Мой фараон

На этот раз Эйе нахмурился. Этот безумец добрался до учета и контроля, до самой основы власти, исправно работающей десятилетиями.

– Без надлежащего учета в отчетах будет еще больший беспорядок, Повелитель, и тогда воровство станет привычным и простым делом. Три списка всегда были гарантией от жульничества.

– Это не гарантия, Эйе, а пустая трата времени и сил! – возразил Эхнатон, и ткнул пальцем в папирус.

– Я думаю о новом порядке! Список должен быть один, и это больше не обсуждается! Заменим папирус на глиняные таблички, которые в конце месяца будут свозить сюда. Писцы проверят их и внесут записи в главный отчет. Затем глину будут смачивать, стирать записи и использовать их снова.

Эйе широко раскрыл глаза, а его голос задрожал. Это было немыслимо!

– Повелитель, но как же мы сможем осуществлять проверки, если записи будут стираться?

– Записи будут копироваться и храниться здесь, – утвердил Эхнатон, указывая на толстый свиток. – Мы сэкономим горы папируса, тонны глины для новых табличек и, главное, время наших писцов. Пусть они лучше тратят его на составление верных отчетов о состоянии дел, на подсчет урожая, на проекты новых храмов, а не на бесконечное переписывание!

Эйе смотрел на молодого Фараона, и в его старческих глазах боролись изумление и тревога. Он, как и прежде, видел перед собой фанатичного мечтателя, витающего в облаках, однако сейчас в нем начал говорить реформатор. Эхнатон всегда мыслил неординарно, и это пугало Эйе, человека старой закалки, что верно служил отцу этого мальчишки. Эхнатон всегда смотрел на все по-другому, и видел государство как живой, сложный организм, где духовная реформа невозможна без реформы экономической и административной. В этом была заключена исключительная сила его ума, направленная на созидание и порядок, однако жрецы отвергнутых богов, не простившие этой измены, придут в еще большую ярость, узнав о попирании многовековых торговых законов.

– Ты говоришь о вещах, которые незаметны глазу народа, мой Фараон. Они никогда не заметят сэкономленного на кораблях или переписанных табличках золота, – обреченно сказал Эйе, предвидя очередную смуту.

– Народ видит хлеб, что лежит на их столах, Великий Визирь, и я буду делать все, чтобы этот хлеб не кончался, – поправил его Эхнатон и медленно поднялся. – Распорядись о создании гончарной мастерской по выделке керамики с мастерами из рабочей деревни и созови главных писцов завтра на восходе. Мы начнем разрабатывать новую систему учета.

Эйе повержено закрыл глаза и склонил голову в глубоком поклоне. Он уходил из сада, неся с собой тяжесть новых, непостижимых для старого ума порядков, а Эхнатон, оставшись в тишине своего рая, подошел к озеру и заглянул в его темные воды.

За спиной вдруг послышался шум, шорох одежд и скрип сандалий, Эхнатон напрягся и резко обернулся. Из-под сени виноградной лозы, что вилась над аркой входа, появилась Нефертити. Она шла с безупречной грацией, гордо подняв голову, а драгоценности на ее высокой, синей короне, переливались в свете солнца. Безупречный овал лица, глаза, подведенные сурьмой, стройный силуэт в лазурном платье – все в ней выдавало истинную супругу Правителя, гордо несущую свой титул. Однако взгляд ее был бесконечно холоден, ведь из него вырвали любовь. Любовь ее Фараона. Роль супругов, соправителей и родителей – это все, что отныне осталось от их былой страсти.

Следом за Царицей показались белые пятнышки льна, в которые были облачены их дети. Первой, как и всегда, бежала Меритатон, девочка десяти лет, что была живым отражением матери. Те же точеные черты лица, та же врожденная царственность в осанке, но в ее больших глазах все еще горело живое пламя обожания. Она летела навстречу отцу с такой скоростью, что золотые браслеты на ее щиколотках громко звенели.

– Отец! – крикнула она, подбежав к Эхнатону и схватив его за руку, вопреки строгому этикету, который мать уже отчаялась в нее вложить.

– Я выучила новый гимн! Весь! И Песер сказал, что мой голос чист как вода в утренней росе!

Эхнатон посмотрел на нее, и государственные дела тут же вылетели из головы, уступая место простому отеческому чувству. Он поднял дочь на руки и начал кружить, слушая ее звонкий смех. Его лицо мгновенно растаяло и озарилось теплым светом.

– Твой голос и есть роса, дочь моя, и я обязательно приду на урок, чтобы услышать его!

Следом шла Анхенсепаатон. Девочке было семь лет, но ее мудрые глаза, казалось, уже вобрали в себя все учения мира. Она несла в руках глиняную фигурку кошки, аккуратно расписанную охрой, и, приблизившись к отцу, не сказала ни слова, глубоко, почтительно преклонившись. Эхнатон опустился на одно колено, и она протянула ему игрушку.

– Бастет[11] благословит твои руки, моя тихая река. Ты постаралась на славу, и я бесконечно горжусь тобой, – прошептал он, приняв подарок, и Анхенсепаатон молча кивнула, широко улыбнувшись отцу.

Потом появилась Нефернеферуатон. Ей было всего четыре года, и она больше походила на куклу, нежели на ребенка. Кружевное платье, темные кудряшки, выбившиеся из-под ленты, озорной румянец на пухлых щеках и неумолимая энергия всегда заставляли Эхнатона умиляться. Она скакала, подпрыгивала и что-то громко и бессвязно бормотала. Увидев отца, она на мгновение замерла, а затем ринулась вперед и со всей силы врезалась в его ногу, обхватив ее рукой.

– Я видела лягушку! Огромную! Она сказала «ква» и прыгнула в воду, «бульк»! И я тоже хочу прыгнуть, можно? – слова слетали с ее губ неудержимым потоком, и Эхнатон, не вставая с колена, обнял ее второй рукой, смеясь над писклявым голосом.

– Лягушка – это Хекет, богиня жизни и плодородия. Она принесла тебе приветствие от самой реки, но прыгать в озеро мы сегодня не будем.

– А завтра можно? – тут же пропищала девочка, выпучив большие глаза.

– Да, завтра мы с тобой вместе прыгнем туда!

Сетепенру, младшую дочь Эхнатона, несла на руках кормилица. Она была еще грудным ребенком, укутанным в тончайший лен, с лицом, похожим на наливной персик. Она мирно спала, посасывая крохотные кулачки и мурлыча что-то себе под нос. Эхнатон разомкнул объятия и поднялся с колен, приблизившись к кормилице. Он склонился над младшей дочерью и очень мягко, кончиком мизинца, коснулся ее щеки, завороженный чудом нового дыхания.

– Она улыбается во сне, – тихо сказала кормилица, но Эхнатон не успел ничего ответить, заметив краем глаза темное пятнышко.

Из-за спины женщины вышел маленький пятилетний Тутанхатон – мальчик, не похожий ни на кого из своих сестер. Лицо его было круглым, словно шарик, а большие карие глаза и густые черные волосы прибавляли ему возраста. В нем была заключена какая-то другая красота, отличавшая его от других детей. Он был сыном Кийи, той самой наложницы, чье имя теперь старались не произносить вслух и чьи изображения сбивали со стен. Его воспитывала Нефертити, чье великое милосердие никогда не давало мальчику повода усомниться в ее любви. Она не обделяла его вниманием и лаской, нежно называя сыном и приглаживая его вьющиеся локоны.

– Приветствую тебя, отец-Фараон, – пробормотал Тутанхатон, прилежно склонив голову.

Эхнатон смотрел на него, преисполненный чувством вины и долга.

– Тутанхатон, подойди ко мне, – сказал Фараон, улыбка которого сменилась тихой грустью, а голос невольно смягчился.

Мальчик нерешительно сделал шаг, и Эхнатон опустил руку ему на плечо.

– Твои учителя хвалят тебя. Говорят, что ты быстрее всех обучаешься письму.

– Да, отец. Иероглиф – это часть ткани мироздания, которую плетет Атон, – кивнул мальчик, а его глаза тут же округлились и уставились на отца.

– Верно, сын мой! – улыбнулся, наконец, Эхнатон, и погладил сына по голове, – обучаясь чтению и письму, ты учишься понимать его мысли.

Нефертити все это время наблюдала за ними, стоя в тени колоны. Она видела, как преображается лицо ее мужа при виде детей, их общих детей, и в глубине ее печальных глаз трепетала старая, забытая боль, воспоминание о времени, когда этот свет был обращен и на нее. Теперь же Эхнатон был для Царицы лишь отцом ее детей и Правителем Египта.

Нефернеферуатон и Тутанхатон резвились в саду, гоняясь за бабочками и стрекозами, а Нефертити, Эхнатон и старшие дочери расположились в тени павильона.

Меритатон устроилась на низком каменном парапете, обрамляющем озеро, и ее тонкий профиль казался фаянсовым при свете солнца, а Анхенсепаатон расположилась рядом с отцом на скамье, тихонько прислонившись к его плечу. Нефертити же осталась стоять в стороне, прильнув к стволу сикомора, и ее фигура растворилась в его массивной тени, сливалась с ней.

– Атон светит сегодня особенно ярко, – мечтательно сказала Анхенсепаатон, не отрывая взгляда от неба.

– Это божественная милость, дочь моя. Праведных оно согревает, а нечестивцев обращает в пепел, – тихо ответил Эхнатон, оставив за своими словами что-то незаконченное, но девочке мгновенно передалась его печаль. Она придвинулась ближе к отцу и положила голову на его плечо.

– Ты думаешь о Нефернеферура отец? – спросила она, и Эхнатон несколько раз кивнул, уставившись на свои сплетенные пальцы.

– Да, я часто думаю о ней, – тяжело выдохнул он.

Их третья дочь умерла год назад от лихорадки, которую не смогли одолеть ни врачи, ни молитвы. Ее имя означало «Защищенная Атоном», горькая ирония судьбы, в чье божественное предзнаменование никто не хотел вдумываться.

Нефертити не любила эти разговоры. Она носила боль глубоко в груди, не позволяя ее тени проявиться на лице, но Эхнатон был другим. По его лицу, словно по карте, можно было прочесть все его чувства.

– Она любила смотреть на звезды, помнишь, отец? Она просила тебя поднять ее на крышу дворца. Говорила, что хочет потрогать их рукой, – вспомнила Анхенсепаатон, и ее голос дрогнул. В эту минуту она перестала быть маленькой девочкой и стала старшей сестрой, чье чистое сердце было ранено смертью. Она никогда не старалась быть сдержанной и величавой, как ее мать. Она была маленькой копией Эхнатона, переняв вместе с внешностью и его тонкий внутренний мир.

– Помню, – прохрипел Эхнатон. – Я поднимал ее на плечи, а она тянула свою маленькую ручку к небу и сердилась, что не может дотянуться. Говорила: «Папа, прикажи им спуститься ниже».

С губ Анхенсепаатон сорвался тихий всхлип. Она помнила это слишком хорошо.

– А потом… потом она сказала, что если звезды не хотят спускаться, то надо построить очень-очень высокую лестницу из…

– Из моих деревянных кубиков, – добавила девочка. – Она стащила свиток с твоим новым гимном и хотела сделать из него ступеньку. Меритатон тогда отругала ее, и сестра заплакала от того…

– От того, что лестница не получилась, – кивнул Эхнатон, и из его глаз выкатились тяжелые капли слез. Он замолчал и проглотил комок, который встал у него в горле.

– А я на следующий день сделала корону из цветов, надела ей на голову и сказала: «Вот теперь ты Царица звезд, и они должны слушаться тебя», и она перестала плакать, – прозвучал ледяной голос Нефертити, лишенный всяких эмоций. Эхнатон и Анхенсепаатон замерли и удивленно посмотрели на нее. Она так редко разделяла с ними эти интимные воспоминания, что это вмешательство показалось обоим неуместным.

– Она носила ее несколько дней, пока васильки на ее голове не завяли, – добавила Царица, закончив свое участие в этой мучительной ностальгии.

– Она и правда была Царицей, – с неожиданной твердостью сказал Эхнатон, пристально глядя на супругу. – Царицей в нашем маленьком мире. Но она не хотела власти, она хотела только, чтобы звезды были ближе.

Нефертити заморгала и переступила с ноги на ногу, словно раненая его укором. Глаза Эхнатона были полны ненависти, будто он винил ее в смерти дочери, и сердце Царицы бешено застучало в груди.

– Атон – это вечная жизнь. От него исходит луч, и из земли рождается цветок. Луч касается воды, и она дает рыбу. Луч согревает утробу матери, и рождается дитя. И даже когда этот луч покидает тело, жизнь не кончается, она лишь меняет форму. Она возвращается к своему источнику и становится частью этого вечного света, – он поднял руку и медленно провел ею по линии горизонта. – Она здесь, с нами, в каждом луче, в каждой капле воды, в шелесте травы и дыхании ветра, и пока мы помним ее улыбку, пока мы чувствуем эту боль, она здесь, с нами, – прижав кулак к груди, заявил Эхнатон.

Это была его фанатичная попытка объяснить смерть так, чтобы в ней осталась надежда, чтобы жизнь имела смысл в великой цепи бытия, которую он называл любовью Атона.

Анхенсепаатон смотрела на него, и слезы текли по ее скривившемуся от боли лицу. Меритатон тоже заплакала и, подбежав к отцу, уткнулась лицом в его одеяние. И лишь из тени сикомора не было слышно ни звука.

Фараон обнял обеих дочерей, крепко прижав к себе их хрупкие тела, разделяя с ними эту неутихающую боль. Нефертити же продолжала стоять в стороне от этих горьких воспоминаний, наблюдая, как семья, которая, по вере Эхнатона была самым священным творением Атона, раскололась на две половины.