- -
- 100%
- +
Вечерние события так расшевелили сонное царство мирного купеческого подворья, что когда я спустился в горницу, там собрались едва ли не все здешние обитателя. Как всегда при смене власти, самые предприимчивые спешили засвидетельствовать свою преданность, намозолить глаза и доказать, что раньше они аплодировали против.
Так и не дождавшись возвращения посыльной, я узнал от дворовых, что Вера после удара лежит как мертвая. Заниматься ее лечением у меня не было ни оснований, ни желания. Вообще мне вся эта катавасия начинала порядком действовать на нервы. Все, что я делал последнее время, было как-то мелко и неинтересно. Одно дело спасать отечество, другое разбираться в частных случаях. К тому же мне уже надоело средневековье с его жестокостью и бытовой неустроенностью. Ладно бы были видны результаты усилий, а так получалось, что я какой-то стрелочник, борец за абстрактную справедливость. Что изменится в мире, если купеческим состоянием будет владеть не Вера, а Прасковья? Ровным счетом ничего. К тому же еще этот влюбленный Сидор Иванович...
Нет, сказать, что я приревновал Прасковью, было Вы чересчур, но кому не станет обидно, если любимая девушка, непосредственно после того, как... представляет возлюбленного третьим лицам, как своего старого родственника?! Тоже ведь придумала – дядя! Я начал вспоминать, сколько времени она общалась с семейством подьячего, получилось всего ничего. Прав был Иосиф Бродский, когда писал:
Не смотри в глаза мне, дева,Все равно пойдешь налево.У попа была собака,Оба умерли от рака.– Боярин, – оторвала меня от грустных дум давешняя девчонка, – хозяйка приказала долго жить.
– Кому приказала? – не сразу понял я, о чем она говорит.
Девчонка удивилась вопросу, задумалась, и когда я уже «владел ситуацией», понял, что она имеет в виду, объяснила:
– Кто ее знает, кому, она не сказывала.
– Умерла, что ли? – повторил я вопрос.
– Я того не знаю, но люди говорят, что приказала долго жить.
– А ты больше слушай, что люди болтают! – пошутил я и, пробравшись сквозь толпу, облепившую воскресшую сироту, отправился наверх спать.
Расположения терема я по-прежнему не узнал, так что вариантов, где устроиться на ночевку, кроме девичьей светелки, у меня не было. Потому, ничтоже сумнящеся, я прикрыл дверь, чтобы не мешал шум из горницы, разделся и лег спать на единственную лавку.
Конечно, после всех сегодняшних треволнений сразу уснуть не удалось. Я лежал в темноте и перебирал в памяти последние события. О Сидоре старался не думать, сосредоточился на всемогущем дьяке Ерастове, которого почему-то так испугался Иван Владимирович. Кто он и в каком приказе служит, я так и не успел узнать. Вообще-то по статусу окольничий был чуточку выше, чем приказной дьяк, но фактически все зависело не от звания, а влияния и связей. Связей у меня было крайне мало, знатной родни – тем более, на защиту царя я не надеялся, так что нужно было выкручиваться самому. Все бы ничего, к передрягами противостояниям я привык, но этот влюбленный Сидор положительно выбивал меня из колеи.
Когда меня сморил сон, я не уследил, а вот проснулся от света и сразу же схватился за кинжал. В комнате горело сразу несколько свечей, и передо мной стояли какие-то женщины.
– Вы кто, вам что нужно? – не поняв, что происходит, спросил я.
– Так, батюшка, как же так, – привел меня в чувство знакомый голос мамки Матрены, – барышне спать пора, а тут ты разлегся!
– Ну, так пусть идет и ложится, – сердито ответил я, прикрывая рукой глаза от света.
– Как же ей тут ложиться, когда в светелке ты? – гнула свое Матрена.
– Молча, – буркнул я, потом объяснил более вразумительно. – Я Прасковью уже давно от врагов охраняю, поэтому и спим мы с ней одной комнате. Она-то сама где?
– В баню ее повели порчу смывать, – объяснила Матрена, потом вернулась к прежнему разговору. – От кого же ее в отчем доме защищать? Она здесь хозяйка!
– Давно-то хозяйкой? Что же вы ее сами от врагов не уберегли?
Тут возразить оказалось нечего, но, тем не менее, женская делегация не уходила, явно не зная, как поступить. Пришлось им помочь:
– Вы пока идите, а вернется Прасковья, мы с ней сами решим, где мне ночевать.
Таким образом, приличия были соблюдены, и меня оставили одного. Снова ложиться не имело смысла, и я дождался, когда молодая хозяйка в окружении все тех же матрон, появилась в светелке.
Распаренная, розовая девушка казалась счастливой и улыбнулась мне, что называется, лучезарной улыбкой.
– А ты еще не спишь? – спросила она, присаживаясь на скамейку возле небольшого стола.
– Как тут заснешь, когда твои няньки гонят меня прочь.
Прасковья немного смешалась, но женская находчивость помогла ей естественно выйти из щекотливого положения:
– Алексей мой первый помощник и защитник, – сказала она блюстительницам нравственности, – он всегда спит на полу подле моей постели, чтобы враги не причинили вреда.
– Так как же это можно, девонька, ведь он мужеской породы, поди, зазорно с ним под одной крышей пребывать, – подумав, нашла довод Матрена, – как бы люди чего зазорного не сказали!
– Что людская молва, мамонька, на чужой роток не набросишь платок. Мне перед людьми стыдится нечего, я свою девичью честь как зеницу ока берегу! Меня Господь видит и Пресвятая Дева. Мне перед ними ответ держать, а они про меня всю правду ведают!
Такого я, надо сказать, от Прасковьи не ожидал. Она так смело призвала в свидетели высших судий, что я понял, эта девушка далеко пойдет. Особенно мне понравилось о зенице ока. Мамушку и двух других теток, смотрящих, скорбно поджав губы, на мою «мужескую породу», такие доводы убедили, и они, пожелав девственнице покойной ночи, удалились. Мы с Прасковьей, наконец, остались одни. Теперь, когда она так мужественно отстояла мое право ночевать вместе с ней, затевать сцену ревности было бы не совсем уместно. Пришлось отложить выяснение отношений на более подходящее время.
– Ты рада, что вернулась домой? – задал я самый, что ни есть, очевидный в своей банальности вопрос.
– Рада, не знаю, как и рада! – воскликнула Прасковья. – Я до последнего момента не верила, что у нас получится. Если б крестная не созналась, и не знаю, что бы было.
– А как тебе понравилось быть привидением? – вспомнив, как девушка изображала аэроплан, спросил я.
Прасковья засмеялась и замахала рукой.
– Чур, меня, чур, нельзя такое к ночи вспоминать! А крестная-то, как меня увидела, так замертво и упала!
Говорила она это весело, и чувствовалось, что к несчастной Вере у нее нет и капли сочувствия. Честно говоря, осудить за это Прасковью я и не подумал. Тем более, что для нас с ней пока еще ничего не кончилось. Возможно, самое неприятное было еще впереди. Но в тот момент у меня просто не повернулся язык омрачать ей счастье победы.
– Ты устала, будем ложиться? – спросил я, стараясь не делать акцента на последнем слове.
– Ужас как устала, мне казалось, что этот день никогда не кончится. Только что ложиться, ты ведь, наверное, уже совсем стосковался по мне?
Более точное определение трудно было придумать.
– Только давай задуем свечи, чтобы они, – она посмотрела вверх, – ничего не узнали!
– Давай, – засмеявшись, согласился я, умиляясь таким детским обманом высших судий.
Мы разом задули все свечи. Я услышал, как зашелестела ткань, и спустя мгновение ко мне прижалось что-то восхитительно теплое и нежное. Я притянул к себе податливое тело и сразу же нашел мягкие горячие губы...
Глава 18
К полудню следующего дня я вынужден был на время забыть о волшебной ночи любви, с ее страстными стонами, клятвами в вечной верности и соленым потом удовлетворенных желаний. Только-только вступившая на взрослый путь Прасковья уже показала себя и неутомимой любовницей, и зрелой женщиной, способной подхлестнуть утомленную страсть. Мы не выпускали друг друга из объятий, словно боялись потерять и никогда больше не обрести счастье слияния сердец и тел.
Однако это было ночью, а новый день, едва только начался, сразу же вернул в житейскую прозу и принес проблемы, которые я пока не знал, как решить.
Не успел мы проснуться, как к нам в светелку прибежала встревоженная Матрена и закричала, что меня разыскивает посланец от государя. Это меня, мягко говоря, удивило. После того, как мы поменяли квартиру, о своем новом местопребывании я никому не сообщал. Тем более было нереально вычислить меня здесь в Замоскворечье. Заинтригованный, я быстро спустился вниз. Там меня, и правда, ждал знакомый гонец с приказом царя немедленно явиться в Кремль.
– Как ты узнал, где меня искать? – спросил я посыльного.
Гонец, симпатичный парень, очень серьезно относящийся к своим обязанностям, только пожал плечами:
– Государь послал за тобой и велел тебе срочно быть перед его очами.
– Он сам тебе сказал, где меня искать? – попытался я понять, что происходит.
– Нет, конечно, его повеление передал стольник Нечаева, – удивившись вопросу, ответил он.
Стольника Нечаева я не знал.
– Хорошо, передай стольнику, что я скоро буду в Кремле, – пообещал я.
– Он велел без тебя не возвращаться, – виновато сказал гонец. – Со мной оседланный конь, так что можно ехать сразу.
– Хорошо, сейчас оденусь, и поедем.
– Он велел прибыть, в чем есть...
– Такое он пусть своей жене приказывает, – разозлился я. – Жди, когда буду готов, тогда и поедем.
– Но стольник... – начал гонец.
– Плевал я на этого стольника, так можешь ему это и передать, – стараясь не срывать зло на подневольном человеке, сказал я и, не слушая возражений, пошел одеваться.
Прасковья еще не вставала, не стесняясь, лежала нагой поверх перины, прельщая женскими формами и матовой белизной кожи. Я ее поцеловал, стараясь попусту не распаляться, и сказал, что меня вызывают к царю.
– Ты надолго? – не понимая странности такого приглашения, спросила она.
– Не знаю, но боюсь, у нас начинаются неприятности. Ты, на всякий случай, поезжай к подьячему, но осторожно, чтобы никто тебя не выследил.
– Как это не выследил? – не поняла девушка. – И зачем мне уезжать из своего дома?
Объясняться мне было некогда, пришлось говорить кратко:
– Кто-то из наших врагов узнал, что мы сюда вернулись, и за домом, наверное, следят. Когда я отсюда уеду, ты станешь беззащитной, и тебя смогут похитить. Потому пробирайся к подьячему тихонько, чтобы тебя никто не увидел. И лучше надень чужое платье. Это тебе понятно?
– Но почему?.. – начала она.
– Потому! Делай, как я говорю, и никому не говори, куда идешь. Тебя уже один раз предали и продали, тебе этого мало?
– Но... – опять начала Прасковья, но я не стал слушать, поцеловал ее на прощание и быстро вышел из светелки. Как бы я теперь не относился к царю, просто так нарываться на ссору было бы верхом глупости.
Гонец нервно ходил по горнице, и только увидев меня, успокоился.
– Зря ты ослушался стольника, – с укором сказал он, когда мы вышли из терема и шли к коновязи, – стольник Нечаев такой человек, что никого не прощает. Тотчас донесет государю.
– Ничего страшного, с Дмитрием Иоанновичем мы как-нибудь договоримся, у нас с ним неплохие отношения.
– Кабы только царь все решал, – неопределенно сказал гонец.
Лошадь, которую за мной прислали, была явно не из государевой конюшни. На таком одре не то, что окольничему, не пристало ездить последнему царскому слуге.
– Это стольник приказал послать за мной эту клячу? – спросил я гонца.
Он смущенно кивнул.
Мне все больше не нравился экстренный вызов во дворец, и я подумал, что правильно сделал, что не поехал в чем был, а надел шлем и кольчугу и взял все свое походное вооружение. Уже эта антикварная лошадь красноречиво говорила о том, что я или подвергся опале, или меня намеренно хотят унизить. На Лжедмитрия я не грешил. При всех своих недостатках он никак не походил на интригана или мелкого подлеца. Такое поведение скорее пристало не царям, а царедворцам.
Гонец умоляюще на меня посмотрел, не без основания полагая, что я опять заартачусь и откажусь ехать на худой лошади. Однако мне, по большому счету, это было по барабану. Играть в чужие игры я не собирался. Для меня масштаб личности не определяется количеством лошадиных сил, находящихся под его задницей.
– Ладно, поехали, – сказал я гонцу, садясь в потертое седло.
Росинант, почувствовав на себе седока, без поводьев тронулся в обратный путь. Мы выехали за ворота. Я осмотрелся. Улица была пуста, только в самом ее конце виднелась крестьянская подвода.
Мы повернули налево и поехали в сторону центра. С одной стороны дороги, как я уже рассказывал в свое время, тянулся высокий глухой забор «нашего» имения, по другую ее сторону располагалось несколько небогатых подворий с невысокими покосившимися оградами. Скорее всего, там жили небогатые мещане.
Не успели мы проехать и ста метров, как из бокового переулка на нашу улицу выехало несколько всадников. Будь здесь место более оживленное, я, скорее всего, просто не обратил бы на них внимания, но теперь всякое лыко оказывалось в строку. Мало того, что я отметил вооруженных встречных, я еще повернулся назад, проверить пути к отступлению. Увы, и на другом конце улицы появилось еще трое верховых.
– Посмотри, не знаешь, кто это такие? – спросил я гонца.
Он огляделся и сразу же понял обстановку:
– Кажется это за тобой, – прямо ответил он. – Поверь, я тут не при чем.
– Верю, – ответил я, прикидывая, каким образом избежать встречи. – Езжай вперед, они тебя не должны тронуть.
Ближних всадников было четверо, что при любом раскладе, слишком много для меня одного. К тому же подо мной была плохая лошадь, и на узкой улице отсутствовало место для маневра. Впрочем, последнее обстоятельство оказывалось неудобным не столько мне, сколько возможным противникам.
– Я с тобой, – подумав, решил гонец. – Мне приказали тебя доставить, я и должен доставить.
– Смотри, – предупредил я, – тому, кто послал этих людей, такое может не понравиться!
– Не люблю, когда из меня делают дурака, – сердито ответил гонец. – Я царский гонец, а не коробейник!
Между тем мы быстро сближались с встречной кавалькадой. Ехали они двумя парами, друг за другом, как позволяла узкая дорога. Теперь, раз нас стало двое, это было не так опасно. Если столкновение произойдет, то «второй эшелон» не сможет сразу вмешаться в разборку. Всадники, по виду, посадке в седлах и строю напоминали казаков, одетых в цивильное, московское платье.
Когда мы сблизились, первые двое остановили лошадей, преградив нам дорогу. Пришлось и мне натянуть поводья. Мы молча стояли друг против друга. В авангарде оказались двое возрастных, лет по тридцати от роду, человека с решительными, даже можно сказать самоуверенными лицами. Я ждал, что будет дальше, левой рукой придерживал поводья, а правую расслабленно опустил вдоль тела.
Для того, чтобы начать драку, теоретически нужен повод. В более поздние времена такое уже не требовалось, но пока еще существовали какие-то ослабленные принципы рыцарства, и просто так люди друг на друга бросались редко.
– Вы это чего? – наконец прервал молчание усатый герой с широкими ноздрями и щербатым ртом.
Я не ответил, ждал, что он еще скажет. Долго тянуть с боем был нельзя, сзади к нам приближались еще трое, но пока они были далеко, время для разговора еще оставалось. Всегда лучше дело решить миром.
– Вы чего здесь разъездились? – более конкретно спросил щербатый и положил руку на сабельный эфес.
– Вам-то что за дело? – вместо меня сказал гонец. – Я царский посланник, и если вы не хотите себе беды, уступите нам дорогу!
Такое заявление почему-то рассмешило щербатого с товарищем, они переглянулись и демонстративно расхохотались. Вторая пара, напротив, смотрела мрачно, и радоваться не спешила.
– Тебя, дурака, не спрашивают, пускай вот тот ответит! – приказал весельчак.
Гонца такое обращение так возмутило, что он схватился за саблю:
– Да ты знаешь, с кем говоришь?! – воскликнул он.
– Знает, – негромко остановил его я. Арьергардная троица была от нас уже метрах в ста пятидесяти, и дольше тянуть было нельзя. – Уйдите с дороги, – приказал я встречным, обнажая клинок, – иначе здесь же и ляжете.
– Заговорил! – обрадовался щербатый. – А я-то думал, ты немой!
– Я тебя предупредил, – сказал я, по привычке трогая пятками лошадиные бока. Коняга не поняла приказа и не сдвинулась с места.
Зато мои намеренья понял щербатый, он выхватил саблю и закричал товарищам:
– Руби их, ребята!
Тотчас зазвенела сталь. Второй конник встал в стременах и попытался сверху ударить гонца, но тот легко отбился и, в свою очередь, полоснул его сбоку по корпусу. Дальше я их бой не видел, сосредоточился на щербатом. Этот герой вознамерился ни много, ни мало, одним ударом снести мне голову. Будь подо мной донец, я бы поиграл с ним в кавалеристов, но на кляче, не понимающей команд, было не до шуток, потому пришлось решить вопрос быстро и кардинально. Я не отклонился назад от его сабли, а напротив, ушел вперед и, свесившись с седла, буквально из-под брюха лошади воткнул ему клинок в бедро, ниже края кольчуги. Такая рана, в прямом смысле, была не смертельна, но на пару месяцев обещала уложить забияку в постель.
Щербатый, вскрикнул, обложил меня матом и начал валится наземь. Однако удержался в седле и отъехал на безопасное расстояние. Гонец тоже успешно теснил своего противника, но там пока исход стычки был неясен. Оба бойца полосовали друг друга саблями, но достал клинком противника пока только гонец. Зато второй эшелон разом бросился на меня, так же, как командир, собираясь действовать не умением, а силой и нахрапом. Тотчас на узкой полоске дороги «смешались в кучу кони, люди».
Мне с первого же выпада удалось легко ранить в плечо одного из нападавших, но дальше дело застопорилось. Мой одр испугался звона клинков, криков и заплясал на месте, мешая правильно вести бой. Однако и противники пока ничего не могли сделать, рубили, как придется, ожидая помощи с тыла. А она уже была в двух шагах. Всадники мчались во весь опор, видимо, рассчитывая опрокинуть нас с гонцом вместе с конями.
Положение складывалось патовое. Вдвоем против шестерых нам было не устоять и минуты. Предвидя столкновение, я, чтобы не оказаться на земле, да еще и придавленным своим «скакуном», в последнее мгновение выпрыгнул из седла и прижался спиной к забору. Троица налетела на нашу группу, и мой конь упал, преграждая им дорогу. Гонец остался в седле, но теперь на него наседали уже втроем и сразу же ранили.
Я бросился вперед, ударил оного из всадников, как и щербатого, в бедро, после чего отскочил на прежнее место. Однако это было пока семечками, теперь нам предстоял настоящий бой, уже не на живот, а на смерть. Смотреть по сторонам было некогда, я стоял наизготовку, рассчитывая только на защиту и контратаки, но тут краем глаза увидел, что к нашим противникам на подмогу скачет еще несколько человек. Это был явный перебор, нам с гонцом вполне хватило бы и наличных.
Раненый гонец оказался прижатым вместе с лошадью к забору, неловко, боком отмахивался от двоих нападавших, а остальные собрались разделаться со мной. Я ждал последнюю в своей жизни атаку, но противники почему-то медлили. Воспользовавшись заминкой, я мельком посмотрел, кто еще собирается свалиться на нашу голову. Те уже приблизились настолько, что стали видны их разгоряченные лица.
Увы, нашим соперникам явно не везло, помощь была близка, но неизвестно кому. Впереди небольшой кавалькады скакал мой вчерашний знакомец, поляк с вислыми, шляхетскими усами. Он был без своей роскошной шапки, которую подарил Фоме. Паны придержали поводья только в последний момент, чтобы не врезаться в запрудивших узкую улицу верховых. Теперь тут собралось столько всадников, что понять, что происходит, было нереально.
– Что за шум, а драки нет? – весело крикнул по-русски, с сильным польским акцентом мой знакомый.
– Есть драка, пан Витек, – громко сказал я, вспомнив, что так называл поляка Фома.
– Ба, это мой добрий товарзиш! – радостно закричал тот, – Кто обижает мой хороший друх?!
Поляки были пьяны, веселы и жаждали развлечений. Однако нашим противникам было не до них.
– Езжайте своей дорогой! – закричал щербатый. Даже раненый, он оставил за собой командование, только что отъехал немного по дороге и сидел, съежившись в седле, ладонью зажимая рану. – Вам нет до нас никакого дела!
– Как так нет? – удивился Витек. – Не дело, когда сразу столько панов воюет против двух людин!
– Езжайте отсюда, пока вам самим не намяли бока! – опять приказал щербатый, явно недооценивая польский гонор. Теперь-то шляхетских панов отсюда можно было увезти только вперед ногами.
– Это кто ты такой, быдло, пся крев, мне указать куда ехать?! – возмутился богато одетый человек с алым шарфом, повязанным на руке поверх отдраенной до блеска брони.
Я видел его вчера в компании пана Витека, но он был так пьян, что только молча таращился в одну точку и не разговаривал.
– Уезжайте, этих людей мы задерживаем по приказу русского царя! – опять закричал щербатый, явно теряя терпение.
– Врешь! – закричал мой напарник. – Я царский гонец, а вы разбойники с большой дороги!
Однако, похоже, полякам было все равно, что и кому приказал русский царь. Их возмутил высокомерный тон и грубость щербатого. Общее мнение высказал Витек:
– Если паны сейчас, разом не сложат бронь, то мы будем иметь честь панов атаковать!
Такое уже не могли стерпеть русские:
– Да пошел ты туда-то и туда-то, – закричал кто-то из переодетых казаков. – Да видели мы, вас ляхов, там-то и там-то!
Это уже было прямое оскорбление, и поляки без команды выхватили свои кривые сабли. Наши противники этого не ожидали, замешкались с превентивным нападением, и теперь обе группы готовились к сече. Готовился к ней и я. Мне уже надоело воевать в пехоте, нужно было срочно менять род войск. Как только на меня перестали смотреть, я подобрался к парню, сидящему на неплохом жеребце, и, ухватив его за подошву сапога, выкинул из седла. Тот закричал от неожиданности, не успел вытащить ноги из стремян и грохнулся головой о землю. Его жеребец рванул в сторону, но я удержал его за уздечку. Конь начал выделывать по дороге крути, пытаясь вырваться то ли у меня, то ли отделаться от бывшего седока, висевшего вниз головой с ногами, запутавшимися в стременах.
Этот неожиданный поворот боя так насмешил пьяную шляхецкую компанию, что едва не привел к несчастью. Русские без предупреждения бросились рубить нежданных заступников. Однако паны ляхи торсе не первый раз держали в руках оружие, они легко отбили первую атаку и показали, что европейские рыцари нисколько не хуже наших витязей, а в фехтовании так даже их превосходят.
Кровавая сеча длилась всего несколько минут, и объединенные силы одержали в ней полную безоговорочную победу. Ускакать удалось только раненному щербатому, и то потому, что за ним никто не погнался, Остальные убитыми и раненными валялись на дороге. У нас тоже были потери. Был ранен гонец, и сильно досталось двоим полякам.
Из нападавших на нас неизвестных четверо были убиты и двое ранены. На шум и крики прибежали жители соседнего подворья. С их помощью всех раненых отнесли в ближнюю избу. Дальше за дело пришлось взяться мне и развернуть там полевой лазарет.
Времени на все это ушло столько, что заштопанный и перевязанный гонец даже перестал упоминать о визите в Кремль.
Когда все было кончено, раненые поляки уехали к себе, а русских мы оставили на попечение хозяев избы. Гонца я отвез в усадьбу Прасковьи. Две раны на руках и плече были у него относительно легкие, а вот проникающее ранение в грудь меня беспокоило. Однако гонец держался молодцом, ни на что не жаловался, стонал в крайних случаях и даже отказался от подводы, поехал верхом.
Теперь в купеческом имении меня встретили как близкого знакомого хозяйки, так что никаких проблем с размещением героического гонца и уходом за ним не возникло. Как всегда бывает в экстремальных ситуациях, сердобольные русские люди проявили максимум доброты и внимания. Гонца уложили в чистой светлице, приставили к нему сразу двух сиделок и, казалось, готовы были сделать что угодно, лишь бы облегчить ему страдания.
Уже собираясь уходить, я спросил, где Прасковья. Мамушка Матрена таинственным голосом сообщила, что детонька ушла неведомо куда. Только тогда я вспомнил, что сам же и отправил ее к подьячему. По-хорошему, следовало убедиться, что с девушкой все в порядке, но цари не любят ждать, и я решил сначала наведаться в Кремль.
За всеми своими делами я совсем забыл, что номинально служу, и изредка показываться на глаза монарху мой, можно сказать, верноподданнический долг. Другое дело, что конкретных обязанностей у меня до сих пор не было, как и жалованья, так что, как говорится, не хочешь платить, нечего заказывать музыку.