Боги не дремлют

Глава 11

Справедливость оказалась попрана, кривда победила правду, и бедолаге Филату осталось только сетовать на человеческую подлость и копить в себе социальную ненависть. Мы же, не теряя времени, отправились разыскивать таинственный охотничий домик.

– Слышно, барин, хранцуз хорошо поживился в Москве? – поинтересовался Иван Михеевич, когда мы, забредя в непроходимые заросли, вынуждены были остановиться и спешиться.

От кого он это услышал в глухом лесу, староста не объяснил. Я не стал вдаваться в подробности и подтвердил справедливость слухов, рассеянным кивком. В тот момент думал, как мы сумеем пробраться через заросли с лошадями. Ничего даже отдаленно напоминающее тропу тут не было, а лес даже без листвы, казался темным и мрачным.

– Далеко еще? – спросила Матильда, которой уже надоело бесцельное блуждание по чащобе. – Ты же говорил, что идти не больше версты, а мы уже третий час идем и никакого просвета!

– Место-то нечистое, вот оно и выходит. Знать нам нечистый так глаза отводит, и по кругу водит, – объяснил староста. – Я наши леса как свои пять пальцев знаю. Как-нибудь приведу!

– Дальше куда? – спросил я, чтобы прервать бессмысленный спор.

– Думаю, теперь нужно идти на полдень. Да вы, барины, не опасайтесь, Иван Михеев еще никого не подводил! Сказал, приведу, значит приведу. Раньше дорога здесь была, а как тут больше никто со страха не ходит, все и заросло молодью.

Мы повернули на юг, и пошли в обход зарослей. Как и все последние дни моросил дождь. Земля в лесу успела промокнуть, но пока ноги не вяли, и идти было не трудно. Однако Матильде не нравилось само предприятие, и она периодически начинала на меня ворчать.

– Неужели ты боишься нечистой силы? – спросил я, после ее очередного едкого замечания по поводу мужской безответственности. – Ты ведь христианка и не должна верить в языческую нечисть!

– Я сама знаю, во что мне верить, – сердито ответила она. – Долго мы здесь еще будем бродить?!

– Скоро придем, – успокоил я, – здесь самое подходящее место для дома с привидениями.

В этот момент наш проводник остановился и начал внимательно осматривать окрестности. Потом подошел к нам и, указывая рукой в заросли орешника, доложил:

– Кажись, дошли.

Я посмотрел в нужном направлении, но ничего интересного не увидел. Лес как лес.

– Ну и где тут же охотничий дом? – спросила Матильда.

– Смотри, вон стоит дуб, – ответил староста. – За ним и начинается плохое место.

– Ну, так что мы тогда стоим, пошли туда, – сказал я.

– Мне это никак невозможно, – покачал головой Иван Михеевич, – у меня жена, дети малые, вы теперь сами и без меня найдете. Рассчитай меня, барин, и отпусти от греха подальше.

Мне его предложение совсем не понравилось. Он получает деньги и исчезает, оставив нас в глухом лесу. Поэтому я предложил свой вариант:

– С расчетом тебе, Иван Михеевич, придется подождать. Вы с молодым барином останетесь здесь, а я схожу, посмотрю, где этот дом. Если все в порядке, тогда и разочтемся.

Староста согласно кивнул и с опаской осмотрелся по сторонам:

– Только ты, барин, не долго ходи, а то мне расчета тут ждать нету.

Я передал поводья Матильде и пошел напрямик к дубу. Пробравшись сквозь густой орешник, я и оказался на чистой от кустарника поляне. Место здесь было красивое. Сразу за дубом начинался пологий склон, образующий небольшую лощину, укрытую от ветров. В ее глубине действительно виднелось строение теремного типа, окруженное невысоким частоколом.

Чтобы не испытывать терпение Матильды, я сразу же пошел назад, только теперь в обход кустарника, через который было не провести лошадей. Оказалось, что сюда можно пройти и чистым лесом. Мои спутники ждали на прежнем месте и очень обрадовались, увидев меня живым.

– Где ты столько времени ходишь! – набросилась на меня Матильда. – Мы уже думали, что с тобой что-то случилось!

– Дом внизу, – сказал я, рассчитываясь со старостой. – Дыма нет, людей тоже не видно.

– Зря ты, барин, в такое место идешь, – сказал на прощанье Иван Михеевич, пряча за пазуху монету, – люди даром говорить не будут, плохое это место!

– Ничего, как-нибудь с молитвой прорвемся, – пообещал я. – Спасибо тебе за помощь.

Староста поклонился и быстро, не оглядываясь, ушел. Мы остались вдвоем.

– Ты, правда, не боишься туда идти? – спросила Матильда.

– Не боюсь, – ответил я, забирая у нее повод. – Для людей нет ничего страшнее человека, а с нечистой силой, если она там есть, мы постараемся поладить.

Миновав рощицу, мы вышли на склон лощины. Теперь, когда спешить было некуда, я подробнее рассмотрел «охотничий домик». Был он сравнительно невелик, метров двенадцать на двенадцать в два этажа с парой островерхих башенок, делающих его похожим на сказочный терем. Довольно красивый образчик русского деревянного зодчества. Днем, при свете ничего таинственного в нем не было. Дом как дом.

Мы спустились вниз по пружинящему под ногами дерну и подошли к воротам. Они оказались запертыми снаружи, но не на замок, а чекой, вставленной в воротный пробой, Это могло говорить о том, что в доме никого нет, и хозяева не опасаются незваных гостей, если не запирают ворота более надежно.

Я отворил ворота, и мы ввели лошадей внутрь. Судя по заросшему травой двору, здесь давно никого не было. Пожелтелый бурьян еще не полег, напоминая о недавнем лете. Мы подошли к дому. Первый его этаж был довольно высок, с узкими стрельчатыми окнами, второй, похоже, спальный, с небольшими окошками, напоминавшими бойницы. Высокое крыльцо опиралось на резные столбы. Судя по цвету дерева, дом был не старый, срублен не более десяти лет назад, что никак не вязалось с его дурной славой. Приведения больше любят селиться в старинных строениях. Однако входить в него без оглядки, я не рискнул и попросил Матильду:

– Я пойду, посмотрю, что там внутри, а ты оставайся здесь, если что, будь наготове.

Матильда согласно кивнула и я начал медленно подниматься по скрипучим ступеням. Крыльцо было обычное, разве что слегка украшенное навесом с резными досками. Так, ничего особенного, обычная топорная плотничья резьба, способная произвести впечатление только на невзыскательного ценителя примитивного народного творчества.

– Дом заперт? – спросил француженка, зорко оглядываясь по сторонам.

– Тоже только на чеку, – ответил я, распахивая входные двери.

Изнутри пахнуло сыростью и, почему-то, пылью. Обнажив на всякий случай саблю, я осторожно вошел в сени. Там было пусто, не оказалось даже обычной в избах лавки, бочки для воды и ведер. Оставив входную дверь открытой, я подошел к внутренней двери и осторожно в нее заглянул. За ней оказалась большая комната, занимающая, скорее всего, весь первый этаж дома. От дверей был виден большой стол посередине залы, на котором стояло несколько винных бутылок и металлические кубки. Там никого не было, и никто не отозвался на жалобный визг несмазанных дверных петель. Пока никаких следов обитателей дома заметно не было.

Оставив излишнюю осторожность, я прошел в зал. При дневном свете он выглядел обычной большой комнатой украшенной охотничьими трофеями. На стенах висели пара чучел кабаньих голов, оленьи рога, распятая шкура большого бурого медведя. Я подошел к столу. В кубках оказалось вино, уже частично высохшее, о чем можно было судить по следам на стенках.

Кроме недопитого вина, на столе больше ничего не оказалось. Было, похоже, что что-то внезапно прервало трапезу, и люди все бросив, срочно отсюда ушли. Еще в зале оказался старинный сундук, я его открыл, но в нем оказались только бутылки с вином. Больше здесь смотреть было нечего, и я поднялся по лестнице наверх. Тут находилось несколько спален, как принято в эту эпоху с низкими потолками и маленьким окнами, для лучшего сохранения тепла. Все было чисто убрано и никаких следов недавнего пребывания людей. Больше не задерживаясь, я вернулся к Матильде.

– Никого нет, – сказал я. – Если кто-то и был, то несколько недель назад. Давай устроим лошадей и будем обживаться.

В отдалении от дома, виднелось несколько бревенчатых служб, туда и мы направились. В одной из них оказался сенной сарай, с приличным запасом сена, во втором конюшня примерно на десять голов. Здесь же нашелся ларь с овсом, что было в самый раз нашим усталым, полуголодным лошадям. Я их разнуздал, отер сухим сеном и задал овса, после чего мы с Матильдой пошли смотреть баню, стоящую в самом дальнем углу двора.

Судя по всему, хозяева охотничьего домика были людьми запасливыми и предусмотрительными. Все здесь оказалось подготовлено к их неожиданному приезду, сено, запас дров, вода в бочках.

– Ну, что, ты еще боишься нечистую силу? – спросил я Матильду.

Она не ответила, сердито на меня посмотрела и перекрестилась по православному. Я не стал к ней приставать с шутками и, прихватив охапку дров, понес в дом. Пока я возился с печью, кстати, хорошей конструкции, так называемой «голландкой», Матильда прибралась в зале. Когда мы кончили заниматься хозяйством, было решено пообедать. В корзинах нашелся печеный хлеб, масло, мед, и мы сели за стол.

– Ты не хочешь выпить вина? – спросила француженка, указывая на початые бутылки, которые зачем-то оставила на столе.

– Нет, спасибо, – отказался я, – откуда ты знаешь, сколько времени они тут стоят, мало ли что в них может быть намешано.

– Вон там полно запечатанных бутылок, – сказал она, указывая на сундук, который я оставил открытым.

– Все равно, слишком рискованно, – отрицательно покачал я головой, помня истории о том, как дачники, замученные постоянными грабежами, оставляют отравленные спиртные напитки непрошенным гостям. – Неизвестно, что это за вина.

– Я попробовала, вино настоящее и совсем неплохое, – успокоила она.

– Зря, давай лучше обойдемся своими продуктами, может быть за домом недаром идет дурная слава.

– Вот уж не думала, что ты такой трус! – насмешливо сказала она. – Ну, всего по одному бокалу?! Мне кажется вино очень старое и выдержанное.

– Я пас, – твердо сказал я, – и тебе не советую.

Сделал я это зря, но понял только тогда, когда она решительно встала и принесла бутылку из сундука. Выглядела она действительно соблазнительно, «благородной» формы, пыльная, с залитым красным сургучом горлышком. Настоящий раритет. Матильда соскоблила ножом сургуч и запнулась на пробке. Штопора у нас не было, а вдавить ее внутрь она не догадалась.

– Не хочешь, не пей, а я ничего не боюсь! Потом будешь мне завидовать. Ну, что ты на меня смотришь? Вытащи пробку!

Я понял, что чем упорнее стану ее отговаривать, тем больше она будет упрямиться, равнодушно пожал плечами и выбил пробку.

– Ради Бога, делай что хочешь. Ты взрослая и сама вправе за себя решать.

Кажется, это немного подействовало, во всяком случае, Матильда пригубила из кубка самую малость, и, настояв на своем, успокоилась. Я быстро доел хлеб с маслом и пошел топить баню.

Здесь, как и везде в усадьбе, все было благоустроено. Даже печь уже набита дровами, Мне осталось только разжечь огонь. Единственно чего не доставало это растопки. Я нащипал лучин, а вместо бересты решил воспользоваться страничками из рукописи Пузырева, которую приспособил для «хозяйственных» целей.

Пока дрова разгорались, я осмотрел саму баню. Ничего опасного или просто подозрительного тут тоже не оказалось. Обычная хорошая баня, с запасом всего самого необходимого, от веников до сушеных ароматных трав. Не знаю почему, но именно это меня начало, что называется, напрягать. Слишком все здесь было хорошо и спокойно для места с дурной славой.

Печь быстро разгорелась, я принес из поленницы еще охапку дров и остался в предбаннике, подкинуть новую порцию топлива. Сидел на скамье, наблюдал за огнем и пытался понять, что здесь не так. Если исключить мистику, которой пока и не пахло, все вроде было обыденно и спокойно. Оставалось ждать ночи, когда темные силы начинают свои черные дела. Пока же от нечего делать, я вытащил из кармана пачку листков с каракулями Пузырева, открыл для света дверь и попытался разобраться, о чем он все-таки писал.

Зная покойного автора, максимум, на что можно было рассчитывать, это на примитивные сентенции, типа, «лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным».

Я уже один раз пробовал разобраться с его писанием, когда мы только вскрыли ларец с рукописями, но это делал в темноте при свечах, когда и печатный текст сложно прочитать, не то, что неразборчивые каракули, написанные гусиным пером на обрывках дешевой бумаги.

Даже теперь, при хорошем освещении, удавалось с трудом разбирать большинство слов. Однако, промучившись с первой попавшейся страницей, и все-таки прочитав текст, я оказался несколько обескуражен. То, что писал Пузырев, никак нельзя было назвать ни легким чтением, ни тем более сентенциями. Мало того, почти ничего я просто не понял. Пришлось искать начало рукописи. Увы, его не оказалось. Наверное, первые страницы уже были «использованы», нами не по назначению. Тогда я стал читать то, что осталось.

На пятой разобранной странице, я понял, что законченный идиот не Пузырев, а я, и шапка-то оказалась явно не по Сеньке. Виктор Абрамович, мой заблудившийся в прошлом современник, по моей оценке, жлоб, жмот, мелкий тиран и убогая личность, математически описывал теорию множественности миров. Даже то, что я при своем математическом невежестве смог понять, никак не говорило о его дилетантизме.

– Ты куда пропал? – спросила Матильда, заглядывая ко мне в открытую дверь.

– Читаю трактат твоего мужа, – ответил я, досадуя на собственную самоуверенность и легкомыслие. – Оказывается, он и правда ученый.

– Да, конечно, я же тебе говорила. Виктор все свободное время занимался чем-то умственным. Его многие уважали, тот же Федор Васильевич Ростопчин. К нему даже из Европы приезжали какие-то ученые.

– Ты это серьезно? – спросил я, окончательно переставая себя уважать.

– Да, только все больше немцы. Мне они, правда, не нравились, какие-то странные и совсем не светские.

– Фамилии не помнишь?

Матильда задумалась, потом отрицательно покачала головой.

– Не помню. Виктор меня с некоторыми знакомили о них рассказывал, но мне было не интересно, и я не запомнила.

– Жаль.

– А зачем тебе это знать?

– Попытался бы выяснить, в каких он областях науки работал, – объяснил я.

Матильда явно не поняв о чем, я говорю, вздохнула:

– Бедный Виктор, он иногда был таким нудным. Мне так его жаль. А ты такого немца Гегеля не знаешь?

– Слышал. Так что, к нему сам Гегель приезжал?!

– Нет, они только переписывались. Виктор его очень уважал, говорил, что он чего-то там такое придумал научное. Извини, я подробности забыла.

– А с Иммануилом Кантом он случайно не переписывался? – с завистливой тоской спросил я.

– Да, точно, переписывался, он мне о нем говорил, только тогда мы еще не были женаты, этот Кант, кажется, уже умер?

– Понятно, – уныло протянул я.

Ведь надо же, придурок Пузырев с Кантом и Гегелем переписывался, создал теории, в которых я не могу разобраться, а я в это время только махал саблей и соблазнял встречных красоток! Прекрасная миссия летучего полового разбойника! Нет, пора и мне браться за ум, – без особого, впрочем, энтузиазма, подумал я. Найду жену, заживу оседло, засяду в кабинете и изобрету что-нибудь этакое. Например, телескоп или телевизор. Попаду во все энциклопедии, как Леонардо да Винчи. Я даже представил себе статью о себе в энциклопедии.

«Крылов А. Г. выдающийся ученый-футуролог, за сто десять лет до изобретения лучевой трубки с гениальной прозорливостью описал принцип действия телевизора. Крупный мыслитель, он на полтора столетия опередил свое время, предвидя появление автоматических стиральных машин и сотовых телефонов».

Мечты, мечты!

– Скоро баня натопится? – спросила Матильда, теряя к разговору о непонятных немцах всякий интерес. – Я хочу помыться и переодеться в свое платье.

– Часа через два можно будет мыться, может быть, чуть раньше, – возвращаясь из высоких сфер в банальный предбанник, ответил я.

– Я не могу ждать столько времени, переоденусь сейчас! – капризно, как-то не так, как обычно, совсем не в своей манере, сообщила она.

Я отвлекся от великих философов, непонятного и не понятого Пузырева, своего блистательного предначертания стать гением всех времен, а возможно и народов, вернулся на грешную землю и внимательно посмотрел на француженку, Матильда выглядела не в себе и почему-то смотрела не на меня, а на стену, завешанную пучками сухой травы. Я проследил ее взгляд, но ничего интересного кроме сушеного зверобоя и березового веника на том месте, куда она так пристально смотрела, не увидел.

– Переоденься, если хочешь, только куда тебе спешить, мы гостей не ждем, – попытался я перевести разговор в другое русло.

– Нет, нет, я ждать не могу и не хочу! – испугано воскликнула она. – Он может плохо обо мне подумать! Какой стыд ходить в мужской одежде!

– Кто он? – не понял я.

Матильда удивленно на меня посмотрела и кивнула на стену:

– Этот человек. Ты зря меня ревнуешь, вы с ним совсем разные. Ты ведь так просто, а он, он такой необыкновенный!

Слышать такую сравнительную характеристику было не очень лестно, но против правды не попрешь! Я, понятное дело, не шел ни в какое сравнение с облюбованным ей веником. Однако шутки шутками, но выглядела француженка очень встревоженной и виноватой.

– Боюсь, что мы и правда не похожи, – согласился я, пытаясь понять, что, происходит и отчего у нее сносит крышу. – Ты знаешь, я почему-то его совсем плохо вижу, опиши, пожалуйста, какой он.

– Странно, он же вот, рядом, – удивленно сказала Матильда, зачарованно любуясь веником, – ты сам можешь на него посмотреть!

– Извини, но у меня началась куриная слепота, я не то, что его, тебя почти не вижу, – объяснил я, вглядываясь в ее лицо.

С француженкой происходило что-то совсем нереальное. Она заискивающе виновато улыбнулась венику, потом опустилась перед ним в церемонном реверансе и только после этого повернулась ко мне.

– Жаль, что ты его не видишь, он такой красивый, у него замечательное ласковое лицо и такие добрые глаза… На меня еще так никто, никогда не смотрел… Прости, но он хочет чтобы я разделась!

– Не стоит, – посоветовал я, – здесь еще прохладно, будешь мыться, тогда пусть смотрит на тебя сколько угодно.

Матильда опять нежно улыбнулась стене и сердито посмотрела в мою сторону:

– Его нельзя заставлять ждать, он может обидеться! Принеси мое платье, пусть он посмотрит какая я красивая!

– Прости, но я не только ничего не вижу, но у меня еще отнялись ноги, – сказал я, не собираясь оставлять ее одну. – Пусть смотрит просто так.

– Вот значит ты какой! – обижено сказала она, начиная расстегивать пуговицы мундира. – Значит, мне придется идти самой!

Это все, скорее всего, от вина, понял я, начиная догадываться, в чем заключается тайна этого места. В нем растворен какой-то галлюциноген…

Между тем, Матильда устраивала невидимому зрителю натуральный стриптиз. Она медленно и грациозно, снимала с себя уланский мундир. Даже стащить тесные в икрах сапоги ей удалось достаточно сексуально.

Я не вмешиваясь, наблюдал, чем все это кончится. Наконец она полностью избавилась от одежды и стояла перед стеной, как перед зеркалом, принимая самые что ни есть обольстительные позы.

Зрелище было бы приятное, если бы не тревога за ее голову.

– Я вам нравлюсь? – спросила она, все тот же веник, расточая ему медовые улыбки.

Не знаю, что он ей ответил, но по лицу женщины мелькнула тень озабоченности. Она скользнула ладонями по телу, отдавая предпочтение самым привлекательным для мужчин местам, и сообщила невидимому собеседнику, что уже идет.

Куда она собралась, я понял только тогда, когда силой остановив ее в дверях.

– Матильда, что с тобой, ты куда собралась? – спросил я, затворяя дверь.

– Пусти! Ты мне мешаешь! – с неожиданной злостью заявила она, пытаясь оттолкнуть меня с дороги.

– Голой ты отсюда не выйдешь! – твердо сказал я. – Надевай мундир и иди куда хочешь!

– Но как же ты не понимаешь, – бормотала она пытаясь силой прорваться к двери. – Мне обязательно нужно выйти, он меня зовет!

– Нет!

– Лучше пусти, а хуже будет! Ты не можешь меня не пустить! Будь ты проклят! – неожиданно завизжала она. – Если бы ты только знал, как я тебя ненавижу!

Я больше ничего ей не говорил, это оказалось совершенно бесполезно. Матильда постепенно впадала в ярость: глаза налились кровью и в уголках губ появились пузырьки слюны. Прошлось внимательно за ней наблюдать, чтобы она не смогла вцепиться ногтями мне в лицо. А дело, похоже, шло именно к этому. Картина получалась сюрреалистическая: я стоял в дверях, как голкипер, а обнаженная женщина металась по предбаннику, пытаясь прорваться наружу.

Наконец она бросилась в атаку и умудрилась-таки ногтями поцарапать мне щеку. Пришлось зажать ее так, чтобы она не смогла драться. Однако Матильда не сдалась и рвалась, как только могла, и у нее это неплохо получалось. Временами мне казалось, что я не смогу с ней справиться. Наконец она все-таки обессилила и сразу переменила тактику. Теперь это была сама кротость и нежность:

– Алексеюшка, я тебя умоляю, пусти меня, мне так нужно выйти! Неужели ты такой жестокий?! Всего одна минутка и я вернусь! Потом я все для тебя сделаю! Пусти, ну, что тебе стоит? Для меня это так важно! – ворковала она, заглядывая в глаза и прижимаясь всем телом.