Боги не дремлют

Да, были люди в наше время.

Не то, что нынешнее племя:

Богатыри – не вы!

Прав был принц Евгений Богарне, оценивая героизм русских и французских воинов во время этой странной, никому не нужной войны: «Говоря по совести, не было причин ни Кутузову доносить о победе императору Александру, ни Наполеону извещать о ней Марию Луизу. Если бы мы, воины обеих сторон, забыв на время вражду наших повелителей, предстали на другой день перед алтарем правды, то слава, конечно, признала нас братьями».

Следуя приглашению, мы с «корнетом» подошли к командиру отряда. Наша французская форма его удивила, но он не подал вида и любезно с нами поздоровался. Мы представились, Матильда помещицей Пузыревой, я московским жителем, случайно оказавшимися в театре военных действий.

Только услышав, что стройный уланский корнет дама, Александр Никитич не смог сдержать удивления. Он попросил рассказать, откуда у нас французская форма и оружие, но слушать не смог, покачнулся и устоял на ногах только с помощью юного гвардейского прапорщика с типично немецким лицом. Как я вскоре узнал, тот действительно по происхождению был обрусевшим немцем, по имени Александр Габбе.

– Вам плохо? – сочувственно спросил я.

– Пустое, – отирая здоровой левой рукой, пот с лица, ответил капитан, – сейчас некогда хворать! Выгоним неприятеля из пределов отечества, тогда и будем лечиться.

– Я бы мог вам помочь, – предложил я, – я немного понимаю в медицине.

– Увы, нам уже нужно выступать, как-нибудь в другой раз.

– Это не займет много времени, но обещаю, вам сразу станет легче, – настойчиво сказал я.

Честно говоря, этот человек с первого же взгляда так мне понравился, что захотелось ему хоть чем-то помочь.

– Спасибо, но только разве что ночью на биваке, сейчас не до того. Черкес, иди сюда, – ласково позвал он коня. Тот посмотрел на хозяина лиловым глазом, по-человечески кивнул головой и тотчас подошел. Прапорщик подставил капитану плечо, и Сеславин вновь оказался в седле.

– Вы, надеюсь, с нами? – спросил он нас с Матильдой. – По пути расскажете о своих приключениях.

О моем участии в пленении французов он даже не упомянул, отнесся к этому как к обычному пустячному делу, что мне тоже понравилось.

Штабс-ротмистр в форме Сумских гусар отдал приказ «По коням» – и отряд тотчас оказался в седлах.

Замешкались только мы с Матильдой, что, надеюсь, было извинено, я помогал даме сесть в седло. Отряд сразу же тронулся. Мы подъехали к командиру и расположились от него по обе стороны. Сидеть в седле Сеславину было легче, чем стоять на ногах и видно было, что боль постепенно его отпускает. Я не спешил с началом рассказа, давал ему возможность придти в себя.

Александр Никитич с интересом поглядывал на Матильду. Она, как настоящая женщина, тут же встала в стойку, или, что было точнее в той ситуации, села в седле елико возможно, грациозно, так, будто находилась в гостиной и принимала гостей. Дорога была такой раскисшей, что ехать было трудно, ноги лошадей скользили, но это не мешало ей очаровательно выглядеть. Не портили ее даже не сошедшие до конца следы побоев. Однако рассказывать о наших странствиях пришлось, в основном, мне.

Само собой, никаких чудес в этом рассказе не присутствовало. Пузыревы, как и я, всего-навсего, бежали из сгоревшей Москвы, пробирались в свое имение. Мы случайно встретились на дороге, ну а дальше я уже говорил о вполне реальных событиях. Из всех наших подвигов, как мне показалось, Сеславину больше всего понравился способ разоружения французских улан. Он даже посмеялся, когда Матильда передала ему содержание тостов, на которых сломались восторженные и легкомысленные французы. Потом он меня удивил неожиданным выводом, который сделал из рассказа:

– Кажется, вы избегаете крови? – вдруг спросил меня капитан. – Стараетесь обойтись без жертв?

Я понял, что он имеет в виду не только оставленных в живых уланов, но и сегодняшний эпизод, замялся с ответом, но потом подтвердил его догадку.

– Пытаюсь, – ответил я, – хотя это редко получается. И без моего участия на земле ее льется слишком много. Зачем было погибать сегодняшним баварцам, большинство которых до похода на Россию толком не знали даже, где она находится?

– Они пришли к нам с мечом и должны от меча погибнуть, – ответил он.

Я пожал плечами и промолчал. Между нашими культурами был слишком большой разрыв, и что-то доказывать, объяснять было бесперспективно, в любом случае мы бы говорили на разных языках. Даже в наше время совершенно бессмысленно убеждать какого-нибудь фундаменталиста в том, что он не столько романтический борец за свою высокую идею, сколько закомплексованный козел и недоумок. Сеславин же был человеком своего времени, офицером воюющей армии, война была отечественной и жестокость в бою поощрялась высокими наградами.

– Однако, я с вами полностью согласен, – неожиданно для меня докончил он. – Сдавшийся противник заслуживает милосердия.

Я кивнул и продолжил рассказ о наших приключениях. Когда рассказ дошел до встречи с адъютантом командира четвертого корпуса Великой армии и нашего с Матильдой розыгрыша, Сеславин насторожился и смотрел на меня с нескрываемым вниманием. Потом задал вполне логичный вопрос:

– Откуда вы знаете о расположении сил нашей и французской армий?

– Ну, все-таки мы с госпожой Пузыревой носим французскую форму и общались с разными людьми, – неопределенно ответил я. – Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, чем руководствуется Наполеон. Что не говори, он действительно великий полководец и прекрасный стратег. Сейчас ему нужно прорваться к русскому продовольствию, чтобы накормить и спасти армию, поэтому он и перешел на новую дорогу, чтобы обмануть Кутузова.

– Наполеон? Вы хотите сказать, что он перешел на Новую Калужскую дорогу? – быстро спросил он.

– Да, а Богарне с четвертым корпусом будет прорываться мимо Малоярославца на Калугу, а основные силы постараются обойти нашу армию стороной, – уверено сказал я, внося собственную лепту в ход Отечественной войны. – Можете проверить!

Сеславин несколько минут сосредоточено думал, потом окликнул штабс-ротмистра:

– Алферов, поворачиваем к Новой Калужской дороге, и прикажи всем соблюдать крайнюю осторожность!

Казачий офицер кивнул, тронул нагайкой коня и поскакал в начало колоны. Скоро мы свернули с тропы в лес, после чего начались настоящие мучения. Не знаю, как обстоят дела в этой местности в наше время, думаю, там теперь просто дачные участки, но в начале девятнадцатого века здесь рос настоящий дремучий лес с оврагами, широким ручьями, непроходимо разбухшими от проливных дождей.

Короче говоря, не ближнее Подмосковье, а сибирская тайга. Все, кроме Сеславина, который не мог ходить, вынуждены были спешиться и пробираться сквозь заросли и бурелом, как кому заблагорассудится. Хорошо еще в команде оказалось несколько местных крестьян-проводников, знавших здешний лес, иначе мы не дошли бы до места и к полуночи.

Само собой, теперь во время движения разговаривать стало невозможно, и я подошел к Сеславину только после того, как кто-то из авангарда крикнул, что впереди видна дорога. Александр Никитич теперь выглядел еще хуже, чем раньше, и в самом прямом смысле заваливался в седле. Его адъютант и прапорщик Габбе, которые во время пути от Сеславина не отходили, помогли капитану слезть с лошади.

Александра Никитича уже не держали ноги, и он без сил опустился на проворно постеленный адъютантом плащ. Я подошел к нему и опять предложил свою помощь. Партизан посмотрел на меня полными страдания глазами и отрицательно покачал головой. Мне показалось, что у него уже просто недостает сил говорить.

Не будь этот человек мне столь симпатичен, я бы отступился, но теперь, вполне понимая его состояние, решил настоять на своем. Извинившись, я без разрешения сел рядом с ним на плащ. Сеславин удивился, но не возразил.

– Мое лечение займет всего несколько минут, – сказал я. – К тому же вам ничего не нужно будет делать, просто лежите и отдыхайте.

– Я не могу терять время, – собравшись с силами, пробормотал он. – Если вы правы и Наполеон собирается обойти наши войска, мне нужно доложить об этом командующему.

– Вы этого не сможете сделать, если не приведете себя в порядок, – возразил я, – а теперь расслабьтесь и закройте глаза.

Думаю, будь у него немного больше сил, Сеславин послал бы меня вместе с моим «шаманством». Но в тот момент он уже не мог сопротивляться и закрыл глаза по вполне естественной причине, потеряв сознание. Мне это не мешало и я начал водить над его телом руками. Вокруг тотчас столпились зрители, наблюдая необычное лечение. Пока никто не вмешивался, видя, что я даже не касаюсь руками командира.

Как обычно бывает во время экстрасенсорного сеанса, лечение скоро начинает требовать от меня большого физического и нервного напряжения и чем тяжелей состояние больного, тем большего. Сеславин же оказался так плох, что спустя десять минут, я находился не в лучшем, чем он, состоянии и, теряя последние силы, вытянулся рядом с ним на плаще. Так мы и лежали рядышком, пока он не открыл глаза, удивленно оглядел своих склонившихся над нами встревоженных товарищей и, вдруг, порывисто сел. Те от неожиданности отпрянули, а капитан посмотрел на меня:

– Что случилось?

Ему никто не ответил. Да, собственно, и отвечать было нечего. Когда Сеславин оперся руками о землю и, отставив в сторону раненую ногу, встал без посторонней помощи, казаки и гусары дружно выдохнули из легких воздух.

– Ну, что стоите? – нарочито строгим голосом сказал командир. – Нужно проверить дорогу, сколько на ней войск и куда направляются. А ты, брат Редкий, – обратился он к гусарскому поручику, – вызови охотников и озаботься добыть языка, лучше офицера.

Партизаны разошлись выполнять приказ, и мы остались втроем, Сеславин, Матильда и я.

– Господин Крылов, это и было ваше лечение? – спросил он, совсем по-другому, чем раньше, глядя на меня. – Что вы со мной сделали?

– Ничего особенного, – ответил я, с трудом поднимаясь на ноги, – обычное знахарство. Просто передал вам часть своих сил.

– Будь я генералом, непременно наградил бы вас орденом, – усмехнувшись, сказал он. – Теперь же я только представлен в полковники и могу лишь пожать вашу руку. Вы меня очень обязали.

Он действительно снял перчатку и пожал мне руку. После чего явно счел вопрос исчерпанным, и озабоченно посмотрел в сторону недалекой дороги.

– Теперь мне нужно влезть на дерево и все увидеть самому, – решил он. – Если вы правы относительно планов неприятеля, то Кутузов должен знать об этом уже сегодня.

Уговаривать его так не рисковать я не мог по той причине, что проверялись мои сведения. Потому пожав плечами, предоставил ему самому решать, что делать.

– Братцы, – окликнул Сеславин стоящих невдалеке казаков, – приищите дерево с листвой, на которое можно влезть. Мне нужно сделать рекогносцировку.

Казаки без повторений и объяснений поняли, что от них хочет командир, и бросились в разные стороны выполнять приказ. А тот обратился ко мне:

– Если относительно Наполеона вы правы, то я сочту долгом доложить Светлейшему о вашей помощи!

– Спасибо, – поблагодарил я, – только это совершенно лишнее. Вряд ли Кутузов меня знает и поверит незнакомому человеку. К тому же я не служу и не ищу ласки начальства, Доставьте ему лучше хорошего языка, пусть сам его допросит. Единственно, что я могу гарантировать, это то, что сведения совершенно верные.

«И описаны во всех учебниках истории», мог бы добавить я, но, естественно, не добавил.

– Но ведь вы говорили с вице-королем Италии, и сами сможете рассказать командующему о планах неприятеля, – сказал Сеславин, которому, похоже, было неловко анонимно пользоваться моей информацией, присваивая этим себе все заслуги.

– Ну, своими планами Богарне со мной не делился, – ответил я, – в основном это догадки, которые вы сможете проверить. Нам же придется скоро вас оставить, у нас с мадам Пузыревой свои планы.

– Разве вы не будете вместе с нами выходить из окружения? – удивился капитан. – Думаю, для вас это будет самым безопасным!

– Нет, – вмешалась в разговор Матильда, – у нас с Алексеем Григорьевичем осталось незавершенное дело. Пока мы не получим удовлетворения, останемся здесь.

– Вы разве тоже воюете, мадам? – удивился Сеславин.

– Воюю и изрядно, – ответила она. – Нас пытались подло убить. Потому, пока мы не найдем и не накажем виновного в том человека, останемся здесь, хотя пусть тут соберется вся французская армия!

Мне очень не понравилось, что Матильда затеяла этот разговор. Не было никакой нужды втягивать партизана в наши дела, у него хватало забот со спасением Отечества. Однако француженка не спрашивала ни моего мнения, ни совета, что говорить, так что пришлось только согласно кивнуть.

Сеславин удивился и вопросительно посмотрел на нас обоих. Потом не удержался и спросил:

– Чем же вас так сильно не удовлетворили, что вы непременно хотите здесь остаться?

Пришлось исправлять ошибку подруги и вкратце рассказать ему нашу историю. Стараясь меньше упоминать мистику, я больше говорил о жестокой ловушке на невинных людей, гибели в доме женщин и стражников и внезапном пожаре. Сеславин слушал внимательно и, даже как-то напряженно. Думаю, что я бы воспринял такой рассказ более легкомысленно, слишком он напоминал плохой вымысел. Однако партизан, кажется, так не думал. Он даже уточнил название деревни, в которой жил Павел Петрович. Потом сказал нахмурившись:

– Мне кажется, я знаю, о ком вы говорите. Только я думал, что старик Погожин-Осташкевич давно умер.

Теперь уже мы с Матильдой смотрели на Сеславина во все глаза, почти не веря счастливому сечению обстоятельств, узнать, наконец, с кем нам предстоит иметь дело и как его отыскать. Капитан продолжил:

– Сын Погожина-Осташкевича Михаил учился вместе со мной в кадетском корпусе. Был очень добрым, благородным мальчиком. Отца его я видел всего один раз, он был еще не стар, но уже тогда необыкновенно суров. Миша перед ним трепетал, – Сеславин замолчал, погружаясь в воспоминания.

– Да, пожалуй, – после долгой паузы, продолжил он рассказ, – все совпадает. Их родовое имение Потапово, а Миша звался Михаилом Павловичем, так же как его императорское высочество. Это я точно помню. Мы еще в корпусе смеялись, что Погожины-Осташкевичи отец и сын, полные тезки императора и его младшего сына.

– А где он теперь? – волнуясь, спросила Матильда.

– Погиб уже после того, как я вышел из училища. Какая-то темная история, кажется связанная с его отцом…

Мы ждали, что он еще скажет, но тут прибежал казак и доложил, что поблизости нашлось подходящее дерево с оставшейся листвой. Сеславин, испросив у Матильды извинения, пошел следом за ним. После моего сеанса он даже меньше хромал, что я не замедлил про себя отметить. Мы же с француженкой остались со своими лошадьми.

– Что бы об этом думаешь? – спросила Матильда.

– Пока ничего, – пожал я плечами, – быть тезкой августейшей особы еще не смертный грех. Но, мне кажется, Сеславин знает что-то нехорошее об этом семействе, но не хочет говорить. Подождем, когда он освободится, может быть и расскажет. Как тебе он нравится?

Матильда сделала неопределенный жест рукой, скорее пренебрежительный, чем восторженный. Потом все-таки ответила:

– Мне кажется, его совсем не интересуют женщины. Обычный служака…

Характеристика оказалась исчерпывающая, особенно для командира партизанского отряда в тылу противника, в момент, когда решалась судьба державы.

– При его ранениях это не удивительно, – вступился я за Александра Никитича, – он же едва ходит!

– Все равно, – упрямо сказала она, – настоящего мужчину сразу видно. Он никогда не будет счастлив.

Против понятия «настоящий мужчина» мне возразить было нечего. Что это такое, знают только настоящие женщины. И, как мне кажется, главное качество настоящего мужчины видят исключительно в его слепом служении идеалу. Еще в его обязанность вменяется бросаться в огонь и в воду по первому мановению ручки этого идеала, быть по-царски щедрым, априори признавать правоту женщины по любому вопросу, при том не глядеть на сторону, оставаться мужественным, верным и слепоглухонемым.

– А мне показалось, что ты ему очень понравилась, – сказал я, – он так на тебя смотрел…

– Ты это серьезно говоришь или шутишь? – быстро спросила Матильда.

– Какие могут быть шутки, – без тени улыбки ответил я, – ты просто не замечала, он не сводил с тебя глаз!

– Странно, – сказала она, не глядя на меня. – Ты не знаешь, Сеславин женат?

– Не знаю, я же его вижу первый раз в жизни.

– Ну, мало ли, может быть, что-нибудь слышал, – задумчиво сказала она. – Что это он так долго…

Действительно, прошло более получаса, а капитан все не возвращался. Казаки и гусары начали устраиваться на отдых. Близость неприятеля, который напоминал о себе шумом и криками на дороге, нимало их не смущала. Причем выглядело это не фатализмом или показной бравадой, а уверенностью в своих силах, будто две с половиной сотни партизан могли противостоять великолепно отлаженной военной машине непобедимой армии.

Удивительно, но и я не чувствовал никакого беспокойства от близости французов. Даже мысли о том, что какой-нибудь любознательный солдат может забрести в лес и за нами погонится как минимум, отборная европейская кавалерия, просто не приходила в голову. Вроде они и мы были каждый сам по себе.

Скоро зашло солнце, и спустились серые осенние сумерки. Капитана все не было. Я уже начинал за него беспокоиться. Было непонятно, что можно высматривать на дороге в темноте. Однако партизаны вели себя спокойно, и никто не поминал пропавшего командира. Матильда волновалась не меньше моего, и когда к нашим соседям казакам подошел Алдоров, тотчас его окликнула:

– Господин штабс-ротмистр, вы не знаете, когда вернется Александр Никитич?

Штаб-ротмистр подошел к нам вплотную и негромко ответил:

– Этого, господин корнет, я вам сказать не могу. Вернется, как только управится. Однако думаю, быстрее, чем завтра к вечеру ему не успеть.

– То есть как это, завтра к вечеру? – невольно воскликнул я. – Он что, до сих пор сидит на дереве?

– Вот вы о чем, – наконец понял Алдоров, – его высокоблагородие давно с дерева спустился и сразу же ускакал в ставку с докладом. Вы знаете, он оттуда увидел самого Бонапартия в карете! Эх, жаль, сил у нас маловато, а то бы захватили узурпатора и войне конец!

– То есть, как это ускакал?! – возмущенно воскликнула Матильда. – А как же мы?!

– Вы бы потише кричали, господин корнет, – укоризненно сказал казачий офицер, – не ровен час француз услышит! Скоро придет поручик Редкий и все вам как есть расскажет. Александр Никитич его вместо себя оставил, а с собой взял только Сашу Габбе и малый эскорт гусар. Нам только и успел сказать, что на дороге в карете самого Бонапартия видел и нужно о том срочно донести Михаилу Илларионовичу.

– Но как же так!.. – начала было говорить на повышенных тонах Матильда, но я взял ее за руку и слегка сжал, успокаивая.

– Вот наш войсковой старшина идет, – сказал штабс-ротмистр, – вы лучше у него спросите.

К нам подошел незнакомый офицер в чине армейского майора и представился войсковым старшиной Гревцовым. Матильда уже было, собралась на него наброситься, но Гревцов сам от имени командира принес извинения.

– Александр Никитич просил вас его извинить, служебный долг повелел ему срочно отлучиться. Вы же, елико пожелаете, можете его дождаться, а коли не сможете, то он приказал дать вам проводником местного крестьянина.

Матильда, как мне показалось, формально была удовлетворена извинением Сеславина, но на деле разочарована. Я же был с ним полностью солидарен. Заниматься нашими частными проблемами в опасную для отечества минуту мог только совершенно безответственный человек. Довольно было и того, что он не забыл отдать касательно нас распоряжение и позволил поступать по собственному соизволению.

– Ну, что будем делать? – спросил я Матильду.

– Переночуем здесь, а утром едем в Потапово, – решительно сказала она, – А вы господин войсковой старшина, поблагодарите господина капитана за заботу и внимание, – добавила она не без яда в голосе.

Тот согласно кивнул, явно не обратив никакого внимания на язвительные интонации безусого корнета, и ушел по своим командирским делам.