Крах династии

Глава 20

На мой крик сбежались все работники кожевенной мастерской. Следом, отдуваясь, поспешал хозяин. Подходя к недвижному телу отца Алексия, снимали шапки, крестились. Люди жадно смотрели в лицо смерти, как будто стремились понять тайну жизни. Я дал Геннадию Александровичу денег и попросил отнести отца Алексия в ближайшую церковь. Четверо его подмастерьев осторожно подняли большое, недавно сильное, полное жизни тело, и скорбная процессия направилась к переднему двору.

– Мне нужно два мешка, – сказал я хозяину, – и прикажи привести сюда наших лошадей.

Тот как-то замялся и не сразу отдал соответствующее распоряжение. Я догадался, что мешки тоже стоят денег, и заплатил ему московками. Только тогда Геннадий Александрович послал за ними мальчишку-ученика. Пока тот выполнял приказ, я рассматривал нож, убивший моего друга. Он был явно сделан по индивидуальному заказу. Оружие, надо сказать, было страшное. Такой формы клинки мне еще не случалось видеть, как и сорт стали. Рукоять, видимо, подогнанная под маленькую руку Версты, была вырезана из какой-то не известной мне цельной кости и снабжена мелкой насечкой.

Только теперь, когда я смог хоть как-то соображать, я понял, что отец Алексий фактически спас мне жизнь Не знаю, как ему удалось помешать убийце вырвать из своей груди нож и тем обезоружить его. Если бы у того осталось оружие, то трудно сказать, чем бы кончился наш бой. Я так отчаянно бежал, что на излете сил вряд ли сумел бы отразить молниеносную атаку такого грозного противника.

– А зачем тебе мешки? – спросил хозяин, когда мальчик подвел лошадей и передал мне два стареньких пеньковых мешка.

– Покойный завещал передать деньги церкви, – ответил я.

– Какие еще деньги? – насторожился Геннадий Александрович.

– Награбленные, – ответил я и зашел в баню. Там было сыро и прохладно. Посередине помещения стояли четыре солидного размера керамические горшка из обожженной глины, два из которых оказались без крышек.

– Чего там? – взволнованно спросил хозяин, появляясь в дверях и заслоняя своей коротконогой тушей дневной свет.

– Выйди, – грубо приказал я, – и жди за порогом.

Тот хотел возразить, но сабля была не в его, а в моей руке, так что пришлось повиноваться. Я заглянул в распечатанные горшки и даже присвистнул от удивления – они были доверху полны монет.

Я обошел тесное помещение и у стены увидел ямы, вырытые священником. Скорее всего, там и хранились сокровища. Кому они принадлежат, можно было не гадать.

– Ну, скоро ты? – опять вопросил нетерпеливый кожевник.

– Давай сюда мешки, – распорядился я.

Геннадий Александрович втиснулся в низкую, узкую дверь и протянул мне мешки. Со света он не сразу заметил горшки, а когда разглядел – потерял дар речи.

– Это еще что такое?

– Награбленные деньги, – ответил я.

– Нет, правда, – начал говорить он и, наклонившись над бесценными горшками, остолбенел. – Золото, столько золота, – шумно прошептал он, будто проткнутая шина, выпуская из себя воздух.

– Не только золото, там есть и серебро, – хладнокровно уточнил я.

– А кому? Куда? Зачем? Почему? – заговорил он без голоса, одной душой.

– Что, «кому»? Покойный завещал деньги на постройку храма.

– Но ведь столько денег, – как загипнотизированный бормотал кожевенник, – на всех хватит, и нам, и нашим детям. Внукам останется, Давай... Хочешь, пополам, а то, женись на Дашке!

– Нельзя, это деньги кровавые, их можно только святым делом отчистить.

– Ты подумай, какие мы с тобой дела будем делать! Одной семьей! – лепетал Геннадий Александрович. – Всех осчастливим!

– Не получится, – коротко ответил я.

– Не хочешь на Дашке жениться, просто так живи...

– Все, разговор окончен, помоги мне их пересыпать в мешки.

– Тебе не нужны, мне отдай, а я за тебя буду век Бога молить! Такое богатство, – говорил он, тонкой струйкой всыпая монеты в мешок.

– Ты с этими деньгами и трех дней не проживешь, придет за ними хозяин и всех вас зарежет, – попытался я унять лихорадочное состояние кожевника.

– Сегодня же все брошу, в Калугу, Тверь, Нижний, в Ливонию... Никто не найдет... Богом молю!

– Ладно, я подумаю, – пообещал я. – Те, залитые смолой, горшки так клади, не нужно их открывать.

– Подумай, а? Ведь пока никто не знает! Или давай вдвоем, вместе, ну их всех, пусть...

– А как же твоя Агриппина Филаретовна, дочь, сыновья?

– Пропади они все пропадом, не нужен мне никто!

– Это кто тебе не нужен, шельмец! Это кто – пропади пропадом?! – послышался снаружи неповторимый голосок Дашиной матушки.

Геннадий Александрович разом сжался, помертвел лицом и заметался по бане. Мне, после всего, что случилось, было не до чужих семейных отношений. Я связал мешки в виде вьюка, вынес наружу, взвалил на лошадь Алексия.

Из бани выполз Геннадий Александрович, лицо его было мокро от пота, глаза горели:

– У меня нашел, значит, все мое! – угрюмо сказал он, отворачиваясь от гневно взирающей на него супруги.

Я не ответил, сел за своего донца и, не прощаясь, поехал к воротам. Как бы не было мне горько от гибели друга, но времени на скорбь сейчас не было. До вечера нужно было успеть сделать массу дел, чтобы не упустить убийцу и не оставить безнаказанной смерть замечательного человека.

Тогда, как и сейчас, все самое важное решалось в Кремле, туда я направил своего коня. У Патриаршего подворья я спешился и пошел прямо в покои патриарха. Там толпилось человек двадцать клириков, одетых в церковные облачения.

Приход «гражданского лица» привлек к себе внимание, и ко мне тотчас подошел молодой инок, вероятно, секретарь патриарха. Я ему поклонился и попросил испросить у главы церкви минутную аудиенцию. Мое пребывание в окружении царя не осталось незамеченным церковью, монах не отказал и не придумал отговорку, а конкретно спросил, что мне нужно от его святейшества.

– Сегодня утром патриарх рукоположил в священники моего друга, а тот несколько минут назад погиб, – начал объяснять я, – мне нужно поговорить об этом с его святейшеством.

Инок перекрестился и произнес по этому случаю приличествующую ритуальную фразу, но звать патриарха не спешил.

– Брат мой, – проникновенно сказал он, – его святейшество в своих покоях молится за всех нас, если ты не настаиваешь, то я сам завтра с утра передам ему скорбную весть.

– Можно и завтра, но убитый священник завещал церкви деньги на строительство храма...

– Пожертвование можешь оставить привратнику, оно не пропадет, – перебил меня секретарь, явно теряя ко мне интерес.

– Могу, но мне одному столько денег не донести, может быть, брат, ты сам мне поможешь.

– Что помочь? – не понял он.

– Внести сюда золото и серебро. Только думаю, что лучше бы ты обеспокоил патриарха, чтобы потом не сказали, что ты украл часть казны.

– Такое пожертвование, – растерянно спросил монах, – где оно?

– В мешках, так что иди за его святейшеством и пошли кого-нибудь из служек принести вьюк с лошади, она на вашей коновязи.

Парня как ветром сдуло. Все долгополые, слышавшие наш разговор, так засуетились, что стало ясно, ничто человеческое им не чуждо.

Когда два монаха внесли в приемную мешки с деньгами, из внутренних покоев показался патриарх. Судя по смятому лицу, он отдыхал.

– Ты меня искал, сын мой? – спросил он, протягивая руку для лобызания. – Что еще случилось?

Я коротко рассказал старику всю историю. Тотчас любопытные развязали мешки и все, кто оказался поблизости, застыли при виде груды золотых и серебряных монет.

Посчитав свою миссию выполненной, я, не прощаясь, вышел из резиденции и направился в Разбойный приказ. Этот визит был для меня важнее, чем передача ценностей церкви. Нужно было любыми способами убедить полицейские власти оказать мне содействие, иначе возможность поймать убийцу становилась равна нулю.

В Разбойном приказе самого боярина, в просторечье, министра Внутренних дел, на месте не оказалось. Это меня не смутило, даже напротив – обрадовало: у нас в России испокон века повелось, что чем выше начальник, тем больше от него маразма и бестолковщины. Я попросил какого-то подьячего вызвать для разговора приказного дьяка. Опять помогла близость ко двору, дежурный чиновник энтузиазм не проявил, но дьяка позвал. Звали его Иваном Прозоровым. Ко мне подошел ладно одетый человек с неуловимым выражением лица. Посетителей, кроме меня, в палате не было, и он сразу обратился ко мне:

– У тебя ко мне дело? – спросил он, ласково улыбаясь одними губами, в то время как глаза насторожено ощупывали лицо и одежду.

– Недавно на Поганых прудах произошло убийство, – сказал я, – убили священника, нужно задержать преступника, пока он не убежал из города.

– Да, народ совсем потерял стыд и совесть, ничего не осталось святого! Уже попов убивают! Ладно, спасибо, что донес, мы непременно поймаем разбойников!

– Каких разбойников? – не понял я.

– Тех, что попа убили. У нас не побалуешь! Ты можешь идти, все будет хорошо.

Мне такой общий подход к проблеме не понравился. Наша милиция, та хотя бы для вида проявляет интерес и составляет протокол, а эти ловкачи успокоили неотвратимостью наказания, и все дела.

– Но я знаю убийцу! – попытался я заинтересовать в своей персоне дьяка. – Вы ведь даже не знаете, кого ловить!

– Ничего, сами как-нибудь разберемся. У нас такие люди служат, что от них муравей в лесу не спрячется.

– Этот человек вырезал дворянскую семью на Яузе, – попробовал подойти я с другого бока.

– Все знаю, – не очень стараясь подавить зевок, сообщил дьяк, – мы его все равно поймаем, никуда он от нас не денется!

Разговаривать с профессионалом, знатоком своего дела было приятно, но кое-какие сомнения в компетентности здешних компетентных органов, у меня все-таки оставались.

– Кроме того, на нем еще очень много убийств, он настоящий маньяк! Поймать его будет чрезвычайно трудно!

Соответствующий эпохе синоним к слову «маньяку» я подобрал с трудом, мешало отсутствие в старорусском языке такого понятия.

Чиновник сочувственно-снисходительно покивал головой, заученно улыбнулся и, явно тяготясь назойливым посетителем, посоветовал ничего не бояться, запастись терпением и верить в справедливость. Я, как и положено, не усомнился, что Бог, в конце концов, накажет любого преступника, но захотел внести и свою долю в процесс справедливого возмездия.

– Сегодня городские ворота уже закрыты, он не сможет выбраться, а завтра с самого утра нужно проверить всех покидающих город! – настойчиво говорил я.

– Да, обязательно будем всех поголовно проверять, – с ухмылкой сказал дьяк. – Каждого осмотрим!

Выхода у меня не было, пришлось применить самое мощное оружие:

– Вот и хорошо, – удовлетворенно сказал я, потом добавил уже как бы не по протоколу, а приватно, в частном, доверительном разговоре. – Меня что беспокоит, этот разбойник поклялся всех московских дьяков убить.

– Ну да! – ухмыльнулся собеседник. – Так-таки всех?!

– Я своими ушами слышал. Всех не всех, первым он хотел убить посольского дьяка Екушина, надо бы его предупредить, а то недолго до беды.

– Кого, говоришь, обещал, Екушина? – спросил дьяк, разом теряя прежнюю веселость. – А еще кого грозился, знаешь?

– Говорил, но я не отчетливо запомнил, – начал вспоминать я, морща лоб, подкатывая глаза и даже помогая себе пальцами. – Имя на языке вертится, а вспомнить не могу. Кажется, какого-то Присмотрова или Призорова...

– Может Прозоров? – неуверенно подсказал он.

– Точно! Ты как в воду глядел! Прозорова! Его тоже нужно предупредить, погибнет человек ни за что, ни про что.

– А что это за разбойник такой? – совсем иным тоном спросил дьяк. – Откуда он взялся?

– Этого я не знаю, только многих людей убил и столько золота награбил, что когда я вез – у коня спина прогибалась.

– Золото?! Вез?! – разволновался дьяк.

– Сейчас только по завещанию убиенного священника передал патриарху.

– Золото патриарху, – тупо повторил за мной Прозоров. – Что же ты не сразу сюда, – начал он, но только махнул рукой. – Теперь говори толком, какой он из себя твой разбойник.

Когда разговор сделался конструктивным, я даже получил удовольствие от беседы с умным, опытным профессионалом. Мы совместно разработали план действия, и дьяк приказал разослать со своими приказными чиновниками приказ ловить на всех московских заставах замаскированного под мальчика взрослого мужчину с желтым лицом, ростом дав аршина без вершка и непонятным акцентом.

После этого мы душевно распрощались и договорились встретиться рано утром, до того, когда начнут открывать городские ворота, После чего я отправился в Оружейную палату, добывать себе подходящее оружие на случай встречи с Верстой. Вступать с ним в рукопашную схватку я не хотел ни под каким видом. А особой надежды, что его смогут задержать обычные стрельцы, у меня не было.

Самым простым способом получить казенное оружие было испросить повеление царя. Однако обратись я к Федору, меня бы неминуемо задержали на Царском дворе выслушивать стенания Федора, выяснять отношения с Ксенией, на что в тот момент не было ни сил, ни времени, ни желания. Потому пришлось пойти не прямым, честным путем, а общеизвестной, скользкой дорожкой, Она привела меня все в ту же Оружейную палату, только не с парадного, а заднего, служебного, входа.

Там по причине позднего времени оказался только один человек, мирно спавший на скамье в сенях. Его добыл, точнее, будет сказать, разбудил по моей просьбе стрелец-охранник, с которым я как-то перебросился парой слов.

– Здорово, боярин! – поприветствовал я заспанного сторожа.

От такого уважительного обращения тот слегка припух, но быстро справился с удивлением от странного визита и обращения и напустил на себя важность ночного директора.

– Ты кто такой, и как сюда попал? – строго спросил он, переводя взгляд с меня на стрельца.

– Это царев любимый слуга, – сообщил он, крепко сжимая в кулаке невесть как попавшую в руку ефимку, – ты, Анисим, поговори с ним, может, на чем и столкуетесь. Он мужик надежный, не подведет.

Такая аттестация явно стоила суммы, зажатой в его кулаке, потому стрелец, выполнив свой долг с чистой совестью, удалился, Мы же с Анисимом остались с глазу на глаз.

– Чего разбудил? – без прежней враждебности спросил он. – По делу или так?

– По делу. Хочешь заработать?

– Так кто же не хочет, все хотят, но не у всех получается, – рассудительно заметил сторож. Видимо, как человек свободной профессии, он был склонен к философским обобщениям, что в данный момент мне было на руку. Общаться с ограниченным педантом было бы значительно сложнее.

– Мне нужны два франкских пистолета и малогабаритный самострел. Плачу черным налом, – объявил я. Естественно, это было сказано на понятном языке.

– Нет, так дела не делаются, – задумчиво сказал сторож. – У нас сам знаешь, какой здесь товар, можно сказать, редкой ценности, а ты только говоришь, что нужно тебе, а не спрашиваешь, что нужно мне.

– А что тебе нужно?

– Сначала выпить, а уже потом будем разговоры разговаривать. Может, я тебе все и так отдам. Здесь, сам погляди, всякого оружия навалом.

Оружия в палате действительно было много, причем, в основном, дорогого, иноземного. Пришлось опять идти по знакомым стрельцам добывать выпивку. Впрочем, мне это и самому было кстати, – помянуть отца Алексия.

С Анисимом мне повезло. Я с его помощью не только подобрал себе компактное оружие, но и нашел ночлег и дружеское участие. Он даже согласился завтра днем сходить к кожевнику, узнать, в какую церковь отнесли тело отца Алексия и, если я не успею освободиться, проследить, чтобы его достойно похоронили. Возможно, я был не прав, но на участие в погребальном обряде патриархата у меня надежды не было. Большие чиновники умеют только брать, а не заботиться о своих менее удачливых собратьях.

Короче говоря, после затянувшихся поминок мы с Анисимом проснулись на соседних лавках. Было еще рано, но впереди меня ждали большие дела, и пришлось заставить себя встать. Скоро должны были открыться городские ворота, и мы с Прозоровым договорились вместе ждать вестей от специально назначенных им нарочных.

Разбойничий приказ еще не открылся, а мы с Ваней Кнутом уже были готовы к ратным подвигам. Мой оруженосец держал под седлами наших коней, моего донца и свою лошадку. Осиротевшую кобылу священника мы оставили в царской конюшне.

Я с нетерпением ждал, когда явится мой новый напарник, но его все не было. О том, куда девался дьяк, не знал никто из служащих приказа. Я уже начал волноваться, не случилось ли с ним чего-нибудь плохого. Утро кончалось, богомольный народ разошелся по домам после заутренних служб, а дьяка все не было. Наконец, ближе к обеду Прозоров все-таки явился. Вместо того, чтобы извиниться за опоздание, он небрежно кивнул, в упор не заметив стоящего рядом со мной Ваню.

– Что ты так поздно? – спросил я, чувствуя, что невольно начинаю раздражаться.

Дьяк удивленно на меня посмотрел, видимо, не представляя, что ему кто-то может осмелиться сделать замечание. Видимо поговорка, что начальство не опаздывает, а задерживается, имеет очень глубокие исторические корни. Другое дело, что Прозоров был не моим начальником, и таких деятелей, как он, я видел в одном тесном и скорбном месте в тапочках белого цвета.

– Смотри, паскуда, если убийца уйдет по твоей вине, – негромко сказал я, наклонившись к его волосатому уху, – то я спущу с тебя шкуру!

Сделал я это не столько потому, что был зол на бессмысленную потерю времени, сколько в профилактических целях, показать, кто в этом деле главный. Иначе даже угроза собственной жизни не смогла бы заставить чиновника выполнить свои служебные обязанности.

– Да ты знаешь, с кем говоришь! – набрав в легкие воздух, даже как-то раздулся от уязвленной гордости дьяк, но я так свирепо наступил ему на ногу, что бедолага в прямом смысле взвыл, напугав своих подчиненных.

– Ты что, меня не понял? Не знаешь, что я друг царя? – тихо, но с нескрываемой угрозой спросил я. – Хочешь повисеть на дыбе? Я тебе это устрою!

– О чем ты? – тотчас сник и даже как-то съежился Прозоров. – Все в порядке, ни о чем не беспокойся, мое слово верное!

– Стрельцов на городских воротах предупредили? – перешел я к конкретной части операции.

– Все сделали в лучшем виде, ни о чем не беспокойся. Как только убийцу увидят, сразу же задержат.

– Стражникам сказали, что он очень опасен?

– Конечно, все сделал, как надо.

Мне оставалось только поверить на слово, но лицо у дьяка было какое-то ненадежное. Прямо-таки наше современное лицо, лик, так называемого, госслужащего: сытый, равнодушный и лживый. Такой, если что и захочет хорошо сделать, все равно перепутает.

– Рассказывай подробно, что приказал и кому! – потребовали.

– Чего рассказывать-то, – обиженно ответил он, неприметно отстраняясь от меня, – Ваське Бешеному приказал, он должен был на все ворота передать.

– То есть как это ты Ваське приказал! Приказал, и все? Даже не проверил?

– Мне что, нужно было самому по заставам ездить? – искренне удивился Прозоров.

– Хорошо, тогда зови этого Ваську! Будем разбираться!

Пришел Васька Бешеный, человек с маленькими злыми глазами, волчьей челюстью и отвисшими, как у брылястой собаки, мясистыми губами.

– Ты передал мой приказ на заставы? – спросил его дьяк.

– Передал.

– Вот видишь, а ты не верил! – повернул ко мне довольное лицо Прозоров.

– А что ты передал? – спросил я. Бешеный вызывал у меня еще меньшее доверие, чем его начальник.

– Все передал, – так же кратко ответил он.

– А что именно?

– Чего?

– Что ты передал?

– Что было приказано, то и передал.

– А что тебе было приказано? – упорствовал я.

Бешеный недоуменно посмотрел на дьяка, не понимая, что я от него, собственно, хочу.

– Чего приказано? – уточнил он.

– Отвечай, пес смердящий! – закричал я, окончательно потеряв терпение.

В маленьких глазах мелькнуло холодное бешенство, челюсть еще дальше выдвинулась вперед, но я устоял, выдержал взгляд и шепотом пообещал:

– Говори, тварь, а то запорю.

Я уже готов был сорваться и для наглядности поднес к его лицу кулак с зажатым в нем кнутом. Лед в глазах мгновенно растаял, они стали мягче, добрее, веки приветливо заморгали белесыми ресницами.

– Велел смотреть в оба! – приятным голосом сообщил он.

– Как так, в оба! – теперь уже возмутился сам дьяк. – Я тебе велел желтого задержать, а не в оба смотреть!

Прозоров развел руками и, ища сочувствия, жалостливо посмотрел на меня: вот, мол, с какими болванами ему приходится работать!