Боги не дремлют

– Так убили же Ванюшку, – тихо сказал Дормидонт. – Мукой страшной убили…

– А я то тут при чем? Мало ли где кого убили! – праведно возмутился благородный старец, – Ты еще скажи, что я Москву сжег!

Собрание одобрительно загудело, поддерживая своего помещика. Стало понятно, что Погожин-Осташкевич защищаться умеет лучше, чем крестьянин обвинять. Даже знающим зверства помещика крепостным, обвинения незнакомого мужика показались несерьезными.

– Ладно Дормидонт, пока отойди, – решил я, чтобы окончательно не испортить дело. Очень уж Павел Петрович оживился, прохаживался перед толпой, как артист по сцене, довольно потирая руки.

– Есть еще такие, у кого барин родню загубил? – спросил я крестьян.

– Сына моего насмерть запорол! – крикнул кто-то из толпы.

– Это кто там такой говорит! – воскликнул помещик, как коршун, бросаясь на судей, толпа даже невольно подалась назад. – Подать его, негодяя, сюда!

В рядах началось движение, и вперед вытолкнули небольшого роста мужика в рваном, залатанном армяке. Оказавшись перед барином, крестьянин снял шапку и низко поклонился. Тот вцепился ему в плечо и поставил перед народом так, чтобы он был всем виден.

– Это ты на меня жалуешься, Еремей! А забыл, кто тебе, когда погорел, новую избу поставить помог?

– Оно, конечно, что тут говорить, – начал Еремей, но помещик его тут же перебил.

– А в голод кто тебя с детьми хлебом одарил? Это твоя благодарность?

– Так я разве что, мне сына жаль, не за что до смерти запороли! – виновато сказал односельчанам мужик.

– Запороли, говоришь?! Не за что, говоришь?! – закричал, наступая на него, Павел Петрович. – А кобылу каурую кто запалил? Не твой пащенок?! Я его поучил, а теперь ты, негодяй, вместо благодарности меня порочишь!

– Оно, разве что кобылу, – совсем смутился мужик и бессвязно говорил, отступая перед напором помещика, – мы и за избу, и за хлеб, конечно, благодарствуем, за науку особо, сына только жалко. Нам без того нельзя…

Меня уже начала доставать демагогия Погожина-Осташкевича. Очень уж его действия напоминали родную советскую власть, которая невинно отсидевшему в лагерях полжизни человеку, выплачивала при реабилитации зарплату за два месяца и требовала, что бы он за такую любовную заботу, клялся ей в вечной любви и преданности.

Однако нужно был как-то кончать с показательным судом, талантами помещика превратившегося в балаган.

– Есть еще пострадавшие от барина? – спросил я крестьян.

Ответом был общее молчание. Больше желающих выходить на посмешище не оказалось.

– Тогда сделаем так, – громко, что бы все слышали, объявил я, – вон там, у шалаша, лежат желуди, пусть каждый возьмет по одному. Потом все по очереди войдут в шалаш и если считают, что барин виноватый, кладут свой желудь в котел. Всем понятно?

Крестьяне не ответили, молча смотрели на меня, и никто не двинулся с места. Тогда я подозвал Николаевича и растолковал ему как нужно голосовать.

– Теперь своими словами объясни все это мужикам, – попросил я. – Боюсь, они меня не понимают.

– Что тут понимать, – ответил он. – Только боязно людям на себя чужой грех брать!

– Какой же в этом грех? – уже теряя терпение, спросил я. – Вы что хотите, как прежде жить под его властью? Ваше дело, живите, только не жалуйтесь, когда он на вас новую опричнину натравит!

– Это конечно так, ваше благородие, с нашим барином не сладко, – согласно кивнул головой Николаевич, – только может лучше ему петуха красного пустить, чем так-то с желудями? Как бы из этого чего дурного не вышло!

– Ничего плохого не выйдет, это я вам обещаю, – сказал я, с трудом сдерживаясь, чтобы не заорать благим матом. – Веди людей, пусть делают, как я велел.

Николаевич подошел к толпе и начал ее уговаривать, а Павел Петрович одарив меня насмешливым взглядом, опять уселся на свой стул.

– Что будем делать, если они не захотят его приговорить? – тихо спросила меня Матильда.

– Отпразднуем победу Павла Петровича, – ответил я. – Зря мы, что ли взяли с собой вино из охотничьего дома. Пусть сам попробует то, чем поил людей!

Матильда подумала, улыбнулась и чуть не поцеловала меня в щеку, но почему-то в последний момент удержалась.

Опять к нам подошел Николаевич, смущаясь, сказал, что бабы брать в руки желуди отказываются, говорят не женское это дело.

– Пусть мужики голосуют, ну, в общем, кладут эти гребаные желуди! Или это и не мужское дело? – зловещим голосом спросил я. – Опричников они без суда убили, а теперь всего боятся! Иди и скажи мужикам, будут ломаться, начальство их ох как не похвалит! Мало им не покажется! И вообще, всех запорю!

Николаевич заметно струхнул, быстро вернулся к односельчанам, что-то им сказал, после чего толпа двинулась к шалашу для голосования. Там тоже вышла заминка, никто не хотел быть первым, но Николаевич как-то вопрос уладил и наконец, «процесс пошел», как когда-то говаривал Михаил Сергеевич.

Павел Петрович «сидючи» на стуле, с насмешливой улыбкой наблюдал за всем происходящим. Видно было, что его откровенно веселит наша беспомощность в обращении с крестьянами.

Что делали мужики, попадая в шалаш, я не знаю. Но задерживались они там подолгу. Мы с Матильдой реально устали ждать, пока, наконец, проголосовал последний из осмелившихся принять участие в суде. Теперь, после выполнения своего долга, настроение у крестьян улучшилось. Чувствовалось, все с нетерпением ждали, что последует дальше.

– Теперь принеси котел с желудями, – попросил я какого-то парня, особенно нетерпеливо заглядывающего в пустой шалаш.

– Чего, ваше сиятельство, принести? – не понял он.

– Котел, в который вы бросали желуди, – терпеливо объяснил я.

– А почему я? Как чуть что, так сразу я! Это, ваше сиятельство, не по-православному!

Парня я видел впервые в жизни, с какой печки его уронили, не знал, потому, не втягиваясь в пререкания, сам полез в шалаш. Там посередине стоял чугунный котел для каши, в которой не оказалось ни одного желудя. На такое я не рассчитывал, думал, что проголосует, по меньшей мере, хотя бы половина. Потом подумал, что может быть, кто-то просто стащил желуди. Мало ли, вдруг пригодятся в хозяйстве!

– Дормидонт! – закричал я. – Иди-ка сюда!

В шалаш на четвереньках влез Дормидонт и, не вставая с колен, вопросительно уставился на меня.

– Ты голосовал? – спросил я, уже сам, не зная, ругаться мне или смеяться.

– А как же, ваше сиятельство, – согласно закивал он головой. – Как все, так и я.

– И клал желудь в котел?

– Э…, – протянул и начал пятиться задом к выходу.

– Так клал или не клал?! – рявкнул я.

– Не то что бы клал…, – начал он и замолчал.

– А когда ты здесь был, в котле желуди лежали?

– Не то чтобы лежали…, – ответил он, выползая наружу.

Я тоже вылез из шалаша и встал перед электоратом. Он с таким интересом на меня смотрел, словно надеялись увидеть или услышать что-то необыкновенное. Наступила такая тишина, что стало слышно как в глубине леса, поскрипывают друг о друга на ветру деревья. Крестьяне, не дыша, ждали, что я скажу.

– Ну, ваше счастье, смерти барина вы все как один не захотели, теперь он сам вами займется! – подвел я итоги голосования.

Все взоры устремились на Павла Петровича, который наблюдал за происходящим со своего покойного места. Полюбовавшись барином, крестьяне, как по команде, опять повернулись ко мне.

– Это как же следовает понимать, ваше благородие? – после продолжительно паузы, робко спросил Николаевич.

– Очень просто, вы сами захотели остаться под властью своего помещика, – устало сказал я. – Воля народа священна.

– Так он же с нас теперь с живых шкуру спустит! – негромко сказал кто-то в толпе, – Уж лучше в лесу с голода и холода помереть, чем быть под таким барином!

– Ладно, нам пора собираться, – сказал я. – Счастливо оставаться!

– Это как же так? Да за что нам такая напасть? – загудели голоса.

– Вы, ваши благородие, того, – убитым голосом взмолился Николаевич, – не бросайте нас в беде! Сами знаете, житья нам кровосос не даст! Не нас, деток малых пожалейте! Войдите в понятие!

– Хорошо, – согласился я, – приведите наших лошадей!

Крестьяне застыли, и никто не двинулся с места. Вдруг, завыла какая-то баба. За ней следом еще несколько. Нервное напряжение быстро достигло апогея, и теперь плакали не только женщины, но и мужчины. Я не сразу понял, в чем, собственно, дело. Только когда люди начали становиться на колени, догадался, крестьяне решили, что мы собрались ехать, и бросить их на произвол помещика.

– Прикажи принести вьюк с моей лошади, – крикнул я в самое ухо Николаевичу, прорываясь сквозь громкую народную скорбь.

Тот радостно кивнул, и сам побежал выполнять просьбу. Крестьяне это заметили, и вопли начали стихать.

Когда он принес мой мешок, горько плакало всего несколько женщин, но думаю, не по нашему поводу, а о своем, женском.

Я вытащил из мешка заветную бутылку. Вспомнил, что когда «вязал» Павла Петровича видел на земле его кубок. Попросил его принести. За кубком бросилось сразу несколько мужиков, но тут же вернулись, с криком, что его нет. Теперь появилась новая причина для разборки.

– Кто взял чашу? – спросил я.

Никто не сознался, но в толпе начались перешептывания, и поднялась заварушка, в результате которой, к нам выпихнули знакомого уже парня.

– А что я, как что, так сразу я! – заявил он. – Ничего не знаю, ничего не ведаю!

Однако крестьяне не поверили в презумпцию невиновности, а может быть, просто не знали, что это такое. Они без долгих разговоров надавали парню по шеям, обыскали и вручили мне пропавший кубок.

Теперь начинался последний акт затянувшийся драмы. За отсутствием штопора я просто по-гусарски срубил саблей у бутылки горлышко и наполнил кубок ароматной жидкостью. Пошел к победителю, Вся толпа вслед за мной двинулась к Павлу Петровичу. Он от неожиданности встал со стула, не помнимая, что происходит.

– Крестьяне решили, что вы хороший барин, – сказал я. Они просят вас владеть ими, не жалея их животов, и хотят поднести вам угощение.

Погожин-Осташкевич удивленно посмотрел на собственный серебряный кубок, до краев полный красным вином, потом оглядел нас с Матильдой, крестьян и неуверенно принял подарок.

– Зачем это? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Пейте, потом сами поймете, – сказала француженка, скаля зубы в хищной улыбке.

– Но я, – начал говорить помещик и мне показалось, что он собрался оказаться от угощения, однако, посмотрев на серьезные, сосредоточенные лица мужиков, проглотил конец фразы и послушно пригубил напиток.

Все, кто был свидетелем этого действия, неотрывно смотрели на него, похоже, надеясь, что произойдет какое-то чудо. Однако с Павлом Петровичем ничего не случилось, и он отпил еще несколько глотков.

– Откуда здесь такое прекрасное вино? – спросил он, возвращая недопитый кубок.

– Из ваших подвалов, – объяснил я.

– Странно, почему мне его никогда не предлагали, – удивился помещик. – Какой тонкий, благородный букет… Нужно будет сказать эконому…

Я увидел, как с помещиком начало происходить что-то странное. Его прозрачные, холодные глаза покраснели, сделались старческими, беспомощными и стали набухать слезами. Он прямо посмотрел мне в лицо и, совсем неожиданно, улыбнулся детской, ласковой улыбкой, после чего тут же заплакал. Я немного отступил в сторону, не представляя, что он может сделать в следующую минуту.

– Как ты вырос мой мальчик, – нежно сказал он, смущенно отирая мокрые щеки тыльной стороной ладони, – стал совсем мужчиной. Как же я долго тебя ждал!

Теперь я понял, что отравленное вино подействовало и у Павла Петровича начались галлюцинации.

– Пойдем со мной, я отведу тебя к матушке, вот уж кто обрадуется, – говорил он, намереваясь взять меня за руку.

Я сначала хотел отойти, но потом все-таки, протянул ему руку.

– Пойдем скорее, она тебя заждалась, все глаза выплакала. Почему ты так долго не возвращался, – говорил он и потянул меня в сторону костра.

Скоро мы подошли к самому огню. Костер был большой, жаркий, мужики в лесу дров не жалели и набросали в него кучи сушняка.

– Вон матушка тебе из окна улыбается, – продолжил он, показывая на самые высокие языки пламени. – Пойдем скорее, не будем заставлять ее ждать…

Лицо Павла Петровича преобразилось, сделалось мягким и добрым. Он счастливо улыбался, ласкал меня взглядом и радостно кивал головой. Я осторожно убрал свою руку, но он этого не заметил, все тянул в костер своего воображаемого сына.

– Пойдем, ну что же ты, – с упреком промолвил Павел Петрович, – это совсем не страшно.

Он ободряюще мне улыбнулся и шагнул в пламя. Я увидел, как ярко вспыхнули бакенбарды и усы на его лице, потом вверх взметнулось пламя от гривы седых волос. А он прямо стоял в огне и протягивал мне руку. Зрелище было страшное, и тотчас жутко закричала какая-то женщина, закричала скорбно с тоскливым надрывом, так, как оплакивают только очень дорогого покойника.