Крах династии

Паренёк снисходительно улыбнулся и показал место, где навитые на оправки полосы грели в большом горне, а потом сваривали кузнечным способом.

– У нас такие мастера, дай Бог каждому! – похвалился он.

Работа, однако, была не ахти какого качества. У каждого мастера пищальные стволы выходили разной длинны и толщины. К тому же на обработку уходило очень много времени, и изделия были, как говорится, «нетоварного вида».

– Сделали бы вальцы, тогда работали бы во много раз быстрее, – не выдержав, поумничал я.

– Какие такие «вальцы»? – не понял цеховой начальник.

Я объяснил, как между двумя стальными валиками можно прокатывать метал и даже щепкой начертил на земляном полу мастерской примитивную схему, как их изготовить.

Пока я все это рассказывал, сам удивился, как мы много знаем даже в тех областях науки и техники, к которым не имеем никакого непосредственного отношения.

Парень внимательно выслушал мои пространные объяснения, вник и тут же загорелся новой идей. Правда, у него сразу же появилось множество частных вопросов, на которые мне с лёту было сложно ответить. К тому же пришлось танцевать от печки, объяснять, что такое шлифовка, зубчатая передача, как отрегулировать вальцы по толщине проката.

– Ты, добрый человек, видно, из иноземцев? – поинтересовался парнишка.

Меня уже задолбали этим вопросом, и я ответил, не задумываясь:

– Приезжий с украйны, у нас там все так говорят.

– Я не про говор, знаешь ты больно много.

– А... Много знаний не бывает, их всегда только мало.

– Вот мне и нужны люди, которые хотят много знать. Не желаешь ли при железном деле послужить?

– Спасибо, не желаю. Для этого у меня не достаточно знаний. Да и особого желания нет.

Предложение было неожиданное и не очень для меня лестное – большая честь быть под началом у средневекового пацана.

– Неволить не буду, а коли согласишься, то быть тебе окольничим.

– Кем? – переспросил я, вытаращив на него глаза. – Окольничим?!

– Коли дела у тебя хорошо пойдут, – продолжил собеседник, – то пожалую тебя и боярством, и вотчинами. Мне без знающих людей пропасть.

Я во все глаза смотрел на странного парня, не понимая, шутит он, или у него не все дома. Он предлагал первому встречному самые высокие посты в государстве. Постепенно до меня стало доходить:

– А ты сам-то кто будешь, не государь ли Федор Борисович?

– Государь, – просто и буднично ответил паренек.

– Надо же... – протянул я. – А во дворце мне сказали, что ты молишься...

– Так всегда говорят. Если с каждым, у кого во мне нужда, разговаривать, то и жизни не хватит. Я же люблю вникать во всякие науки...

– Ты просто-таки предтеча Петру! – невольно сказал я, с интересом разглядывая сына Бориса Годунова.

– Какому Петру, апостолу? – не понял Фёдор. – И почему предтеча? Я что, похож на Иоанна Крестителя?

– Нет, я по другому случаю. Будет, вернее, был Один такой заморский царь по имени Пётр, который вникал во всевозможные ремёсла и сам много чего умел делать.

– Не слышал про такого, – с сожалением сказал юный правитель, – У нас на Руси ученье и ремёсла не в чести. Бот ты сам-то читать и писать умеешь?

– Умею.

– И книги читал?

– Доводилось, – скромно сознался я.

– Это хорошо, – похвалил меня Фёдор Борисович, – а то в Москве не все бояре грамоте разумеют, Я сам читать люблю и не только святое писание...

– Я тоже, вот только книг мало попадается. Ты, государь, случаем не знаешь, куда делась библиотека Ивана Грозного?

– Царя Иоанна Васильевича, – ненавязчиво поправил меня внук кровавого Малюты Скуратова. – Не ведаю того. Царь Иоанн Васильевич повелел её спрятать до времени, а кому и где, неведомо. Фёдору Иоанновичу дела до безбожных книг не было, а когда мой батюшка приказал ту библиотеку сыскать, никто не смог показать, куда ее убрали. Мне и самому было бы любопытно найти те книги, говорят, среди них были самые, что ни есть, древние.

Царь задумался и выключился из разговора, выражение лица у него сделалось «сладострастным», как у истинного коллекционера.

– И какие науки тебя ещё интересуют? – спросил я, прерывая образовавшуюся паузу.

– Разные, астрология, алхимия, магия... Ты слышал про католического канонника Николая Коперника?

– Кто же про него не слышал, – неопределённо ответил я, – он, кажется, опроверг теорию строения мира Птолемея?

Лицо у юного царя вытянулось от удивления:

– Может быть, ты знаешь учения Никиты Сиракузского и Филолая?

– Про Филолая что-то слышал. Он, кажется, греческий философ, ученик Пифагора? А Никиту не знаю, он кто, астроном?

– Ты, воистину, удивительный человек, украинец! Кроме моих учителей и меня, про этих великих философов в нашем царстве боле никому не известно. Ты первый!.. Будешь мне крест целовать, коли поставлю тебя окольничим?

– Не в присяге дело, государь, и не в чине. Мне служба нужна, за этим я тебя и искал. Однако дело пока не во мне, а в тебе. Сейчас над тобой нависла опасность. Прости за прямоту, тебе бы сейчас не в мастерских железное ремесло изучать, а с самозванцем разобраться...

– Я знаю, мне много говорят о Лжедмитрии. Да только бояться его не след. Что сможет вор и расстрига против государевых воевод? Мне архиепископы, бояре, большие дворяне и дьяки, люди воинские и торговые давали двойную присягу. А теперь сам Петр Фёдорович Басманов с отменным войском отправился в Путивль вора пленить и на суд представить.

Похоже было на то, что я уже запоздал со своими советами. Сколько помнилось из истории, предательство Басманова, а с ним еще нескольких первых вельмож: боярина князя Василия Васильевича Голицына, брата его, князя Ивана, и Михаила Глебовича Салтыкова, неуверенность и пассивность остальных государственных деятелей и привели к падению молодого царя.

– Знаешь, государь, я не хочу каркать, но Басманов тебя предаст и сам приведет в Москву Самозванца.

– Петра Васильича сам батюшка против самозванца послал, и не мне его приказу перечить. К тому же я тебя первый раз вижу, а Басмановых давно знаю.

Мальчик был наивен, не искушен в человеческом коварстве и предательствах, а потому и обречён. Я представил, сколько людей дует ему в уши – как любому большому начальнику. Где в таких условиях совсем молодому человеку отличить правду ото лжи и выбрать себе искренних, надежных помощников. Поэтому мне, новому, незнакомому ему человеку, объяснять и доказывать что-либо было бессмысленно.

– Так пойдешь в окольничие? – повторил предложение царь.

– Спасибо, государь, – ответил я, – если отзовешь Басманова от войска, может быть, и пойду, а иначе нет смысла, ты долго на престоле не усидишь.

Федор смутился и задумчиво посмотрел куда-то поверх моей головы:

– А мне царство и не нужно. Как можно другими людьми управлять, когда сам еще не знаешь, что хорошо, что плохо. Это батюшка хорошо понимал. Я книги люблю читать, в науки вникать. Трудно, добрый человек, быть русским царем. Люди у нас особые, каждый сам себе и царь, и бог. В глаза льстят, а за пазухой камень держат. А у меня, видно, судьба такая, что же я могу против промысла божья! Как будет, пусть так и будет. Не мне менять пути Господние.

– Тебе виднее, ты ведь помазанник божий, – только и смог ответить я.

Федор ласково и виновато на меня посмотрел и, словно вернувшись на грешную землю, сказал:

– Коли не хочешь в окольничие, так помоги в мастерской палате, я тебя достойно награжу.

– Хорошо, – согласился я, – если в ближайшие дни не произойдёт ничего страшного, помогу.

– Так что же такого может произойти! – чуть не заплакал он. – Зачем ты меня пугаешь? Первый раз встретился человека с понятием, и тот меня сторонится. Чем мы, Годуновы, Господа прогневили! Неужто ты и вправду веришь, что батюшка младенца Димитрия убил?! Отец был добрым царем и много для Руси хорошего сделал, ан того никто не помнит, а в сказку, что его недруги придумали, все разом поверили!

Федор говорил горячо и сбивчиво. Видно было, что его самого мучают вопросы, на которые он давал мне не спрошенные ответы.

– И на дедушку моего, Григория Лукьяновича, пустой наговор идёт, он был царю верным слугой, не щадя живота своего боролся с ересями и крамолой, а его чуть ли не Иродом величают. А на самом деле дедушка был человеком тихим и богобоязненным, по своей прихоти мухи не обидел!

– Какой дедушка? – не понял я.

– Вельский, – помедлив мгновение, ответил Федор.

– Не слышал про такого.

– Это матушкин отец, по прозванью Малюта ..

– Так ты о Малюте Скуратове толкуешь? А говоришь, Вельский.

– Он и был Бельским-Скуратовым, – смутившись, проговорил молодой царь.

Похоже было на то, что с предками парнишке крупно не повезло. Малюта Скуратов был самым свирепым опричником Ивана Грозного и участвовал почти во всех его кровавых преступлениях. Впрочем, в эти времена немногие сами могли похвастаться не запачканными в крови руками, не то что порядочными предками.

– Пойди за мной, мне с тобой говорить нужно, – не дождавшись от меня подтверждения невинности дедушки, повелительно сказал молодой человек и, круто повернувшись на месте, отправился в сторону царского дворца.

Привычка повелевать и не сомневаться в том, что приказание будет немедленно выполнено, уже прочно укрепилось в сознании юного монарха. Градус моего сочувствия к нему тут же пошёл вниз. Иван Васильевич Грозный в юности тоже был очаровательным молодым человеком, только куда потом всё это делось?

С царями, как известно, попусту не спорят, да мне и любопытно было взглянуть на дворцовые покои и уклад жизни монарха. Так что мне не оставалось ничего другого, как последовать за юным царём. Как только он вышел из мастерской, сразу оказался в окружении невесть откуда набежавших слуг. Федора взяли под руки и как немощного повели во дворец.

Все встречные снимали шапки и низко кланялись. Царь иногда кивал в ответ. Перед самым дворцом путь процессии преградила пристойно, но не богато одетая женщина. Стрельцы, толпившиеся перед царским двором, увидев заминку в шествии, побежали в нашу сторону. Женщина неожиданно упала на колени и до земли поклонилась царю.

– Батюшка государь, заступник! – закричала она. – Прошу справедливости!

– Полно, полно, милая, – ласковым голосом сказал царь, пытаясь обойти просительницу, – всё устроится, я прикажу.

– Государь! Прошу справедливости! – продолжала кричать женщина и, проползя несколько шагов на коленях, ухитрилась обнять ноги Фёдора.

Молодой человек, продолжая ласково улыбаться, довольно резко толкнул просительницу коленом и попытался высвободиться. Однако горожанка вцепилась в него намертво и продолжала просить справедливости. Сопровождавшие царя слуги растерялись и просто пытались оттолкнуть ее от царя. В это время подоспели стрельцы и, схватив челобитчицу за плечи и руки, стали отрывать её от царя. Тут же набежала толпа любопытных, Фёдор Борисович, вымученно усмехаясь, незаметно помогал стрельцам, отпихиваясь от кричащей гражданки ногами.

Возникла заварушка, было заметно, что никто толком не знает, что делать, Женщина держала ноги царя мертвой хваткой.

– Сына! Облыжно! Спаси! Колесуют! – перешла на отдельные выкрики просительница.

Услышав о колесовании, я вздрогнул. Это была совершенно изуверская, необыкновенно жестокая казнь. Человека подвергали страшным мучениям, часто растягивающимся на несколько дней. Способ казни состоял в следующем: на сделанном из двух бревен андреевском кресте, на каждой из ветвей которого были две выемки, расстоянием одна от другой на один фут, растягивали преступника так, чтобы лицом он обращен был к небу; каждая конечность его лежала по одной из ветвей креста, и в месте каждого сочленения он был привязан к кресту. Затем палач, вооруженный железным четвероугольным ломом, наносил удары в ту часть члена между сочленением, которая как раз лежала над выемкой. Этим способом переламывали кости каждого члена в двух местах. Раздробленного таким образом преступника клали на горизонтально поставленное колесо и переломленные члены пропускались между спицами колеса так, чтобы пятки сходились с задней частью головы, и оставляли его в таком положении умирать. Смерть в конце казни была для человека истинным благодеянием.

Стрельцы между тем совсем разошлись и буквально рвали женщину на части. Нужно было как-то вмешаться, и тогда я придумал феньку, которая должна была заинтересовать начитанного парнишку. Я протолкнулся к царю и сказал ему прямо в ухо:

– Государь, вспомни царя Соломона. Он сам судил свой народ. Разберись, в чём дело, а потом уже казни или милуй.

Фёдор растерянно глянул в мою сторону и неохотно остановил стрельца, который совсем было собрался заколоть надоедливую просительницу кинжалом.

– Ладно, пусть идёт за нами, – приказал он.

Женщина, ещё не понявшая, чем кончилось её дело, продолжала что было сил держаться за царские ноги.

– Отпусти, дура, – закричал ей в самое ухо стрелец, – царь тебя рассудит.

Только тогда до горожанки дошло, что её наконец выслушают, и она отпустила царя. Народ стоял вокруг нас молчаливой толпой, наблюдая развитие событий. Понять, на чьей стороне симпатии большинства зрителей, было невозможно, громко эмоций никто не выказывал.

От этого места до дворцовых покоев было совсем близко, метров сто. Через минуту мы оказались у Красного крыльца и по боковой лестнице поднялись в Золотую палату. В сенях, под низкими расписными сводчатыми потолками, был прохладно. Фёдор Борисович, оказавшись под защитой родных стен, испытал явное облегчение.

– Ну, что делать с таким народом, – обиженно сказал он, – никакого почтения...

– Её сына собираются колесовать, – напомнил я, – такие казни давно пора отменить.

– У нас зря не казнят, – сердито сказал царь, – коли приговорили, так, видать, было за что.

– И часто вы преступников колесуете?

– Казнь смертью применяется для публичного воздействия на преступников или государевых ослушников, для вящего назидания народа, – как по писаному процитировал царь Фёдор.

– А что, бывает и не смертная казнь? – удивился я.

– Казни у нас самые разные, – удивился моей неосведомленности Федор, – по Правде Русской, данной нам от великих князей Ярослава Владимировича и сына его Изяслава Ярославича, а также в судебнике лета 7006 месяца септемврия уложил князь великий Иван Васильевич всея Руси с детьми своими и боярами о суде, како судити боярам и окольничим, где кроме наказания смертью, в коею входят сожжение, залитие горла расплавленным металлом и закопание живого в землю, кроме того, казни жестокие, такие как колесование, четвертование и сажание на кол, Однако кроме казни смертью, у нас есть ещё и торговая казнь, иначе «жестокое наказание».

– Не понял, это что, когда отбирают имущество?

– Нет, в сию казнь входит вырезание ноздрей и клеймение, производящееся немедленно после наказания кнутом. Торговую казнь производят в нескольких местах, Белозерская и Соль-Галицкая губные грамоты предписывают разбойников «бить кнутьем в тех селах и деревнях, где они воровали, по всем торгам».

Говорил юный царь гладко, заученными фразами. Было видно, что когда его готовили к престолонаследию, то не упустили и правовой подготовки.

– Суровые у вас наказания, людей так мучить не жалко?

– Не нами то придумано, не по нашей жестокости истязания, а по просьбе и желанию народному. Сними законами царь Иоанн Васильевич Грозный предоставил право миру самому преследовать и судить татей и разбойников и возложил казнь на его души. Так что Губные грамоты утверждались государем и Боярскою Думою по челобитью самих людишек и являются пожалованными.

Возразить мне было нечего. Я подумал, что окажи такую же «милость» народу наше правительство, не знаю, чем бы это кончилось, Может быть, горла друг другу расплавленным металлом мы бы и не заливали, но постреляли бы соседей всласть.

Пока мы шли в покои молодого государя, встречная челядь отвешивала нам земные поклоны, кое-кто валился ничком, как будто не выдержав сияния земного владыки. Короче говоря, раболепие было самое что ни есть низкопробное. Федор, милый, в общем-то, мальчик, занятый интересным разговором, равнодушно на все это взирал, попросту не обращая внимания на божественное поклонение придворных.

Дальше он заговорил о библейских царях, и тут я значительно проигрывал в эрудиции воспитанному на священном писании юноше. Почувствовав своё превосходство, Федор с удовольствием демонстрировал свою начитанность. Мы шли в покои царского Дворца, по словам молодого царя оставшегося практически без изменения со времени правления сына Грозного Фёдора Иоанновича.

Светлица, в которой обитал царь Фёдор, была самой обычной средневековой комнатой, со столом, скамьями, лавками, правда, резными. Никакой показной роскоши здесь не было, обстановка была функциональная, без излишеств.

Царь присел на лавке возле небольшого окна с цветными венецианскими стёклами в медных переплётах, Я же стоял перед ним, пока он с увлечением рассказывал о библейских царях, сначала Давиде и Соломоне, затем перешел к более древним Вавилонским монархам Навуходоносору и его отцу Набопалассару. Однако меня больше интересовал судьба женщины, борющейся за жизнь своего сына, чем жившие две-три тысячи лет назад зарубежные правители, и я, дождавшись паузы, напомнил о его недавнем обещании.

Федор, открывший было рот для продолжения рассказа, смешался, недовольно нахмурился и буркнул, что простые людишки могут и подождать. Подобные снобистские штучки меня обычно раздражают, но в связи со скорым прекращением династии Годуновых я никак не отреагировал на нацеленность юного монарха не на судьбу простого гражданина, а на биографии его знаменитых коллег по скипетру и державе, и не очень вежливо предложил.

– Давай, государь, сначала решим дело с просительницей. Делу время, потехе час. Помнишь, как Соломон рассудил двух женщин, споривших, которая из них родила ребенка.

– Я не знаю такой притчи, – смущенно признался Федор.

Честно говоря, я тоже знал эту историю не из Библии, а из рассказа Александра Куприна: «Суламифь». Суть притчи состояла в следующем: к царю Соломону обратились две родившие женщины, у одной из которых ребенок умер. Обе претендовали на живого ребенка. Царь предложил им «соломоново» решение: разрубить младенца на две половинки, чтобы обе получили поровну. Мнимая мать на это пошла, а настоящая с ужасом отказалась и согласилась отдать своего сына сопернице.

Легонькая логическая задачка и мудрость Соломона Давидовича произвели на Федора Борисовича большое впечатление, и он тут же решил повторить исторический подвиг проницательности еврейского царя.

Царь послал одного из слуг и велел привести челобитчицу. Для суда мы перешли в другое, официальное, помещение с большим позолоченным креслом посредине, вполне могущим символизировать трон. Федор сел и принял царскую позу, а я встал сбоку. Растрепанную и помятую в стычке женщину ввели в светлицу. Она тут же пала на колени и заголосила. Царь Федор нахмурился и значительно посмотрел на меня, вот, мол, втравил в библейскую разборку, а наш народ – это не библейские евреи, и от него сплошное беспокойство и бестолковость. Нужно было спасать ситуацию. Я подошел к горожанке и принудил ее встать. Женщина поднялась на ноги, но продолжала рыдать.

– Говори коротко и толково, – сказал я ей в самое ухо, – а то потеряешь сына.

Она вздрогнула и посмотрела мне в глаза вполне трезвым понимающим взглядом. Кажется, поверила, что у нее здесь есть сторонники, и приободрилась.

– Батюшка-государь, помилуй сына моего, облыжно оклеветанного, – начала говорить она, – осудили его за то, что не делал, хотят злой смертью казнить за то, что не совершал…

– В чём вина твоего сына? – спросил молодой царь.

– Его обвинили в измене, – тихим голосом ответила женщина и просительно посмотрела на меня, – да только никакой измены не было.

Федор помрачнел. Разбирать такого рода дела было сложнее, чем решать библейские задачки. Нужно было как-то разруливать ситуацию, и я возложил на себя обязанность адвоката:

– Какой приказ его обвинил? – спросил я истицу.

– Разбойный.

– Прикажи позвать подьячего, который вынес приговор, – тихо произнёс я на ухо царю.

– Позвать сюда подьячего! – распорядился государь.

Разбойный приказ был неподалеку от дворца, молодое Московское государство ещё не успело окончательно обюрократиться, потому ждать судейского чиновника пришлось недолго. Вошёл мужчина лет пятидесяти с сытым, высокомерным лицом и до земли поклонился царю.

– Здесь женщина просит за своего сына, – сказал Фёдор, – в чём его вина?

У подьячего от такого вопроса округлились глаза.

– Помилуй, государь, я сию жену вижу впервые и не знаю, кто её сын.

– Ты кто такая? – спросил жалобщицу Фёдор.

– Дворянская вдова Опухтина, Варвара, а сын мой Иван Опухтин, – ответила женщина.

Чиновник надолго задумался, но так и не вспомнил, в чём вина ее сына Ивана.

– По книгам смотреть нужно, надежа государь, так не скажешь...

– Так иди, смотри! – рассердился царь и посмотрел на меня: вот, мол, с какими идиотами приходится работать!

Подьячий поклонился и, пятясь, исчез. Опять предстояло ждать, причём неведомо сколько. Фёдор откровенно скучал, да и мне не доставляло радости стоять навытяжку около трона.

– А ты сама что про дело сына знаешь? – спросил я истицу, чтобы занять время.

– Ничего, батюшка-боярин, не знаю. Слышала, соседи донесли, что говорил мой Ванька будто бы непотребно против царя. Облиховали его ябедники!

Федор от удивления даже привстал с кресла:

– Так ты за крамольника просишь! Как ты осмелилась!

– Навет всё это, батюшка-царь, – испуганно произнесла женщина, – облыжно оговорили сына.

– Врёшь, проклятая, – вмешался в разговор вернувшийся в этот момент чиновник разбойного приказа, – твой пащенок на дыбе всё признал. Хулил он государя-батюшку!

– Пусть приведут парня, – тихо подсказал я Федору, – на дыбе, под пытками человек может в чём угодно сознаться.

Царь коротко глянул на меня и, преодолевая недовольство, приказал:

– Привести под мои очи крамольника.

У несчастной матери начали сдавать нервы, и она опять заплакала. Царь, насупив брови, сидел на своем малом престоле. Чувствовалось, что он недоволен собственной мягкостью и оттого сердится и на меня, и на себя.

– Крамолу и ересь надобно изничтожать с корнем, – наконец сказал он почему-то виноватым голосом, – дабы она не пускала корни.

Мне было, что сказать по этому поводу, но, чтобы не испортить дело, я промолчал. Минут десять прошли в напряжённом ожидании. Наконец, благо в Кремле всё близко, привели приговорённого. Звеня цепями, в зал вошёл молодой, лет семнадцати, паренек. Был он невысокий, сухощавый, с изнурённым, бледным лицом. Мать, завыв, бросилась к сыну.

Я с интересом рассматривал важного государственного преступника. При виде матери парень так удивился, что не сразу заметил царя. Он обнял мать и растерянно оглядывался по сторонам. Лицо у Опухтина было не глупое, утолки губ язвительно опущены вниз и вполне можно было предположить, что ляпнуть что-нибудь нелестное в адрес властей он мог. Впрочем, после пытки на дыбе выражение лица у кого угодно может сделаться неоптимистическим.

Возникла непредвиденная пауза. Что бы сделал в таком случае Соломон, царь Фёдор не знал, а самому ему судить, похоже, ещё не доводилось. Я наклонился и тихо подсказал:

– Пусть дьяк прочитает, – я хотел сказать «следственное дело», но вовремя поправился, – сыскную грамоту.

– Читай сыскную грамоту! – велел Фёдор пришедшему вместе с конвойными стрельцами человеку.

Тот поклонился царю земным поклоном и забормотал что-то невразумительное.

– Громче говори! – рассердился царь.

– Грамоте не разумею, – наконец внятно сознался он.

Фёдор Борисович нахмурился, но никак не прокомментировал это заявление.

– Пусть позовут того, кто проводил сыск и пытку, – опять подсказал я, – и принесут все бумаги.

Царь приказал. Неграмотный чиновник бросился выполнять повеление. Пока шли переговоры, мать с сыном немного пришли в себя. Женщина, обняв парня, гладила его лицо руками и тихо всхлипывала. Иван Опухтин неподвижно стоял, понуро опустив голову. Не поклонившись сразу царю, он так и не исправил ошибки и казался ко всему, кроме матери, безучастным.

– Подойди сюда, – позвал я его.

Парень вздрогнул, отстранился от матери и, тяжело ступая закованными в кандалы ногами, подошёл к трону. Теперь у него, наконец, хватило такта и ума низко поклониться молодому русскому царю.

– Говорил ты что-нибудь против государя? – спросил я. – Есть на тебе крамола?

Опухтин поднял голову и прямо посмотрел на нас:

– Нет на мне крамолы, – твёрдо ответил он.

– А по что на тебя была ябеда? – быстро спросил Фёдор.