Покушение

Пролог

В середине июля 1799 года в центральной России установилась чрезвычайно жаркая погода. Солнце с безоблачного неба за долгий летний день раскаляло воздух так, что все живое старалось спрятаться в тени или жалось к воде. Даже птиц почти не было видно, кормились они только ранним утром и перед закатом, когда немного спадала жара. Только крестьяне были вынуждены целыми днями печься на открытых солнцу хлебных полях. Зерновые созрели и начали осыпаться, и промедление в жнивье грозило большими потерями урожая.

Как обычно, в жаркое время года, над бескрайними русскими равнинами бушевали ураганы и грозы. Дикое атмосферное электричество пугало людей своей безжалостной мощью и неожиданностью. Оно, не находя исхода в высоких зданиях и громоотводах, которых в эту пору почти не встречалось, било куда придется, то в высокое дерево, то в церковную колокольню, а то и просто в корову на пастбище, или мужика в поле.

Грозовые тучи стремительно налетали, падали на землю стеной дождя, но лишь только их уносило ветром, вода, так и не принеся прохлады, вновь поднималась с земли паром и возвращалась в выгоревшее от зноя небо. Тяжело приходилось дальним путникам в эту пору. Разбитый в прах лошадиными копытами суглинок грунтовых дорог поднимался в воздух, приставал тонкой пудрой к потным лицам, скрипел на зубах и забивал носы. Путешественники ворчали на «проклятую жару», ждали прохлады вечера и отдыха, чтобы оставить надоевшие седла, размять затекшие ноги и смыть с тел пыльно-соленую кору дальнего пути.

А путь был долгий. В карете, запряженной четверкой вороных жеребцов, ехала молодая женщина, ее сопровождал эскорт из двадцати кавалеристов. Карете и кортежу нужно было преодолеть почти тысячу верст по малонаселенной местности с северо-востока на северо-запад, в столицу Российской Империи город Санкт-Петербург. Ехали не спеша, что и не удивительно по такой жаре. Отдыхать, по возможности, останавливались в помещичьих усадьбах.

Провинциальным дворянам льстило оказывать гостеприимство кирасирам лейб-гвардии Его Величества полка, блестящим гвардейцам аристократических фамилий. Тотчас на редких гостей, съезжались со всей округи помещики с женами и взрослыми дочерьми на выданье, и начиналось обычное в таких случаях «махание». Так называли в то время ухаживание.

Пассажирка кареты, молодая женщина, окруженная таким великолепным эскортом, была чрезвычайно скромна и в сельских приемах не участвовала. Время на стоянках она проводила в одиночестве, где-нибудь в глубине хозяйских покоев, и только если выпадал кортежу случай останавливаться на дорожных станциях или в простых крестьянских избах, ее можно было увидеть в романтическом окружении своих спутников. Тогда она без оглядки на соглядатаев, блестела своей скромной, неброской русской красотой, от которой у мужчин всех континентов обычно захватывает дыхание и которую сложно описать, ибо непонятно, чего в ней больше – нежности, обаяния или трепетной женственности.

Почти все кирасиры, кто тайно, кто явно, были в нее влюблены, но она не делала между ними различия, никого особо не выделяла и не приближала и, возможно, только этим поддерживала среди военных товарищеские отношения. Она вместе со своими спутниками путешествовала уже третью неделю, и ни у кого из тех, кто с ними встречался, наблюдал отношение дамы с военными, не возникло и тени сомнения, в том, что она не просто спутница бравых гвардейцев, а арестантка, по приказу с самого верха государственной власти тайно перевозимая в столицу.

Звали таинственную даму Алевтиной Сергеевной Крыловой. О том, за что ее арестовали и почему для доставки в столицу жены никому не известного худородного дворянчика отрядили такой внушительный конвой, кирасиры не знали. Возможно, что-то знал чиновник тайной полиции, надворный советник Ломакин, обладавший специальными полномочиями и откомандированный для выполнения ареста и тайной доставки Алевтины Сергеевны то ли самим государем, то ли кем-то из первых вельмож империи, но он сумел выполнить только первую часть задания, арест. Буквально в первую же ночь возвращения, Ломакин внезапно умер ночью от удара и унес тайну своего задания в могилу.

Командование странной экспедицией перешло к другому порученцу, флигель-адъютанту Татищеву. Заменяя полицейского чиновника, он поменял седло своего прекрасного ахалтекинского жеребца на место в карете, и трое суток ревностно охранял пленницу, ни днем, ни ночью не спуская с нее глаз. Однако и с ним случилось беда – он внезапно заболел животом и с подозрением на холеру был оставлен в небольшом уездном городе Зарайске на попечении отставного военного лекаря.

Следующий по должности штабс-ротмистр Денис Александрович Вяземский взял на себя командование экспедицией. Он в карету к пленнице не пересел, ехал вместе с товарищами верхом, и дальше Алевтина Сергеевна путешествовала в тюремной карете в одиночестве. Вяземский, как мог, старался делать пленнице приятное, не притеснял ее мелочными придирками, и вел себя не как вынужденный тюремщик, а как галантный русский офицер.

Крылова ценила рыцарство своих конвоиров, была с ними мила и вскоре, как уже было сказано, женская прелесть и ровный дружелюбный нрав вынудил в нее влюбиться едва ли ни всех кирасиров. Только особый режим конвоирования вынуждал Вяземского прятать Алевтину Сергеевну от внимания досужих свидетелей, но когда была на то возможность, и не оказывалось посторонних, она своим присутствием украшала холостой быт военных.

О милой узнице конвоиры не знали чего-либо достоверного. Алевтина Сергеевна о своем прошлом ничего не говорила и ее жизнь представлялась сплошной тайной, хотя таковой не была, и еще незадолго до описываемых событий не представляла собой ничего интересного. Тогда ее звали Алевтинкой, и была она дворовой девушкой в имении небогатого помещика. Барин по имени Леопольд Африканович насильно выдал ее замуж за своего казачка, чтобы отвадить того от своей пассии. Казачок барского произвола не снес и пустился с возлюбленной в бега. Кончилось это личной трагедией нескольких человек.

Казачка после поимки отдали в солдаты, свою крепостную возлюбленную Леопольд Африканович сгоряча продал проезжему дворянину, и сам от любовной тоски вскоре сошел в могилу. Так Алевтинка оказалась не девкой, не вдовой, не мужней женой. Скорее всего, все бы в ее жизни пошло по жестоким законам простой сельской жизни, когда молодая женщина оказывается без мужниной защиты, и становится игрушкой грубых мужских страстей, не случись попасть в их имение очень странному человеку по имени Алексей Крылов.

Впрочем, странность его заключалось только в одном обстоятельстве. Он родился не в восемнадцатом, а в конце двадцатого века, и по легкомыслию и стечению обстоятельств переместился в это время. Молодые люди встретились, и, как часто случается, между ними зародилась любовь. Что привлекло друг к другу таких совершенно разных людей, можно рассуждать сколько угодно, и все равно не найти правильного ответа. Любовь – материя непонятная, мистическая, не поддающаяся не только математическому, но и логическому анализу. Кончился этот сельский роман необузданной молодой страстью и скромной свадьбой.

После венчания девка Алевтинка стала называться Алевтиной Сергеевной, вдруг вспомнила французский язык, который, оказывается, знала в детстве, и вообще оказалась весьма незаурядной личностью. И еще одно обстоятельство делало ее чрезвычайно интересной женщиной. После тяжелой болезни Алевтина Сергеевна начала слышать и понимать о чем думают окружающие люди.

Сложись все счастливо, на этом можно было бы кончить авантюрный роман и перейти к семейным хроникам, но спокойно жить молодой чете не удалось. Мужа, Алексея Григорьевича начали терроризировать какие-то таинственные сатанисты, а саму Алевтину Сергеевну арестовали непонятно за какое преступление и теперь везли в Петербург.

О странной судьбе этой женщины сохранились воспоминания, написанные ее собственной рукой. Издательство, приобретя рукопись, разделило ее на две части и представляет любезному читателю, часть сохранившегося текста. К сожалению, отдельные ее фрагменты оказались так испорчены временем, что не поддались расшифровке. Однако и то, что удалось прочитать, служит интересным памятником той давно прошедшей эпохе.

Глава 1

– Простите меня, сударыня, – заглядывая в карету, виновато обратился ко мне Иван Николаевич Татищев, – у меня внезапно захромала лошадь, и я оказался в совершенном конфузе. Не будете ли вы возражать, если я составлю вам компанию доехать до ближайшей кузницы?

– Если у вас в том есть нужда, Иван Николаевич, то я согласна, извольте садиться, – ответила я, освобождая ему рядом с собой место на широком каретном диване.

Флигель-адъютант легко поднялся по ступеням, ловко проскользнул в неширокую дверку, сел рядом со мной и улыбнулся так очаровательно, что кончики его усов произвели легкое движение снизу вверх и обратно.

По виду Татищеву было едва ли двадцать три года. Он был строен, хорош собой и принадлежал к древнему дворянскому роду, происходящему от князей Соломерских или Соломерецких, отрасли князей Смоленских. Предок их, Василий Юрьевич по прозвищу Тать-ищ, сын князя Юрия Ивановича Соломирского, был, по семейному преданию, наместником великого князя Василия Дмитриевича в Новгороде в начале XV столетия. Обо все этом, первым делом и поведал мне блестящий молодой человек.

Я слушала его заученный рассказ о родовом величии и вполне понимала, для чего он все это говорит. Иван Николаевич считал меня наивной провинциалкой и думал, что как только я узнаю, какой он знатный, то не решусь отказать его руке, погулять у меня под юбками.

Не нужно было обладать моей способностью, понимать чужие мысли, чтобы разобраться в его ближайших планах.

– Судя по имени, ваш предок, Иван Николаевич, был большим шельмой! – сказала я, когда он, наконец, перестал называть имена и чины своих выдающихся родственников.

– С чего вы это взяли, сударыня? – неприятно удивился флигель-адъютант.

– Позвольте, но слово «тать» всегда означало вора и разбойника. Видимо, у князя Соломирского один из сыновей был человеком весьма дурного поведения, ежели ему прилепилось такое прозвище, – насмешливо объяснила я.

Татищев про себя хмыкнул, но воображаемую руку из-под моей юбки убрал.

– А вы изволили бывать в Петербурге? – перевел он разговор на другую тему.

– Нет, я всю жизнь прожила в деревне, – ответила я.

– Забавно, – сказал он, никак не объяснив, что в том, что я не жила в столице, забавного. – Но теперь вы там, наверное, побываете.

– Это несомненно, если случаем не умру по дороге, – ответила я.

Сказала я это намерено. Мой первый тюремщик Ломакин имел недвусмысленный приказ помешать мне доехать до столицы живой. И если бы он внезапно не умер, когда мы с ним спали в одной постели, не знаю, писала бы я сейчас эти строки. Теперь я намеревалась выяснить, не было ли подобного приказа и у Татищева.

– Чего вам умирать? – засмеялся он. – Вам в ваши годы только жить и жить!

Ни одной тайной мысли по поводу моей судьбы или причины ареста в голове у него не возникло. Думал в эту минуту Иван Николаевич исключительно о форме моей груди. Кажется, эта часть женской фигуры волновала его больше остальных дамских прелестей.

– В жизни случается всякое, – объяснилась я, – вдруг нас сейчас поразит гром небесный!

– Господи, что это вы такое говорите, – недовольно сказал спутник, невольно прислушиваясь, не слышна ли поблизости гроза. Потом меня успокоил. – Молния редко попадает в человека, ежели, конечно, он не прячется под высоким деревом.

– Не скажите, – покачала я головой, – иной раз и попадает. У нас в деревне не то, что человека, как-то убило свинью.

Татищев подумал, что я очень своеобразная женщина, но мысли о возможном приятном развитии нашего знакомства не оставил.

– Все в руках Господа, – подытожил он спор. – Вам не жарко в крытом экипаже? Может быть, прикроем завесы на окошках, чтобы не так пекло солнце?

– Тогда здесь будет душно, а мне не хватает свежего воздуха, – сразу же пресекла я поползновения уединиться от любопытных взоров нашего конвоя.

Разговаривать нам больше оказалось не о чем, и он лениво придумывал тему, которая могла бы меня заинтриговать. То, что я скоро буду его, он ничуть не сомневался и самоуверенно думал, какой он молодец и стоит ему поманить пальцем, как смазливая провинциалка растечется перед ним как кисель по столу.

– А балы вы, любезная, Алевтина Сергеевна, изволите любить? – наконец нашел он, о чем со мной можно поговорить.

– О чем вы? Какие балы? Я еще совсем недавно была крепостной крестьянкой! Мне ближе посиделки и коровник, чем менуэты.

Такого откровенно небрежного признания он от меня никак не ожидал.

– Вы – крестьянкой? Так это правда? – не удивился, а скорее испугался он. – То есть, вы хотите сказать, что вы… были?.. Ну, я хочу сказать…

– Именно. Я была крепостной крестьянкой, иначе говоря – холопкой, и умею доить коров, – спокойно ответила я. – Вы знаете, что такое корова?

– Корова? – глупо переспросил он. – Это, кажется, такое животное?

– Совершенно справедливо, для флигель-адъютанта вы удивительно сообразительны, – подтвердила я, демонстративно теряя к нему всякий интерес.

Татищев вспыхнул, хотел ответить резкостью, но вовремя сдержался. Кажется, только теперь он посмотрел на меня с интересом. Однако я отстраненно смотрела в окно и не обращала на него внимания.

Ну, погоди, чертовка, сердито подумал он, я покажу тебе, как надо мной смеяться! Ничего, посмотрим, что ты запоешь ночью! Тогда-то я с тобой поговорю по-другому!

– И каково это – доить коров? – стараясь, чтобы голос звучал ровно и бесстрастно, спросил он. – Кажется, они ужасно плохо пахнут?

– Так же как и люди, когда сильно потеют и плохо моются, – не оглядываясь, ответила я.

Для нежного флигель-адъютанта намека оказалось достаточно, и он незаметно отодвинулся от меня на самый край сидения.

Дальше мы ехали молча. Он тихо меня ненавидел и придумывал самые язвительные замечания, но вслух их не произносил. Мне было забавно наблюдать, как его недоброжелательный интерес ко мне все возрастает. Это и не удивительно, для столичного аристократа было необычно, что его таким образом ставит на место мужичка. Наконец Татищеву надоело вести со мной внутренний монолог. Он решил смилостивиться, и снисходительно, спросил:

– Я слышал, вы недавно вышли замуж?

– Да, – подтвердила я, – за очень достойного человека, причем безо всяких сомнительных предков.

От такой оплеухи Иван Николаевич очухался не сразу, а когда придумал, как мне достойно ответить, я повернулась к нему и с ласковой улыбкой спросила по-французски:

– А вы, Иван Николаевич, любите балы? Говорят, что они в этом сезоне в Петербурге не модны?

Он смешался, посмотрел на меня, как на чудо морское, и пробурчал себе под нос что-то совершенно невнятное. Я ничего не заметила и продолжала ласково ему улыбаться.

– Да, государь не любит праздных развлечений, – наконец смог придумать он хоть какой-то ответ. – Дворяне должны выполнять свой долг и служить престолу, а не выплясывать на балах. Хотя он иногда и сам присутствует на придворных вечерах.

Хотите, я расскажу вам пару забавных анекдотов…

– Да, конечно, только как-нибудь в другой раз, когда у нас с вами будет общий досуг, – ответила я.

Анекдоты, которые он решил мне рассказать, я прочитала в его мыслях, они были не слишком остроумны и приличны. Флигель-адъютанта опять споткнулся на полуслове и окончательно рассердился.

– Воля ваша, – надменно заявил он, отвернулся и начал смотреть в окно.

Я не стала ему мешать и занялась своими проблемами. Мой арест был непонятен и нелогичен. Правда, пока он не нес угрозу жизни, а только женской чести, лишить которой меня все больше хотел Иван Николаевич, но, тем не менее, когда мы доберемся до Петербурга, как там сложится моя судьба, я не знала.

Случись со мной такое несчастье еще месяц назад, до того, как я научилась проникать в чужие мысли и черпать из них информацию, я, несомненно, сошла бы с ума от страха, рыдала с утра до ночи и, кланяясь блестящему графу в пояс, величала его не иначе, как «батюшкой-барином».

Теперь, благодаря знаниям, почерпнутым у мужа, человека совсем другой эпохи, я совсем иначе представляла себе жизнь и отношения между людьми. Может быть, именно поэтому так легко и непринужденно обращалась с самоуверенным флигель-адъютантом.

А он, между тем, сердито смотрел в окно кареты и клялся сам себе, что как только ему перекуют лошадь, сразу же пересядет в седло и перестанет меня замечать. Вот тогда-то я пойму, как много потеряла, не ответив на его искренние и невинные знаки внимания. После того, как Татищев окончательно решил больше со мной не разговаривать, неожиданно для самого себя спросил:

– Вы мне давеча сказали, что вы крестьянка, откуда тогда ваш прекрасный французский?

– А что, разве французские крестьяне разговаривают по-русски?

– Но вы же отнюдь не француженка, а совсем наоборот, русская! – довольный собственной проницательностью, уличил он меня в нелогичности и сам рассмеялся шутке.

– Вы полагаете? – ответила я, и мы засмеялись вместе.

Тотчас в оконце кареты возникла мужская голова в медном шлеме, и к нам в карету заглянул штабс-ротмистр Вяземский. Ему было скучно и он искал повод хоть как-то рассеяться.

– Иван Николаевич, что-нибудь случилось? – спросил он Татищева.

– Да вот, Алевтина Сергеевна говорит, что французские крестьяне не могут говорить по-русски, – продолжая смеяться, ответил тот.

Вяземский глубокомысленно сморщил нос, и, не поняв, что я сказала смешного, меня поддержал.

– А откуда бы им знать русский язык, если они французы?

Теперь мы смеялись втроем, причем безо всякого повода. Просто мы были молоды, и от того нам стало весело.

– А как, голубушка, вы меня остро подцепили с предком, – отсмеявшись и с удовольствием глядя на меня, добродушно заговорил Иван Николаевич, – ведь, правда ваша, тать – слово ругательное.

После этого разговора наши отношения наладились, и флигель-адъютант больше не смотрел на меня, как на провинциальную дурочку и легкую добычу. Конечно, обо мне, как о женщине, он думать не перестал, но тут уж ничего не поделаешь, видно, такова наша печальная женская доля и их мужская сущность. Однако делал он теперь это не грубо, а даже с известной деликатностью, как о приятной мечте.

Между тем жара все усиливалась, и к трем часам пополудни стало так душно, что в нагревшейся на солнце карете стало решительно нечем дышать. Теперь уже не только Ивана Николаевича можно было укорить за потный запах. Я сама чувствовала, что самое большое удовольствие, которое я могла сейчас получить, это купание в прохладной реке.

– Бедные кирасиры, им в медных доспехах сейчас совсем плохо, – сказала я, обмахивая лицо платком покойного Ломакина. – Почему они их не снимут, на нас же не собирается напасть никакой враг?

– Такое совершенно невозможно, – серьезно объяснил Иван Николаевич, – военные должны легко сносить тяготы службы. Форма их полка такова и ее нельзя менять по своему произволению.

– А ежели нам встретится река, им можно будет в ней купаться?

Флигель-адъютант задумался, сам не нашел ответа и подозвал в окно Вяземского. Тот поехал рядом, пригнулся к холке коня, заглядывая обветренным и загорелым до красноты лицом в карету.

– Денис Александрович, – спросил его Татищев, – кирасирам во время похода купаться дозволено?

– Купаться? – озадачено, переспросил Вяземский. – Не припомню такого параграфа в новом кавалерийском уставе. Да и где здесь купаться, когда кругом одно поле!

– А если нам встретится река? – вмешалась в разговор я.

– Если глубокая, то дозволено, – с улыбкой, подсказал командиру совсем юный корнет. – Мы сами можем и не купаться, а просто помыть в ней лошадей.

– Да, жара стоит чрезвычайная, – пожаловался флигель-адъютант, – как бы ни начались лесные пожары.

На этом разговор оборвался. Я откинулась на спинку дивана и попыталась хоть ненадолго вздремнуть. Иван Николаевич смотрел на меня с сочувствием и, чего уж таить, с нежностью. Думал он о том, как мне тяжело переносить дальнюю дорогу, жару и искренне желал, чтобы нам встретилась деревня, в которой можно было бы переждать зной. Однако крутом, сколько хватало взгляда, простирались заросшие кустарником пустоши, и не было никаких признаков человеческих поселений.

– Алевтина Сергеевна, не желаете ли попить водицы? – спросил Татищев, лишь только я открыла глаза.

– Нет, благодарю вас, Иван Николаевич, я предпочитаю терпеть, чтобы не дразнить жажду, – ответила я.

Думаю, дамы меня поймут. Много пить я никак не могла себе позволить. Ехать одной в сопровождении стольких мужчин и все время просить останавливать карету в чистом поле, я не могла из женской стыдливости.

– Скорее бы добраться до какого-нибудь жилья, – вполне понимая мои трудности, сочувственно сказал флигель-адъютант.

В наш разговор вмешался Вяземский. Он откуда-то прискакал на взмыленном жеребце и радостно крикнул:

– Я нашел реку! Она тут совсем недалеко от дороги!

Кавалеристы радостно загалдели и, не дожидаясь команды, наперегонки, поскакали в указанном направлении. Наш кучер остановил лошадей и нагнулся к переговорному окошку, не зная можно ли следовать за ними.

– Давай, голубчик, гони следом, – приказал флигель-адъютант. – Только смотри, куда едешь, и не опрокинь экипаж!

Кучер радостно крикнул форейтору погонять, кони рванули, и карета затряслась по неровной почве навстречу желанной прохладе.

Только теперь я подумала о новой своей проблеме, можно ли мне купаться, находясь под арестом, к тому же, как это делать, имея вокруг себя такой блестящий эскорт!

– Похоже, штабс-ротмистр имеет к вам большую симпатию! – стараясь побороть ревность, будто между прочим, сказал мой конвоир.

– Вы думаете? – наивно удивилась я. – Мне так не кажется, к тому же он меня почти не замечает.

– Ваше высокоблагородие, дальше никак не проехать, крикнул Татищеву кучер, останавливая лошадей, – соблаговолите пройтись дальше своими ножками!

– Вот незадача, – недовольно начал говорить Татищев, но подозрительно взглянул в мою сторону и, опасаясь насмешки, тотчас поправился, – вам придется идти по траве, не дай бог, изорвете о кусты платье.

– Ничего, я постараюсь быть осторожной, – радостно воскликнула я и без его помощи, выскочила из экипажа.

После духоты кареты на свежем ветерке мне показалось даже прохладно. Река неширокая, но живописная оказалась совсем близко. Кирасиры, забыв или не зная нового Павловского устава, сбрасывали с себя доспехи и одежду и весело перекликались в предвосхищении купания. Я смотрела больше не на них, а на реку и не сразу поняла, что раздеваются они донага, а когда увидела, быстро повернулась к купальщикам спиной.

– Однако, это уже слишком, – огорченно сказал флигель-адъютант, наблюдавший ту же картину. – Не соблаговолите ли, Алевтина Сергеевна, пройти чуть дальше, здесь, кажется, слишком крутой берег.

– Охотно, – сразу же согласилась я и, не поворачивая головы в сторону смеющихся и радостно кричащих парней, пошла вдоль берега.

Иван Николаевич поспешил следом за мной, ругая себе под нос бессовестную молодежь. Мы прошли саженей пятьдесят, до небольшой излучины, так что теперь только слышали, но уже не видели нескромных купальщиков.

– Вот здесь, пожалуй, вам будет удобнее, – сказал Татищев, помогая мне спуститься к воде.

Я остановилась на травянистом берегу, не очень представляя, что мне теперь делать. Вода манила прохладой, но купаться в присутствии флигель-адъютанта я не собиралась. Самая большая моя беда была в том, что меня арестовали внезапно, не дав собраться. Просто насильно посадили в экипаж и увезли. Потому я оказалась совсем не готова к длительному путешествию. Изо всей одежды у меня было только одно легкое летнее платье, надетое почти на голое тело.

– Какой живописный вид! – сообщил мне, глядя вдаль, Татищев немного изменившимся от волнения голосом, думая при этом…

Именно то, что в таких обстоятельствах думают все нормальные мужчины.

– Чрезвычайно живописный, – легко согласилась я, любуясь небольшой спокойной рекой с удивительно прозрачной водой, через которую виднелось дно, заросшее густыми водорослями и стайкой пескарей, застывшей над одним местом.

– Вы можете купаться тут, – с показным равнодушием предложил Татищев, – а я посторожу, чтобы вам никто не помешал.

– Не стоит беспокоиться, – примерно тем же тоном, отказалась я. – Возвращайтесь к кирасирам, я справлюсь и сама.

– Как можно, милая Алевтина Сергеевна, – быстрее, чем следовало, возразил он, – не забывайте, я за вас в ответе перед государем!