Врачевательница ее осмотрела, девушка совершенно здорова!

– Да будет снято бремя сна с этого невинного дитя!

– И то верно, Бубу. Она спит второй день подряд.

Слова доносились откуда-то издалека, и Сара не сразу поняла, что незнакомцы говорят на древнеегипетском языке. В голове одна за другой расплывались картинки воспоминаний, меняясь, словно страницы детской иллюстрированной книжки. Вот они с отцом сидят за столом на веранде родительского дома, а Сара все никак не может выговорить «Дэ пэт». Вот она уже стоит в большом лекционном зале и уверенно излагает доклад профессору Рихтеру, который с гордостью кивает, то и дело твердя «Ля бэс, Сара».

– Папа? Мистер Рихтер? – слетело с обсохших губ девушки. Язык с трудом шевелился во рту, прилипая к шершавому небу.

– Дитя! Ты очнулась?! – послышался мягкий женский голос.

Ифе, переваливаясь, приблизилась к кровати и наклонилась над ней. Сара пыталась открыть глаза, но их сковала такая тяжесть, что они тут же смыкались, лишь на секунду открывая перед девушкой неразборчивую мутную рябь.

– Папа, мама… – шептала она.

– Бубу, ну что ты стоишь, неси скорей воды, – скомандовала Ифе, и мужчина тут же подчинился.

Сара почувствовала, как ее голову приподняли, а губ коснулось что-то твердое и холодное. В следующую секунду она ощутила на языке капли прохладной воды, и с жадностью прильнула к сосуду.

– Слава Атону, она пришла в себя! – возрадовалась женщина, аккуратно запрокидывая стакан.

– Папа, где я? – заговорила Сара на родном языке, отчего Ифе и Бубу в недоумении переглянулись.

– Что ты говоришь, милая?

– Что со мной случилось? – продолжала она, но ответа не последовало.

– Зови лекаря, Бубу, кажется, несчастная потеряла рассудок, – приказала Ифе, и мужчина скрылся за дверью.

Сара сделала еще несколько попыток открыть глаза, но их тяжесть лишь усиливалась. У нее болела каждая мышца, и любое движение только усиливало мучительную ломку. Она издала изнемогающий стон и, не в силах больше сопротивляться этой всеобъемлющей скованности, вновь провалилась в глубокий сон.

Воздух на вкус казался сладким, даже съедобным, отчего девушка жадно вдыхала его ртом, с наслаждением причмокивая. Тяжесть наконец покинула ее, оставив тело пребывать в приятной невесомости. Кожу окутывала приятная ткань, а подушка под головой напоминала облако. Сара открыла глаза.

Кровать ее была очень низкой и больше напоминала лежанку для собак, а вокруг развивалась прозрачно-белая ткань, служившая перегородкой. Сама комната напоминала складское фермерское помещение: в одном углу стоял стол со старинной глиняной посудой, в другом расположились огромные кувшины, всюду висели пучки сухих трав, и тут Сара обратила внимание на открытые двери. Солнце освещало небольшой дворик с красивыми кустарниками жасмина и тамариска, сквозь которые виднелся небольшой водоем, а узкие извилистые дорожки из песчаника манили прогуляться по ним и увидеть, что скрывается в конце этого лабиринта.

Девушка в недоумении вглядывалась вдаль, и отчего-то ей стало не по себе. Она стала приходить в себя, настойчиво пытаясь вспомнить, где она и как тут оказалась. В следующую секунду сердце ее замерло. Перед глазами пронеслись воспоминания о падении и испуганные лица членов экспедиции.

Она скинула с себя одеяло, намереваясь найти хоть одну живую душу и выяснить что к чему, как вдруг обнаружила на себе полупрозрачную белую сорочку.

– Дитя, не вставай! – раздался женский голос, показавшийся Саре знакомым.

Перед ней предстала грузная женщина невысокого роста с широким золоченым обручем на голове. Тело ее покрывал льняной плащ белоснежного цвета, закрепленный перед грудью, а широкую талию опоясывал потрепанный передник. На вид ей было лет пятьдесят, а ее плотная смуглая кожа и невероятной глубины карие глаза говорили о том, что когда-то она была пленительной красавицей.

– Сейчас же вернись в постель, а я немедленно позову лекаря! Бубу! Бубу! Где же ты вечно бродишь, когда мне нужна помощь? – гневалась женщина, а Сара недоумевала, отчего они говорят на древнеегипетском, да еще и с такой невероятной четкостью.

– Кто вы? – решилась спросить девушка на знакомом языке предков.

– О, слава Атону! А я говорила госпоже, что ты наших кровей! Уж я-то ни за что не спутаю медовую кожу наших красавиц с чьей-то другой, – широко улыбалась женщина, возвращая девушку обратно в постель и заботливо укрывая покрывалом.

– Где я? – выпучив глаза, продолжила допрос Сара.

– О, не беспокойся, дитя. Госпожа нашла тебя на берегу Нила, ты была без сознания. Ее колесница возвращалась в Северный дворец, когда она приметила твою фигуру на берегу. Это просто чудо, дитя мое, чудо! – возбужденно трепетала женщина, вознося руки к небу.

– Госпожа? Дворец? – уточнила девушка, не понимая, о чем толкует эта женщина.

– Да, дитя! Ты во дворце Ахетатона, в покоях гарема Повелителя Обеих земель египетских – Эхнатона!

У Сары что-то провалилось внизу живота, а мышцы всего тела свело спазмом.

– Какой дворец? Какой Ахетатон? Вы что, издеваетесь надо мной? – крикнула она на родном языке.

– Нет, нет! Только не начинай снова говорить эти страшные слова. Тебя казнят, дитя! Прошу, заговори снова, как полагается!

Сара вновь начала оглядываться по сторонам и всюду она находила подтверждение словам женщины.

«Но как? Как такое могло произойти? Нет, это сон. Я ударилась головой, и у меня начались галлюцинации. А что, если я умерла?! Точно, я умерла!»

– Как тебя зовут? Ты ведь помнишь свое имя? – наклонившись, уточнила женщина, глаза которой были полны надежды.

– Сара. Меня зовут Сара.

– Сараатон! Прекрасно, прекрасно! Я немедленно сообщу Царице. Она каждый день справляется о твоем здоровье! – трясла головой женщина, направляясь к выходу.

Девушка несколько долгих минут сидела, не шелохнувшись, слушая громкий стук своего сердца, и слезы теплым соленым потоком хлынули из ее глаз. Все, что она привыкла считать своим миром, рухнуло, растворившись в песках времени. Ничего из того, что она знала, еще даже не было изобретено, не было изведано и рождено. Этот страх проник в ее нутро, сотрясая тело дрожью. Однако мысли о собственной кончине покинули ее, как только девушка ущипнула себя за запястье, но поверить в то, что она находится во дворце Эхнатона, было за гранью реальности. Она вновь потеряла сознание.

Глава 3. Новая реальность

Сколько времени она провела в небытии, ей самой было неизвестно, и, вновь пробудившись в незнакомом месте, рассудок Сары медленно, словно пробираясь сквозь густой туман, возвращался к ней. Знакомая комната с привычным городским шумом за окном осталась далеко в прошлом, а точнее в будущем. Она попала в иной мир, пахнущий кипарисом и незнакомыми благовониями. Она лежала на том же низком ложе, покрытом прозрачной тканью, а на потолке красовался свод из расписанного яркими фресками камня со сценой с солнечным диском, простирающим свои лучи-ладони к фигуре Фараона. Осознание произошедшего ударило ее с новой силой, и девушка крепко прижала ладонь ко рту. Вчера был шок и смутный калейдоскоп чужих лиц, склонявшихся над ней, говорящих на древнем гортанном языке. Она металась в лихорадке, цепляясь за обрывки памяти, затем снова появилась эта комната, эти люди, этот мир… Сегодня же шок начал стихать, уступая место дикому ужасу одиночества, ведь она была здесь совершенно одна и физически, и морально, на тысячи лет в прошлом. Никто не искал ее, никто не ждал, а ее прежний мир, ее жизнь, планы, мечты – все это исчезло, стерто временем. Девушку охватило чувство полного небытия, тотального стирания ее личности.

Она медленно села, и мир снова закружился. Сара сжала руки на животе, но волна горя накатила с новой силой. Связь с той, другой жизнью, которую она едва успела познать, была потеряна. Здесь, в этом жестоком, чуждом мире, она лишилась последней частицы себя.

«Мама, Маргарет, мистер Рихтер! Что будет с ними? Я никогда больше не увижу их? Что случилось со мной в том, моем мире, если сейчас мое тело здесь? Я умерла, пропала без вести, нахожусь в коме»?

Ураган мыслей путался в ее сознании, смешивая восторг ожидания и горечь утраты. Пока она пыталась уцепиться хоть за одну из них, ее тут же накрывала другая. Сара понимала, что нужно просто принять ситуацию, оставить все как есть, чтобы сберечь свой разум и окончательно не потерять рассудок, но это было невозможно.

«А вдруг я завтра проснусь у себя дома или в гостинице Луксора, как и пару дней назад?»

От этой мысли ей стало еще хуже. Она вдруг ясно поняла, что если вернется сейчас, то возненавидит себя и свою слабость за то, что великим чудом оказавшись во дворце Фараона, она так и не увидела Нефертити и… его. Осознание этого быстро притупило самобичевание, и девушка нашла в себе силы подняться с ложа.

Сара осмотрела уже знакомую ей комнату с зоркостью детектива: солнечный свет, пробивавшийся через высокое узкое окно, был ослепительно ярок, он освещал глиняную посуду, деревянный сундук и алебастровую вазу с цветами. Все, что раньше было лишь бутафорией из музея, теперь превратилось в реальные предметы обихода. Эти вещи, стоящие прямо перед ней, не были ограждены стеклянными витринами, они были доступны – стоит лишь протянуть руку.

Ей больше не хотелось плакать, ведь слезы стали казаться ей слишком простой реакцией на то, что с ней произошло. Вместо этого она опустила голову и посмотрела на свои руки – эти же самые руки, что еще вчера держали карандаш, чашку с кофе, перебирали камни на раскопках в Долине Царей. Теперь они казались чужими и беспомощными в этом немыслимом месте.

«Это сон! Да, я просто сплю!» – эта отчаянная и детская мысль вновь пронеслась в голове девушки, но тут же угасла. Нет, ощущения были живыми.

Ее ум, отчаянно цепляясь за рациональность, пытался обработать непостижимое. Она ведь знала это место, знала этих людей из книг, из документальных фильмов, из учебников по истории. Ахетатон – столица еретичного Фараона-мечтателя. Эхнатон, Нефертити, религиозная революция, которая рухнет всего через несколько лет, погребенная под песками и осуждением. Она оказалась прямо здесь, в прошлом, в эпицентре одного из самых радикальных периодов древнеегипетской истории накануне грандиозного краха, и стала пешкой в игре, правил которой не знала. Игра, в которой главными героями были величайшие фигуры истории, а ставкой была ее жизнь – и прошлая, и настоящая.

Сквозь весь этот ужас, сквозь боль и тоску, пробивалось жуткое прозрение – обратного пути не было, а все, что у нее есть – это настоящее. Настоящее прошлое.

Она медленно подняла голову и посмотрела на солнечный луч, падающий из окна. Это был луч того самого солнца-Атона, которому поклонялся ее невольный Владыка. Оно было таким же, как и в ее время: та же звезда, тот же свет. Оно стало единственной нитью, связывающей два мира, и в этом была капля безумного утешения для Сары. Она оказалась в Древнем Египте, дышала одним воздухом с Фараонами! Да, это было невозможно, но это было правдой – чудо и ад одновременно, и отныне это был ее единственный дом.

Это глубокое принятие столь невероятного события вновь окутало ее рассудок и тело густым туманом страха, заглушив свет Атона, покровительственно протягивающего ей свои руки. Сара мгновенно поддалась тяжести этого иллюзорного облака и, быстро вернувшись на кровать, завернулась в одеяло.

Свернувшись комочком под полупрозрачной тряпицей, она чувствовала хоть какую-то защищенность. Она хотела заснуть вновь, закрыть глаза и забыть о том, что произошло, но она не спала. Перед ней снова начали мелькать лица, предметы, время. Это было невыносимо, словно ее физическое тело и сознание не вписываются в эту новую реальность.

Вдруг звуки стихли, тело перестало ломить, а сознание стало кристально чистым. Она быстро открыла глаза и увидела Ифе. Женщина сидела за столом и перебирала какую-то крупу, мурлыча себе под нос незнакомую мелодию. Увидев, как Сара ворочается в кровати, та разжала ладонь, отчего горсть крупы посыпалась на ткань, раскинувшуюся на столе.

– Дитя! – бросилась она к девушке, неуклюже переступая с ноги на ногу.

Сара попросила воды, но ей вовсе не хотелось пить. Она мечтала, жаждала окунуться в ванну или, еще лучше, в реку и смыть с себя весь груз навалившихся проблем. Ифе улыбнулась, разглядев ее мольбу в усталых глазах, и едва заметно кивнула.

– Поднимайся, мы идем в бани.

Девушка с испугом шагнула за порог комнаты, которая была ее единственным безопасным местом, как вдруг перед ней открылся прекрасный вид на дворик, огороженный стеной из широких блоков нежного кремового оттенка, по виду напоминающих кирпич. Всюду росли кустарники, усыпанные цветами, а в самом центре шумел небольшой искусственный водоем с миниатюрным фонтанчиком.

Сара шла босиком по теплым песчаным дорожкам, несмело переступая с ноги на ногу, как вдруг они уже оказались в банях. Все, что она видела перед собой, казалось чем-то нереальным, будто она пребывает в сказке. В самой прекрасной сказке, которую она только могла себе представить.

– Ну вот, дитя, мы пришли, – мягко произнесла женщина, в голосе которой звучала искренняя забота.

Помещение, куда привела ее Ифе, оказалось небольшим, но удивительно светлым. Вместо окон под потолком были щели, пропускающие столбы солнечного света, в которых танцевали клубы пара. Воздух был влажным, густым и пряным от запаха кедрового масла и какого-то незнакомого, терпкого благовония.

В центре комнаты стояла массивная каменная чаша. Сара приняла бы ее за ванну, но та была слишком низкая и широкая, и больше напоминала тазик для ног. Рядом на полу из отполированного известняка стояли высокие алебастровые кувшины с изящными ручками в виде лотосов, доверху наполненные водой.

Процесс омовения оказался совсем не таким, каким она себе представляла. Ифе, не говоря ни слова, а лишь мурлыкая себе под нос ту же нежную мелодию, жестом велела ей раздеться. Сара, покраснев, повиновалась, чувствуя себя уязвимой под пристальным взглядом египтянки, но в добрых глазах Ифе не было ни капли осуждения или любопытства, она смотрела на нее скорее как мать на свое дитя.

Женщина усадила гостью на мраморную скамью и, взяв в руки один из кувшинов, медленно наклонила его. Вода, коснувшаяся плеч Сары, оказалась чересчур прохладной, и девушка вздрогнула от неожиданности и щемящего чувства нереальности происходящего. Затем Ифе взяла скромного вида деревянную шкатулку и, окунув в нее ладонь, извлекла оттуда густую пасту, пахнущую медом и содой. Женщина сомкнула ладони, аккуратно распределив по ним средство, и стала натирать ей кожу Сары. Это было нечто похожее на скраб, отшелушивающий с кожи грязь и память о другой жизни. Затем последовала новая порция воды, уносящая образовавшуюся пену, и только после этого Ифе подала ей небольшой сосуд с драгоценным кедровым маслом, чтобы умастить кожу после омовения.

«Господи, – пронеслось в голове Сары, вдыхавшей запах масла, пахнувшего лесом, которого здесь, в этой пустыне, быть не могло. – Целый ритуал… а у меня горячая вода течет из крана, но я вечно спешу и совершенно не ценю этого».

Она стояла посреди комнаты голая, босая, но невероятно счастливая. Сара вдруг вспомнила о дотошной чистоплотности жителей Древнего Египта и едва заметно улыбнулась. В ее мире она принимала душ за пять минут, думая только о списке дел и бесконечных проблемах. Здесь же, в этой банной комнате, время текло иначе. Оно текло вместе с водой из кувшина, заставляя замедлиться, почувствовать каждую каплю, каждое прикосновение и каждый запах.

Ифе подала ей мягкий льняной халат, и, обернувшись в него, Сара почувствовала чистоту и невероятную легкость, будто с нее только что смыли дорожную пыль трехтысячелетнего путешествия во времени и слой ее старой жизни. Она больше не боялась.

Глава 4. Райский сад Фараона

Главный сад при дворце Эхнатона был воплощением философии своего владельца и его божественного замысла. Этот живой оазис под открытым небом был его рукотворным раем, где каждый элемент прославлял животворящую силу Атона.

Огромное пространство, разбитое с геометрической точностью, дышало дикой красотой, которая встречала Эхнатона прохладой и густой, сочной зеленью после ослепительной белизны каменных залов дворца. Сердцем сада был большой пруд, зеркальная поверхность которого отражала небо в его первозданном виде. По каналам, что были облицованы камнем, текла вода прямо из Нила, питая весь сад и наполняя его тихим журчанием. Над прудом взмыли несколько белоснежных мостов с низкими округлыми периллами, откуда открывался чудесный вид.

Дорожки здесь были выложены утрамбованными плитами, которые строго делили территорию на ровные прямоугольные зоны. Вдоль них протянулись тенистые колоннады, сплошь обвитые виноградом, за тенью которых можно было укрыться от полуденного зноя. По краям сада росли финиковые пальмы, сикоморы и тамариски, а ниже цвели мальвы, васильки и маки. Этот уголок густых зарослей словно был символом начала жизни.

На территории сада были возведены несколько крытых павильонов, стены которых были украшены росписями с изображениями птиц, бабочек и растений. Этот сад был зримым воплощением любви Эхнатона к природе, к естеству и гармонии. Здесь Фараон проводил время со своими детьми, в уединении размышлял и писал гимны солнечному богу.

Солнце стояло в зените, а его лучи, пробиваясь сквозь листву инжира и финиковых пальм, обжигали кожу. Эхнатон сидел на каменной скамье в тени огромного сикомора, чьи корни, подобно змеям, расползлись по земле. Перед ним на низком столике лежали глиняные таблички и листы папируса с колонками цифр, по которым блуждал его сосредоточенный взгляд. Рядом с ним стоял Эйе. Он не смел садиться без приказа, и его сутулая фигура в светлом платье едва заметно склонилась над Фараоном, пытаясь угадать реакцию.

– Шестьсот шестьдесят семь алебастровых сосудов для благовоний было заказано в мастерских Мемфиса по твоему распоряжению в прошлый сезон Шему.[10] Так? – уточнил Эхнатон, не поднимая головы.

– Так, Владыка. Все было заказано строго по плану, – кивнул Эйе.

– План, – задумчиво повторил Эхнатон, отложив табличку и тут же взяв другую.

– План – это хорошо, Эйе, однако нужно учитывать все обстоятельства. Ты заказал их, когда у нас было тридцать два действующих алтаря в Большом храме и двенадцать в Малом. Теперь же, после завершения строительства, алтарей пятьдесят три. Но дело даже не в этом.

Он поднял голову и посмотрел на Визиря блуждающими в расчетах глазами.

– Дело в их перевозке. Давай посчитаем вместе: алебастр добывают в Хатнубе, затем его по реке везут в Мемфис к искусным резчикам, потом готовые сосуды везут обратно, вверх по течению, к нам в Ахетатон. Мы платим владельцам судов, грузчикам, охране, резчикам, которые платят налоги… но не нашей казне, Эйе. Налоги оседают в номах старого Бога, – возмутился Эхнатон, сгибая пальцы в подсчетах.

Эйе громко выдохнул, и в его взгляде появилось привычное, терпеливое несогласие.

– Я велел пересмотреть все подобные контракты, – продолжил Эхнатон, снова глядя на цифры. – И знаешь, что мы нашли? Гончарные круги и печи для обжига в рабочей деревне на восточных холмах. Там живут мастера, которые лепят из местной глины черепицу и кирпичи, и, если их обучить, они смогут мастерить для нас эти керамические сосуды. Конечно, они не будут столь же роскошными, но будут сделаны нашими мастерами и минуют этот долгий путь и поборы! Глина лежит прямо здесь, под нашими ногами! Мы будем платить своим ремесленникам из своей казны, и золото останется в столице, а суда освободятся для перевозки зерна из южных складов, которое нам куда нужнее перед грядущим разливом.

– Мудрое решение, сын Солнца, – наконец произнес Эйе, чье самолюбие задел укор Правителя, – но мудрость управления часто упирается в камень традиции. Сосуды из алебастра – это признак того, что даже в малом мы не экономим на славе Бога.

– Традиция, – сморщился Эхнатон, неуклюже откинувшись на спинку скамьи, и его взгляд скользнул по верхушкам пальм, – это сеть. Полезная сеть, которая ловит рыбу и кормит народ, но если сеть запуталась, если в ней больше дыр, чем нитей, то она погубит и рыбу, и рыбака. Эта традиция велит кормить Мемфис и Фивы нашим золотом, ослабляя при этом себя. Выходит, это не традиция, Эйе, а будущая пустота в казне столицы.

Эйе закатил бы глаза, громко выдохнул и ответил этому юнцу, но юнец был Фараоном, и ему приходилось исполнять его волю.

– Да, вот еще что. Я читал донесения, жалобы от начальников царских речных складов. Они тонут в никому не нужных отчетах, Эйе! Каждое движение зерна, ткани, железа – все требует тройной записи. Одна для склада, вторая для казначея нома, а третья для нашей центральной канцелярии. На ведение трех одинаковых списков писец тратит времени больше, чем на фактический учет товара! А когда приходит время сверки, непременно начинается путаница. Папирус рвется, чернила смываются… Несоответствия считают воровством, но чаще всего – это просто ошибка усталого писца, который уже в десятый раз переписывает одно и то же.