Золото и сумрак

– Ты слишком часто появляешься там, где тебе не место, – сказала я, стараясь сохранить холод в голосе. – Или ты следил за мной?

– Наблюдал, – мягко поправил Каэлис. – Смотрел, как ты кусаешь губы, притворяясь, будто тебе важны его стоны. Как собираешь жемчужины тайн из уст ничтожного человечишки. И как гаснешь внутри, каждый раз касаясь его. И ради чего?

– Это приказ Князя.

– Князь… – он произнес это слово с такой насмешкой, что у меня по коже пробежал холод. – Ты слишком хороша, чтобы довольствоваться ролью орудия.

Я вскинула подбородок.

– Можешь предложить что-то лучше?

Он подошел почти вплотную, но не протянул руки. Только окутал пылающим взглядом, слой за слоем прожигая мою холодную маску.

– Истину.

Я усмехнулась прямо в лицо принцу и уже развернулась, чтобы уйти, но голос Каэлиса заставил остановиться.

– Ты думаешь, я просто забавляюсь? Орден ослабел, как и весь свет Эллиора. Старые догмы пошатнулись, грядет новая эпоха. И я не планирую наблюдать за переменами, я буду их вершить.

Он раскрыл книгу. На желтых страницах вместо букв тянулись искаженные строки, написанные темно-красными чернилами. Слова текли, ломались, переплетались, превращаясь в страшные заклятия.

– Это же… – я прищурилась. – Первый шепот?

– Багровый завет, – голос принца стал жестче. – Он станет новым законом. Для Мрадагара. Для Эллиора. Для бледнолунного мира. Его страницами я кую свою армию.

– Искажения, – с отвращением прошептала я.

– Да, но лучше прежнего. Я научился изменять людей так, чтобы они становились сильнее, быстрее и послушнее. Понимаю, ты видишь в этом уродство. Я же – силу. Они не равны демонам или ауринам, но их будет много. Настолько, что даже Держители почувствуют, как шаток их трон.

– Ты хочешь войны?

– Я хочу мира, Лиара. Всего мира.

Я отшатнулась.

– Ты безумец.

– Возможно, – кивнул принц. – Но в этом безумии есть место для тебя. Не как игрушки, не как рабыни долга. Как равной.

Я молчала. Его слова были сладким ядом, и, проклятье, мне хотелось поддаться ему.

– Я… не могу, – прошептала, отступая в сторону, к лестнице.

– Не можешь или не хочешь?

Я повернулась к Каэлису спиной и шагнула в тень.

– Тебя создали, чтобы править, меня – служить. Это никогда не изменится, а мы никогда не будем равны.

– Никогда для бессмертных значит “еще не время”.

Я снова попыталась уйти, когда за спиной раздался его голос.

– Стой. – Каэлис не кричал, но в сказанном было столько повеления, что тело не посмело ослушаться.

Я медленно обернулась. Принц стоял все там же, в полумраке, только теперь его глаза светились ярко, точь-в-точь как у отца…

– Слова – ничто, Лиара. Я слышал их тысячи раз. От служителей, от рыцарей, от женщин, клявшихся любить до конца. Все они предавали. Я не верю словам. Я верю поступкам. Поэтому предлагаю маленькое испытание.

Я сузила глаза.

– Испытание?

Каэлис протянул ладонь в сторону коридора, и в тот же миг тени начали шевелиться. Из дверей, что вели к погребам, вышли двое мужчин. Нет… уже не мужчин. Искаженные. Их тела покорежила темная магия, черные вены вздулись, глаза горели мутным желтым светом. Кожа потрескалась, словно обожженная, а изо рта рвались хриплые голоса, смешанные с рычанием.

– Эхо бездны Мрадагара, – произнес Каэлис, почти ласково. – Мои самые верные последователи, которых я переплавил. Их кровь кипит, их души жаждут битвы.

Искаженные двинулись на меня, неуклюже, но с неумолимой яростью.

– Убей их, Лиара, – приказал Каэлис.

– А если откажусь?

– Тогда они тебя разорвут. – Принц чуть наклонил голову.

Я развернулась к монстрам, и они тут же бросились вперед, сшибая мебель и ломая стены. Внутри вспыхнула тьма.

– Хорошо, – сказала я тихо, расправляя плечи. – Хочешь лишиться новых игрушек? Я это устрою.

Каэлис смотрел, не моргая, только облизнул губы кончиком языка. Он хотел видеть мою кровь, мою слабость, но увидит победу.

Первый монстр прыгнул прямо на меня, когти царапнули воздух. Я резко шагнула в сторону, почти скользя, и его удар лишь разнес в щепки дверной проем.

– Быстрый, – прошептала я и сбросила внешность служанки, позволив крыльям вырваться наружу. Черные, гладкие, как обсидиан, они рассекли воздух. Удар – и тварь впечаталась лицом в каменный пол, оставив в нем трещину.

Второй был умнее. Он не бросился слепо, а зашел сбоку. Затем рванулся вперед, я – назад. Его кулак ударил по камню в паре дюймов от моего лица. Крошки едва не попали в глаза, запутавшись в волосах.

Этот был силен.

Я вцепилась в его запястье обеими руками и позволила тьме хлынуть наружу. Моя кожа нагрелась, на ладонях проступили рунные узоры. Его плоть задымилась, а искаженная магия зашипела под моей хваткой. Монстр взревел, переходя с визга на утробный рык и булькающее клокотание.

Первый поднялся, шатающийся, но живой. Его лицо представляло собой месиво из кусков плоти и торчащих обломков костей, однако он шел вперед, словно кукла на нитях.

– Они не чувствуют страха, – раздался за моей спиной голос Каэлиса, холодный и довольный. – Они лишь хотят исполнять приказы хозяина. Мои маленькие рыцари.

Я ударила коленом в живот тому, чью лапу все еще держала, и с хрустом вырвала ее из сустава. Он упал, завывая, но даже без руки пытался подняться.

Первый уже был рядом. Я резко развернулась, и, вместо того чтобы оттолкнуть, шагнула к нему, прижалась грудью, направив дыхание к уху. Он замер на миг. Этого хватило.

– Даже изуродованные твари остаются порочными, – прошептала я, а затем вогнала когти прямо в его шею.

Монстр захрипел и рухнул, содрогаясь в предсмертной конвульсии.

Второй, обезумевший, бросился на меня со всей оставшейся яростью. Я взмахнула крыльями и взмыла вверх, к самому потолку. Искаженный влетел в стену, расколов ее пополам. И прежде чем успел развернуться, я опустилась, вонзив ему когти прямо в череп.

Искаженные лежали у моих ног, заливая каменный пол черной дрянью, что текла по их венам вместо крови.

Каэлис медленно захлопал в ладоши.

– Прекрасно, – сказал он, – истинная дочь Мрадагара.

Я обернулась к нему, вытирая черноту с лица.

– Если еще раз пошлешь на меня своих уродцев, я вырву аплодисменты из твоей глотки.

Он улыбнулся. Мягко, но глаза пылали огнем.

– Только не говори, что они не смогли тебя впечатлить.

Смогли.

Но я предпочла оставить это при себе и тяжело опустилась на край сломанного стола, дыхание рвалось хрипами. В груди все еще бушевала тьма. Тело трепетало не только от усталости, но и от того, что черная кровь искаженных до сих пор пахла человечиной. Горячо. Сладко.

Крылья подрагивали, однако я не спешила прятать их. Пусть Каэлис видит, что во мне есть сила. Пусть знает, что я могу обрушиться и на него.

Он не торопясь двинулся в мою сторону. Золотые солнца его сутаны забрызгало чернотой.

– Ты сражаешься, как богиня войны, – сказал принц, остановившись так близко, что я чувствовала тепло его дыхания.

Я резко подняла взгляд.

– Осторожнее, Каэлис. Со мной твои игры не пройдут, я сама такой же игрок, а не...

Он усмехнулся, протянул руку и, не касаясь, очертил кончиком пальцев линию вдоль моего лица.

– Сколько я могу твердить, ты не игрушка. Ты равная. Та, ради которой седьмой принц Мрадагара готов сжечь все миры.

Я попыталась оттолкнуть его руку, но сделала это слишком медленно, и Каэлис поймал мое запястье.

– Твоя дрожь, – прошептал он, – от усталости? От ярости? Или от того, что часть тебя почти приняла мое предложение?

Я хотела рассмеяться, но в горле пересохло. Каэлис был слишком близко. Его энергия буквально обволакивала, и я не могла понять, это магия или он сам.

– Я не приму твой огонь.

Прозвучало не так уверенно, как хотелось.

Его губы коснулись моей щеки. Легкое, почти невинное касание прожгло меня до самых костей.

– А по-моему, просто боишься, что примешь слишком легко.

Я рванулась было встать, но Каэлис навис надо мной, как туча. Ладони его уперлись в стол по обе стороны от моих бедер. Радужки почернели, а зрачки горели пламенем тысячи солнц. Он больше не собирался сдерживаться.

– Каэлис… – мой голос дрогнул. – Не смей…

– Посмею, – перебил он. – Потому что знаю, ты чувствуешь то же самое. Иначе… иначе не было бы той ночи.

– Это всего лишь…

Он не дал мне договорить, накрыв губы поцелуем. Резко. Жадно. Без намека на прежнюю мягкость. Этот поцелуй был требованием, вызовом и признанием одновременно. Я сопротивлялась ровно миг. А потом внутри вспыхнуло то, чего я сама очень долго избегала. Голод. Жажда. Желание.

Проклятье. Между нами ничего не могло быть, да и не было, кроме одной ночи. Не из страсти, не из потребности даже – случайность. Все началось, как игра. Каэлис предложил, а я согласилась. Я ждала чего угодно: жестокости, давления, силы. Но встретила лишь странную нежность, которую, казалось, даже сам Каэлис открыл у себя впервые. Глупо, наверное, но где-то между его объятиями я поняла, что наша близость была неизведанной и для меня. После той ночи нас связала тонкая нить, которую мы никак не решались обрезать. А может, не хотели. Я не верила и не верю Каэлису. Но почему-то здесь, сейчас, в его руках мне было слишком хорошо. Будто всегда оголенный клинок наконец нашел свои ножны.

Да гори оно пламенем Мрадагара.

Я впилась в принца, прижавшись к нему так, что даже воздух между нами исчез. Он отвечал. Тихие стоны, вырывающиеся мне в шею, сводили с ума. Его тело под плотной тканью сутаны ощущалось не так явно, как хотелось бы. Но твердое, как камень, естество я чувствовала отчетливо. Руки Каэлиса скользнули по моим плечам, задержались на груди, и остановились на крыльях. Стоило ему коснуться их основания, как по телу пронеслась волна наслаждения, а из легких вырвался непрошенный стон.

Каэлис улыбнулся, все еще целуя.

– Вот она… единственный соблазн искусителя.

Его руки прижимали меня так, словно хотели вдавить в тело принца. Пару раз я попыталась выскользнуть, но, когда он касался моих крыльев, внутри вспыхивало пламя, над которым у меня не было власти.

– Пусти, – выдохнула я, голос растворялся в дыхании. – Ты не понимаешь, Каэлис…

– Я понимаю больше, чем думаешь, – он прижал меня к столу, дорогое дерево скрипнуло. – Ты дрожишь вовсе не потому, что хочешь убежать. Ты дрожишь, потому что боишься остаться.

Я закрыла глаза, стараясь найти хотя бы крошку холодного рассудка. Перед внутренним взором всплыл трон, алые глаза Князя, взгляд, от которого я всегда склоняла голову.

Но когда морок рассеялся, передо мной были только горящие огнем глаза Каэлиса. Он действительно смотрел так, будто я не слуга, не орудие, а само сердце его замысла.

– Я поклялась… – шептала я.

Он наклонился ближе, скользнув губами вдоль линии шеи и сорвал стон прежде, чем я успела его сдержать.

– И что значит эта клятва для тебя? – горячее дыхание вновь обожгло кожу. – Князь сделал тебя шпионкой, бросая в объятия всякого мусора, словно ненужную вещицу. Настраивал против меня. Думаешь, он не знает о нашей связи? Не знает, что было и есть между нами?

Я зажмурилась. Правда сейчас ощущалась особенно остро. Сердце билось слишком быстро, голова перестала соображать вовсе, и я боялась, что вот-вот утону в омуте желания, которое так старалась подавлять.

– Каэлис… – мой голос надломился. – Ты просто рушишь меня.

Он поднял мое лицо, заставив посмотреть прямо в глаза.

– Нет, Лиара. Я не рушу. Я собираю тебя заново. Моей силой, моим желанием, моей любовью.

Дыхание перехватило. Любовь?Могут ли два демона до конца понять смысл этого слова? Оценить его важность и силу? Нет, конечно, нет. Но тогда что происходит сейчас между нами? Что происходит со мной?

Пальцы Каэлиса опять скользнули по крыльям, и я едва не вскрикнула. Вся сила внутри меня дрогнула, пошла рябью, словно он одним прикосновением мог вырвать темную сущность из этого слишком чувствительного тела.

– Ты же хочешь этого, Лиара, – не переставал шептать Каэлис. Его губы ловили каждый мой вдох, и я чувствовала, как он не просто целует, он пьет меня, впитывает, делает частью себя. – Признай, наконец, что хочешь меня.

Я хотела сказать “остановись”, но вместо этого вырвался стон, очередной, предательский и жгучий. Настойчивость Каэлиса ломала мои баррикады, да и я сама помогала ему в этом. Выгибалась, искала опору в его руках, забывала, кто я и чьей стороне принадлежу.

Мое сердце металось. Я видела глаза Каэлиса, не просто золотые, а словно два солнца, готовые сжечь мою вечную ночь. Он клялся, что не сломает меня, а построит заново. Это пугало и будоражило одновременно, потому что я чувствовала, что это правда. Ему под силу.

Я почти сдалась. Почти позволила его огню сжечь всю тьму внутри. Мое тело тянулось к нему, губы жаждали ответить на безумие, пальцы опускались от сильной груди к животу и ниже...

Но вдруг ледяная рука сомкнулась на моем сердце. Перед глазами вспыхнул образ: трон из черного камня, на нем силуэт, перед которым сама вечность склоняет колени. Глаза Держителя Тверди. В них не пламя и не жажда, лишь абсолютная власть.

Я оттолкнула Каэлиса с силой, которой сама от себя не ожидала. Воздух прорезал жадный вдох, крылья вздрогнули и прижались к спине.

– Нет! – мой голос прозвучал глухо, но твердо. – Я не твоя.

Каэлис растерянно замер, его дыхание было таким же тяжелым, а глаза горели ярче глубин Мрадагара.

– Ты лжешь себе, Лиара, – сказал он тихо, с плохо скрываемой злостью. – Ты уже сделала шаг.

Я облизнула губы. Да, Каэлис прав, я сделала шаг. Но за следующим меня ждет не он, а бездна.

Я побежала прочь, не доверяя собственным глазам. Каждый удар сердца отдавал тяжестью, казалось, что все пространство тянуло меня обратно. Я выскочила из особняка, точно зная, что в следующий раз у меня не хватит сил оттолкнуть Каэлиса.

***

Я захлопнула ставни и задернула шторы, будто темнота могла скрыть от седьмого принца. Он все еще рядом, я чувствовала. Его дыхание, его слова, обжигающее касание губ преследовали меня всю дорогу.

– Ложь, – шептала я, – всего лишь игра. Игра…

Я знала ее правила лучше прочих. Эремы рождены искушать, а не поддаваться.

Почему?Ну почему рядом с ним мои мысли становятся неподвластными, а клятвы хрупкими, как первый лед?

«Ты не игргушка…»– голос звучал так явственно, будто сам Каэлис склонился к уху. В этом шепоте не было насмешки, лишь опасная уверенность.

Я прижала ладони к лицу, стараясь спрятаться от самой себя. Но вместо тьмы видела его глаза.

Если я поддамся, предам Князя.

Я его тень, его воля, его оружие. Оружие не может желать.

Клинок не выбирает, в чью плоть войти, и не дрожит, когда слышит имя. Его куют, правят, точат. Его несут в ножнах, поднимают по приказу и опускают по приказу. Все. У клинка есть форма, есть острие, есть память порезов на стали, но нет воли. Воля – у руки.

Я всегда была сталью в руке. Мой кузнец – Держитель Тверди, Князь Ночи. Он выжег из меня мягкость, закалил в огне подозрения, окунул в воду долга. Я резала, когда велено, и отступала, когда приказывали. Так было легче. Не думать, не мерить решения последствиями, не путаться в собственных желаниях. Металл не сомневается.

Но сейчас во мне шевелилось нечто, что не похоже на приказ. Теплое. Пульсирующее.Живое.

Это не хватка руки, а хватка сердца. А если клинок научится хотеть, то перестанет быть оружием. Станет просто существом. Уязвимым, способным ошибаться, готовым уклониться в последний миг ради того, кто стоит по другую сторону удара.

Желание – ржавчина для стали. Сначала тончайшая паутинка налета: одно имя, один взгляд, один шепот “ты моя”. Потом сколы по кромке: ты уже не режешь так чисто, не входишь в цель под верным углом. А дальше – трещина. Одно неверное “да”, одно несказанное “нет”, и клинок ломается как раз тогда, когда на него больше всего рассчитывают.

Парадокс в том, что я – эрема. Мое оружие и есть желание. Но оно было направлено наружу, как стрелы. Я выращивала его в чужих сердцах, чтобы в конце оно сожрало хозяина. А теперь это же желание повернулось внутрь и нацелилось на меня. Я чувствую его острие у собственного горла.

Тень не должна тянуться к свету источника. Тень повторяет форму, но не стремится обнять ее. Если я потянусь, если поддамся, то стану пленницей. И тогда чья воля поведет меня? Каэлиса? Моя? Или та, что я поклялась считать единственной – воля Князя?

Я могу убедить себя, что это ловушка. Что голос Каэлиса – просто правильный градус тепла, чтобы металл потерял твердость. Могу. Но истина, как пробный удар по лезвию: звон открывает скрытые трещины. Я слышу их во мне.

Есть ли у меня выбор? Нет. Как и не было права сомневаться.

Я должна снова стать сталью. Заточить лезвие, уйти в ножны, когда внутри поднимается пламя. Ибо в тот день, когда клинок полюбит, он забудет, что создан резать, и станет украшением. А украшения на войне недолговечны.