Десантно-штурмовая бригада. Непридуманный Афган

24 апреля -3 августа 1984, 387-й учебный парашютно-десантный полк

– Товарищ майор, у меня было сотрясение мозга. Товарищ майор, у меня боли головные сильные. Товарищ майор…

Как он достал своими причитаниями, чадо. Только еще заплакать осталось…

– Товарищ майор, меня туда нельзя…

Над бетонкой ферганского аэродрома знойным маревом застыл горячий воздух. Жара такая, что в тридцати метрах все кажется уже миражем.

Но все реально – мы, «курки» 6-й учебной парашютно-десантной роты, попавшие в первую отправку в Афганистан, выстроились в две шеренги в ожидании посадки в самолет.

Рядом с каждым на бетоне лежит импровизированный вещмешок, созданный из выданного нам новенького бушлата, в который мы запихали все выданное перед отправкой имущество – парадку, сапоги, берет и т. д.

Весь этот нехитрый солдатский набор – это все, что мы везем с собой в далекий и загадочный Афганистан. Все, чем щедро снабдила нас Родина.

А майор, к которому слезливо апеллирует наш поздно очнувшийся сотоварищ, прибыл за нами из Афгана и будет туда сопровождать.

Интересный персонаж, не совсем соответствующий моему представлению о суровом вояке: когда в учебном центре мы строем шли к «Уралам», на которых нас доставили в аэропорт, майор шел рядом со строем и… мяукал!

Да-да, мяукал! Хотя при этом ничто в лице его и мимике не выдавало этого. Что тем более повеселило всех, несмотря на смутную тревогу, с самого утра неумолимо заполнявшую собой все внутри.

Только что веселый майор, вдруг посерьезнев, произнес три-четыре дежурные фразы про «высокую честь» и «интернациональный долг». А потом вдруг спросил, есть ли среди нас такие, кто по каким-то причинам не может ехать для его выполнения в ДРА.

Вопрос, видно, тоже был «дежурным», чисто формальным, как и весь процесс нашего направления в Афганистан. Зачем-то нужно было создать видимость, что мы вроде как САМИ принимали сознательное решение там служить.

Где-то после месяца службы всю роту посадили в тот самый летний клуб, где недавно нас всех в эту самую роту распределили. Раздали по листку бумаги. И мы под диктовку замполита написали заявление, что просим отправить нас для прохождения службы в Демократическую Республику Афганистан. Дата, подпись.

Поэтому майор, задав вопрос, был немало удивлен, услышав вдруг столь бурную реакцию одного из будущих «интернационалистов». У него явно не было предусмотрено никаких вариантов реакции на подобный случай. И потому выглядел он растерянным и беспомощным.

Неожиданно все это было и для нас. Казалось бы, за прошедшие три с небольшим месяца нас уже полностью лишили способности на какие бы то ни было индивидуальные проявления. Мы стали массой, одноликим строем, готовым выполнять команды и распоряжения старшего по званию. А в этой жизни старше нас по званию были все.

И когда из нашего строя после вопроса майора вдруг раздалось жалобное блеяние, мы удивились не меньше, чем он сам.

Парень был, в общем, ничем особо не приметный на нашем общем фоне. Разве что тем, что даже на стриженной под ноль голове уже явственно обозначилась лысина, а из-под тельника выбивалась к шее не по годам буйная, курчавая растительность. Может быть, от этого казался он старше нас. Как-то солиднее, что ли. Тем неожиданнее была его выходка…

Странное дело, за двадцать шесть лет черты многих из тех, с кем довелось пересечься по пути в Афганистан, стерлись и помутнели.

А этот – стоит перед глазами как сейчас. И ноет, ноет…

Раздражает не то, что он пытается отмазаться от Афгана, а то, что делает это так чмошно и нудно.

Отнюдь не все в этом строю горят желанием туда ехать. Как не горели желанием многие из тех, кто каких-то три месяца назад спустился со сцены летнего клуба, где их судьбу решили коротким и непонятным пока – «Шестая рота!»…

Три месяца всего прошло, а уже трудно поверить, что было что-то до этого. Какая-то другая жизнь, с гражданскими проблемами, переживаниями.

Смачно произнесенное коренастым сержантом «три месяца, и туда» как острый нож отрезало все предыдущее, сделав его незначимым и неважным.

И предельно четко обозначало ближайшую жизненную перспективу: ТУДА – это был Афган.

Эта неприятная для одних и столь радостная для других перспектива была настолько контрастной, что проведенные в ожидании нее и подготовки к ней три месяца учебки превратились во что-то вроде чистилища. Слишком явственно ощущалось постоянно это наше временное, переходное состояние.

Наверное, так чувствует себя пациент, которого долго готовили к сложной операции, наконец повезли из палаты в операционную, но на некоторое время оставили в предбаннике перед ней.

Ты не очень понимаешь, что тебя ждет за этой дверью, но чувствуешь, что что-то очень серьезное. А пока лежишь и смотришь в потолок, на стены. Пытаешься как-то собрать в кучу нервно разбегающиеся мысли…

Потом, после долгой и тяжелой операции, тебе непросто будет вспомнить, о чем ты думал, что чувствовал в этом «чистилище» перед операционной. Хотя, возможно, от того, собрался ли ты с мыслями, настроился ли на нужную волну, зависел и итог всей операции.

Пожалуй, именно так лучше всего описать мои ощущения от трех месяцев ферганской учебки, 387-го учебного парашютно-десантного полка.

Нервные, отрывистые, не очень связные, но очень пронзительные.

Столько событий, людей, переживаний случилось за последующие два года войны, что рассказ о ферганской учебке можно было бы сократить до минимума. Но почему-то кажется, что без него «мой Афган» будет неполным…

Если попытаться описать мое ощущение от Ферганы одним словом, то, пожалуй, самым подходящим будет «удивление». Вероятно, дело в том, что в самом начале службы я еще не разучился искать во всем смысл и логику. И удивление мое было порой столь острым, что не притупилось до сих пор….

Тем более что на многие из вопросов, которыми я задавался в эти три месяца, я так и не нашел до сих пор ответа. И не уверен, что когда-то найду.

Потому что, боюсь, не было ответов и у тех, кому я тогда внутренне задавал свои вопросы.

Эпизод первый. «Гуляка»

Уходил я в армию под «Шторм» А здесь, уже в армии, меня снова догоняет «Альфа». Теперь уже с «Гулякой».

У одного из наших – аккордеон. Зачем он его в армию попер, не знаю…

В музыкальной школе учился. Видно, «прикипел» очень к инструменту.

Ну, в армии и аккордеону найдут достойное применение…

В нашей шестой роте «взъеб-дренаж» частенько проходит под музыку.

На местном новоязе это разновидность занятий сержантов с курсантами, главная цель которого – не научить нас чему-то полезному, а вымотать до крайней возможной степени. А лучше до НЕвозможной.

Нередко это наказание за что-то, для всей роты.

Такое правило – провинился один, но расплачиваемся все.

Коллективная ответственность – очень действенное средство для выработки коллективизма и ответственности.

Но нередко такие «тренировки» – просто способ нас чем-то занять, при котором сами сержанты не особо напрягаются.

Причем очень часто в таких занятиях либо смысла нет вообще, либо он не очевиден.

Например, «держание крокодильчика». Проводится либо индивидуально, либо для всей роты (взвода). Руками хватаешься за переднюю спинку кровати, ногами – в заднюю. Тело выпрямляешь на весу. И держишь как можно более параллельно койке. Держишь, пока не прозвучит команда «Отставить!», не дождавшись которой почти всегда кто-то, не выдерживая напряжения, опускает ногу, упираясь в койку. Что автоматически обнуляет все предыдущие усилия остальных его товарищей.

Все по новой…

Самое смешное, что это преподносится сержантами исключительно как способ физического наказания, своего рода издевки. И не только преподносится, но и совершенно очевидно только им и является.

А ведь само по себе упражнение ОЧЕНЬ полезное – укрепляет как раз те самые мышцы, которые необходимы в горах.

Чтобы выдерживать многочасовые восхождения.

Чтобы таскать в горы тяжеленный РД.

А нас всех это ждет – мы же точно попадем в Афганистан.

Но при такой «подаче» сержантами весь положительный эффект пропадает. Мало кто может сам додуматься, что, издеваясь над ним, его при этом закаляют.

Но если «крокодильчик» имеет хоть какой-то, пусть скрытый от всех смысл, то любимое нашими сержантами мероприятие лишено его напрочь. Заключается оно в том, что вся рота должна быстро выбежать из казармы и ровно построиться перед ней. Это высокоэффективное средство подготовки будущего бойца десантно-штурмовой бригады в 6-й роте изобретательно совмещено с эстетическим воспитанием.

Серега Тихонов, ставший в армии, естественно, Тихоном, сидит со своим аккордеоном у входа в казарму первого и второго взводов на стуле и наяривает «Гуляку».

А мы, восемьдесят человек «курков», выбегаем из казармы строиться. Выбегаем, по мнению сержанта, недостаточно быстро.

Или строимся недостаточно ровно.

И все по новой, снова и снова…

– Отставить, рота! В казарму, на исходную, бего-о-о-ом марш!

Забегаем назад в казарму, и все по новой: «Строиться, рота!»

А что – у нас же куча времени для подготовки в Афганистан.

И всякой ерундой типа огневой, тактики, ориентирования, топографии и так далее мы еще заняться успеем.

Но для этого нужно сначала научиться выбегать и строиться…

На – дцатый раз сержантам надоедает, и они вносят в наши музыкально-строевые занятия некое разнообразие.

Теперь строиться мы выбегаем с согнутыми перед грудью руками, по типу цирковых собачек, бегающих по бордюру арены на задних лапах с поджатыми передними.

А «задние лапы», в смысле ноги, высоко поднимаем на бегу в коленях.

– Строиться, рота!

Нас в роте чуть не треть москвичей. Правда, все больше не с «тверского околотка». В основном «попроще» районы, а если центр – коммуналки…

Те, которые с Тверской, тогдашней улицы Горького, все гуляют и дальше будут гулять. С этой улицы редко кого призывают, а уж тем более сюда…

Их-то польза для «народного хозяйства» генералам вполне ясна и очевидна…

А мы – отгуляли уже свое…

Мы – задолжали Родине…

Нас ждет Афган.

Теперь вот учимся порядку и дисциплине…

Со стороны, наверное, и впрямь забавно – восемьдесят солдатиков, как дрессированные цирковые песики, бегают туда-сюда из казармы.

Сержантам весело, нам уже все по барабану…

Собственно, ввести нас в это состояние и есть, по-моему, главная задача учебки…

Хотя мне до сих пор непонятно, кто и как формулировал и формулировал ли вообще эту задачу. Одно я знаю точно – до наших сержантов эту задачу явно забыли довести.

Потому что парни-то они были сами по себе нормальные.

И подготовлены были в сержантской школе в Гайжюнае неплохо.

И научить нас могли намного большему, чем выбегать строиться.

И хотели научить, во всяком случае, некоторые.

И сами, уверен, в Афган рвались после сержантской школы своей.

Это ведь я именно туда, в Гайжюнай этот, должен был попасть поначалу-то, пока меня к «афганской команде» не приписали, в наказание, что план по набору в военное училище военкому сорвал.

Неужто и я бы таким стал, попади, не дай бог, сюда вместо Афгана сержантом, готовить туда других?

Неужели никак нельзя было без всего этого «цирка с собачками» обойтись.

Хотя знали ведь они – через три месяца на войне мы окажемся.

На реальной, а не придуманной.

А офицеры?

Офицеры, среди которых в нашей роте половина УЖЕ в Афгане побывали? Уж они-то точно знали, что нас там ждет в десантно-штурмовых-то бригадах.

И чему нам научиться нужно, чтобы шанс иметь живыми вернуться.

Так почему?

Почему те же офицеры на все эти забавы сержантские сквозь пальцы смотрели?

Почему я за три месяца своего взводного толком в лицо не успел запомнить, так «часто» он со взводом занимался?

Помню только, что лицо совсем мальчишеское было, даже не брился еще, по-моему.

Хотя про него как раз мне все понятно – он-то в Афгане еще не был.

И уже знал, что скоро там окажется. Это я понял спустя несколько месяцев, возвращаясь из госпиталя в свою часть, в Гардез.

Увидел его в Кабуле на пересылке: – еще в парадке, значит, только прибыл…

Ну ладно, он. Не до нас ему уже было – на свою войну он готовился. И сам не знал, вернется ли. Куда уж там про нас думать. (Кстати, так и не знаю, вернулся ли… Очень надеюсь на это…)

Но другие-то? Ведь боевые были мужики – у ротного «Красная звезда», у командира второго взвода – тоже. У замкомроты «За отвагу».

Они-то что?

Зачем столько времени потеряли мы на всякую херню под «Гуляку»?!

И кто знает – может, и не хватило кому-то из пацанов наших чего-то, чему он в это время не научился.

Не хватило, чтобы добежать, доползти, укрыться, увидеть или попасть…

Нет у меня ответа, нету…

И не найду уже – не спросишь теперь у пацанов-то…

Но вот «Гуляку» я с тех пор разлюбил…

Как-то не «веселится» мне под нее теперь.

А тогда, в мае 84-го, бедняга Тихон, ни в чем на самом деле не виноватый, этим «Гулякой» подпортил себе репутацию. Мы-то бегаем, а он сидит, музицирует…

Может быть, и из-за этого то же родился позже слух, что, мол, Тихон в Афган не попал. Вроде, как дед у него генерал оказался, отмазал внучка, и тот так до дембеля где-то на аккордеоне и наяривал.

Ну, у нас еще таких несколько в роте было, за кого «словечко молвили».

Так что и не удивились мы вовсе…

Тогда ж все, кто мог своего сына от Афгана отмазать, – отмазывали…

Да и не только тогда.

И не судья я им. Будь у моей мамы возможность – и она, думаю, не задумываясь, меня в Афган не пустила.

Слава богу, что не было…

Послесловие

В прошлом году, на 2 августа, подходит к нашей толпе из 56-й ДШБ какой-то мужик. На вид вроде постарше нас.

Глаза такие…

Тяжелые глаза…

Берет, тельник под белой рубашкой, на рубашке – медаль ЗБЗ…

– Парни, сДжелалабада есть кто?

– Да мы гардезские все… А какие годы?

– 1984 – 86, весна…

– О-па, а где в учебке был?

– Фергана, шестая рота…

– Да ну? Мы то же…

Мы с Пахомом начинаем приглядываться, и вдруг возникает какое-то смутное предположение….

Но он нас опередил.

– Помните, я на аккордеоне еще играл?

– ТИХОН?!!

– Ну да, я…

– ОБАЛДЕТЬ…

Обнялись, расцеловались, и первый вопрос:

– А помнишь «Гуляку»? Помнишь, как мы бегали…

– Да, блин, забудешь такое. Думал, вы меня глазами в пыль сотрете…

– Ну и как, че ты с аккордеоном-то дальше?

– Нету больше аккордеона. Подорвались мы с ним на боевых…

Так и сказал: «мы с ним». Как про товарища. Как про вчера… Вот так, спустя больше двадцати лет, узнали мы о судьбе нашего «Гуляки»…

Эпизод второй. «Я иду тебе навстречу»

… Июнь. Жара. Мы уже отпрыгали положенные три прыжка с парашютом, и теперь только тактика, тактика, тактика.

Каждое утро выходим за город и до одури бегаем или ползаем по поросшему жесткими колючками громадному полю…

В обед – пешком назад в часть.

Усталые, исцарапанные, потные, пыльные…

Какой же тяжелый мой пулемет ПК, какой же неудобный…

Это на тактике в поле у меня преимущество – с ПК не надо ползать по-пластунски, только на боку да еще опираясь на пулемет.

А парни-то со своими автоматиками да РПК на пузе все занятие проползали.

Зато теперь все тащат «пушинки» АКС, а мне ПК отбил уже все ноги.

Грустно смотрю вниз на свои ботинки – эту пыль теперь, похоже, никогда не отчистить…

Входим на территорию полка…

И вдруг «Синяя птица»:

В плотном, знойном ферганском воздухе словно повеяло ветерком.

Ветерком откуда-то из той жизни, которая была еще так недавно и которой, кажется, никогда больше не будет.

А будет только бритва «улыбка» по утрам – фирменный прикол ВДВ, когда недобритые неумелой рукой волосинки под носом зажимают пружинистой шпилькой от парашютного прибора и выдергивают. Ты дергаешься от боли, но вроде как «улыбаешься».

Или пресловутое «Закончить прием пищи, выходи строиться!» – а мы только успели зайти в столовую и разложить в миски воду с капустой…

Или «крокодильчик» перед отбоем.

Все эти маленькие радости армейской жизни, благодаря которым, видимо, из нас и предполагается вырастить грозу и гордость Вооруженных сил.

Они сейчас – реальность.

Все, что было до этого, кажется сном. Да и было ли оно?

Было ли такое, что и для нас звучали эти песни?

О чем подумали, кого вспомнили в этот момент идущие рядом пацаны?

Не знаю. И никогда не узнаю – каждый прячет это глубоко в себе, внутри.

Там, куда не добраться на утреннем осмотре ни Рыбе, ни Бобру, ни Путе.

Наши сержанты могут только отобрать и порвать письма из дома, найденные в карманах.

Последнюю ниточку, связывающую нас с «той» жизнью.

Хотя нет уже никакой «той» жизни, есть только эта, где ты – «тело»…

– Эй, тело, ко мне бегом, марш!

Да нет, есть! Есть!

Где-то там, под х/б, под тельником, внутри живет что-то светлое, чистое, неподвластное хозяевам нашей теперешней жизни.

Да, мы «тела», но в нас все еще живы души.

И вот этого у нас не отобрать…

Не знаю, не знаю, как описать это чувство.

Светлая грусть? Тоска по дому? Полет мечты?

Нет у меня таких слов – описать это.

Да и нужно ли – кто может, тот поймет и без слов…

А кто испытал – не забудет…

Уж не знаю, случайно ли так получалось или специально ставил в одно и то же время эту песню клубный радист, но только весь июнь возвращаемся мы с занятий под «Я иду тебе навстречу»…

Каждый день идем мы под нее навстречу Афгану.

Шаг за шагом, он все ближе и ближе.

Мы еще пока только «играем» в войну. Только готовимся к ней.

Но она уже потихоньку дает себя знать.

Вот сержант читает нам письма наших предшественников.

Тех, кто до нас держал здесь «крокодильчика», выбегал строиться, пел от восторга под раскрывшимся куполом парашюта, обдирал в кровь колени на тактике.

Тех, кто, как и мы, устало и понуро входил в полк и оживал, услышав ту же песню. Кто прошел перед нами навстречу войне.

Они в Афгане всего полгода, но уже пишут о чьей-то гибели.

А ведь этот пацан из «нашего» отделения.

Кто-то из нас спит сейчас на его койке и таскает его автомат.

И скоро нам туда же, где он погиб.

Вот кто-то из них присылает в письме листок с текстом «афганской» песни.

Правда, «афганские» только слова – мелодия-то знакомая.

Причем неожиданно знакомая…

«What can I do?» – так пели в одном из своих хитов конца 70-х «Smokie».

«Нет, я не жду», – вторили в альбоме русских перепевок западных хитов «Веселые ребята».

«Водки найду!» – куражась, переделывали мы припев их песни.

Но это там, на гражданке.

А здесь у этой песни другой припев и другой «перепев»

В письме однокласснику пишу:

«Учи аккорды «What can I do?», Гаврюха. Есть хороший новый текст. Вернусь – споем…»

Теперь «вернусь» для нас уже наполнено другим смыслом…

Скоро, скоро нам туда, где уже гибнут наши предшественники из 6-й УПДР.

Хотя многие пишут домой про Германию, про Монголию.

А в голове у каждого:

И день за днем – тактика, тактика, тактика…

Эпизод третий. «Уносишь ты меня, скажи куда…»

В июле нас на несколько недель вывозят в горный центр в соседнюю Киргизию. В ту самую Ошскую область, где уже много лет регулярно делят что-то друг с другом Киргизия и Узбекистан.

Мы славно налазались по горам. И уже чуть лучше представляем, что ждет нас в очень скором уже теперь будущем.

Можно сколько угодно рассказывать про горы и можно даже вполне представить себе, как трудно, должно быть, лезть по склону с рюкзаком, набитым камнями. Но, только оказавшись на этом склоне реально с реальным рюкзаком с реальными камнями, ты понимаешь, что все твои прежние знания и представления о горах ничего общего с реальностью не имели.

И какой бы романтикой ни было окутано твое представление о войне, хоть раз забравшись на этот склон, ты даже задумываться боишься, как это будет, когда сверху в тебя еще кто-то станет стрелять.

Это нереально себе представить. Потому что и без всякого обстрела ты «умираешь», не добравшись еще и до середины склона.

В горном центре наши «взъебдренажи» наполняются все же куда большим практическим смыслом, чем в полку. Более того, все мы сейчас с удовольствием хоть сто раз пробежались бы под «Гуляку» и хоть с утра до ночи бы строились.

Но этим блаженным мечтам никогда уже не суждено сбыться. Потому что в полк мы больше не вернемся.

После горного центра мы окажемся в своих казармах только для того, чтобы привести их в порядок и устранить следы запустения, вызванного нашим отсутствием. Сразу после этого практически всех нас увозят в учебный центр.

Он расположен сразу на выезде из Ферганы. Недалеко от аэродрома, с которого взлетали наши Ан-12 во время прыжков, и за тем бесконечным полем, где мы занимались тактикой. То есть нас как бы просто вывозят из полка за город.

Учебный центр – это большая одноэтажная казарма, столовая, клуб и еще несколько каких-то зданий, назначение которых мне не очень понятно.

Как поначалу не очень понятен и смысл нашего здесь пребывания.

Тем более в составе одной роты.

Странно и то, что после полка и горного центра дрючат здесь ощутимо меньше. Но это радует. Как радует и то, что радист местного клуба – похоже, брат близнец того, что в полку. Фанат группы «Синяя птица».

Только песня любимая у него другая.

Каждый день по несколько раз над расположившимися в намертво выжженной солнцем степи казармами раздается:

Впрочем, очень скоро становится ясно, зачем мы здесь.

На самом деле этот «учебный центр» что-то типа чистилища перед отправкой в Афганистан.

Пока что – только для нашей 6-й роты.

От двух других рот батальона она отличается тем, что в полном составе отправляется в Афганистан уже спустя три месяца.