- -
- 100%
- +
Он умолк. Лодочка причалила к лестнице, которая вела на пирс. Гильдмирт начал подниматься наверх, задумчивый, как привыкший к одиночеству человек. Мы молча последовали за ним.
Мы поднялись на пирс, по обе стороны которого возвышались впечатляющие сооружении – работа нашего хозяина. Они отражали универсальность его вкусов, так как представляли всевозможные вариации архитектурных стилей: от храмов школы Аристоса с их устремленными вверх сводами и строгой грации эфезионских публичных зданий с неизменным трехколонным портиком до тяжеловесных святилищ из нагроможденных друг на друга монолитов на джаркеладский манер. Целая энциклопедия традиций предстала перед нами, пока мы шагали по молу, и все же, несмотря на резкие различия, постройки так удачно сочетались друг с другом, что вся эта пестрая архитектурная мешанина даже радовала глаз. Мостовые, по которым мы шли, богатством и разнообразием не уступали домам. То и дело, бросив взгляд вниз, мы замечали у себя под ногами узорчатые плитки или роскошные мозаики такой дивной красоты, что глаза у нас начинали разбегаться и мы невольно замедляли шаг. Из немногословных комментариев Гильдмирта нам стало ясно, что в большинстве зданий хранятся произведения искусства, образчики разных форм жизни или книги и что их создатель до сих пор регулярно посещает их.
Да и вид у домов был какой угодно, но только не заброшенный: все они были в очень хорошем состоянии. Однако, приглядевшись повнимательней, я заметил, что все постройки до единой отмечены общим признаком упадка или, может быть, вандализма. В изгибах и завитках украшавших фасады бордюров, резьбы, лепных карнизов и узорчатых барельефов все еще сохранялись обрывки золотой фольги, которая во время оно, должно быть, покрывала их целиком. Поймав на себе пристальный взгляд Гильдмирта, я понял, что мое любопытство не укрылось от его внимания.
Вид у него был такой, что мне сразу расхотелось задавать вопросы, и так, сохраняя молчание, мы дошли наконец до оружейной. Суровое величие этого сооружения давно обратило на себя мое внимание – я принял его за святилище или мавзолей. Тем более приятно удивило меня его внутреннее убранство: все стены не разделенного перегородками помещения от пола до потолка были покрыты полками и крючками, на которых висели, лежали и стояли доспехи и вооружение самого разнообразного вида и предназначения. На потолке также не было ни единого дюйма свободного пространства: он весь был увешан лодками. Суденышки всех мыслимых и немыслимых форм и очертаний висели на цепях, которые при помощи подвижных колесиков крепились к утопленным в потолок балкам, сходившимся под острым углом к огромной полукруглой двери в той стене оружейной, что глядела прямо на море.
Пока мы глазели по сторонам, Гильдмирт нашел покрытые металлическими пластинами кожаные штаны, кольчужную рубаху и натянул все это на себя.
– Вооружайтесь, джентльмены, – покончив с одеванием, обратился он к нам, явно передразнивая дружелюбную манеру какого-нибудь компанейского трактирного слуги. – Как видите, у нас имеется все, что пожелаете, и с избытком. Экипируйтесь соответственно вашим вкусам. Кольчуги и латы вы найдете здесь и вон там, на тех крюках, рядом с копьями и гарпунами. Тут клинки разных видов, там шлемы, наголенники и прочее в том же духе, вот здесь дубинки, булавы, топоры – в общем, сами видите. Что до меня, то мне сегодня приглянулась вон та кираса.
Последнюю фразу он произнес с особенным выражением, и я, перебирая копья железного дерева, невольно проследил глазами за его движениями, когда он пошел к крючьям, на которых висели доспехи. Выбранная им кираса из ярко отшлифованной стали, покрытой золотой филигранью, была настоящим чудом оружейного искусства. Держа ее в руках, он подошел к полке с ножами, выбрал длинный тонкий кинжал с заостренным концом и начал отковыривать филигрань с грудной пластины.
Мы смотрели на него во все глаза, понимая, что именно этого он и хочет. Зажав в пальцах несколько золотых волокон, он сильно дернул и сорвал всю филигрань одним махом. Затем уронил кирасу на пол и, не сводя с нас глаз цвета свежей раны, принялся скатывать золотую паутину в клубок величиной с яблоко. Этот моток он поднес ко рту, не переставая смотреть на нас.
– Прошу прощения, но я как раз собирался перекусить, когда вы появились. Занятия зоологией всегда вызывают у меня жуткий голод. – С этими словами он широко раскрыл рот и погрузил свои мощные нечеловеческие зубы прямо в сердцевину золотого клубка.
Жадно кроша податливую массу стальными челюстями, кусок за куском он отправлял ее себе в желудок. Все это время мы наблюдали за ним, а он наблюдал за нами. Голодный блеск в его глазах соперничал с выражением глубокого отчаяния.
Покончив с едой, он некоторое время стоял перед нами, точно говоря: «Вот он я, и вот в чем заключается постыдная природа моего пленения». Мы хотели что-нибудь сказать, но не могли найти слов. Чуть заметно улыбнувшись, Пират кивнул, словно наше молчание его вполне удовлетворяло.
– Но я хочу, чтобы вы поняли, друзья мои… – как ни в чем не бывало продолжал он, точно наш разговор не прерывался ни на минуту, – я сам решил испортить собственную работу. Здешние моря предлагают богатейший выбор для удовлетворения аппетитов, подобных моему, но гордость требует, чтобы я уродовал дело рук своих. Всю эту красоту я создал в пору своего могущества, однако поводов для хвастовства более не существует. Позолоченные стены хороши для триумфаторов, а не для узников. Ну да ладно, продолжим. Берите все, что вам по нраву, но мне придется попросить вас захватить по шлему со сплошным забралом и пару тяжелых гарпунов. Кто-нибудь из вас умеет прилично обращаться с копьем?
Барнар, пряча усмешку, провел по губам ладонью. Я вынужден был заверить Гильдмирта, что работу гарпунщика, если до таковой дойдет дело во время нашей миссии, смело можно доверить мне.
– Тогда выбери два, какие тебе понравятся, – сказал он, – и если вы уже взяли все, что хотели, то можно отправляться в путь. Нам осталось лишь спустить на воду лодку да заглянуть ко мне за некоторыми необходимыми вещами.
В центре комнаты, посреди залежей оружия, которого хватило бы на целый легион, возвышалась платформа. Гильдмирт взобрался на нее и принялся поворачивать какие-то рукоятки. Колесики, через которые были переброшены удерживавшие лодки цепи, заскользили по желобам в потолке, и под музыку грохочущих цепей и скрежещущих лебедок подвешенная в воздухе армада качала свою причудливую кадриль.
В то время как Барнар раздумывал над боевыми топорами – его любимый вид оружия, – я перебирал гарпуны, пока не отобрал два, которые показались мне наиболее подходящими. Потом я решил примерить один из тех шлемов, что приказал нам надеть Гильдмирт. С виду он напоминал старинный шлем из Аристоса, забрало которого – бронзовая маска с узкими прорезями для глаз и вытянутой, как волчья пасть, нижней частью – полностью закрывало лицо. Как только я застегнул пряжку под подбородком, мои легкие окаменели. Невозможно было ни вдохнуть, ни выдохнуть. В панике я начал было расцарапывать застежку, как вдруг понял, что больше не нуждаюсь в воздухе, и, подождав несколько мгновений, убедился, что в голове у меня не мутится. Я спокойно снял шлем и крикнул Барнару:
– Клянусь Трещиной, Бык! Эти шлемы – они избавляют человека от необходимости дышать! Жизнь становится все легче и легче: есть не надо, пить не надо, спать не надо, а теперь еще и дышать не надо. Но почему-то уверенности мне это не прибавляет. Скорее наоборот, я все чаще и чаще начинаю сомневаться, а живу ли я вообще.
– Что до меня, – откликнулся мой спутник ворчливо, – то я хочу только одного: как можно скорее унести свою задницу из этого грязного, кишащего всякой дрянью подвала мироздания и никогда больше его не видеть. Судя по тому, насколько неотступно преследует меня эта мысль, я еще не умер. Утешение, конечно, не самое большое, но уж какое есть.
Пират расхохотался. Смех его невыносимо было слышать: это был какой-то дикий лай, эхом рассыпавшийся по оружейной, причем в каждом его отзвуке чудился вопль боли.
– Ах, как ты прав, дорогой мой Чилит. Всякий, кто оказывается здесь, постепенно теряет себя, начинает иначе думать и чувствовать, но до тех пор, пока потребность вырваться отсюда не покидает его, он жив и жива толика его прежнего «я». – Возможно, Гильдмирту показалось, что в его замечании прозвучало слишком много жалости к самому себе, потому что он тут же фыркнул, сплюнул на платформу и начал ожесточенно работать рычагами. Потом небрежно бросил: – Прошу садиться, джентльмены!
Мы приняли приглашение, хотя и не без колебаний: над платформой как раз проплывало вытянутое, словно веретено, боевое каноэ, сделанное из натянутой на ребристый костяк чешуйчатой шкуры. Носовой частью лодки служил мощный череп, длинные клыкастые челюсти которого с остервенением разрывали воздух; колючий хвост из высохших позвонков ходил из стороны в сторону, неутомимый, как метроном.
Но пока мы, достигли платформы, подозрительного вида каноэ благополучно ее миновало и остановилось сразу за ней, а Гильдмирт уже причаливал следующее суденышко. Трудно было поверить, что этот ничем не примечательный изящный одномачтовый шлюп с грациозно изогнутым аутригером на левом борту имеет отношение к причудливой флотилии Пирата. Мы шагнули в лодку. Голая палуба, настеленная двумя футами ниже планшира, да несколько скамей для гребцов – вот и все ее убранство. Ни каюты, ни парусов, ни даже руля не было и в помине. Гильдмирт передвинул несколько рычагов, отчего все лодки, преграждавшие нам путь к выходу, немедленно убрались на боковые пути, а потом взялся за вращающуюся рукоять. Как только он повернул ее немного, огромная стальная дверь, к которой стремились все потолочные балки, запела, и створки ее поползли в стороны, расстилая перед нами толстое синее покрывало, под которым гнездились кошмарные видения Гильдмиртовой подводной конюшни. Наконец Пират тоже прыгнул на палубу и знаком приказал нам занять места, предназначенные для гребцов, а сам сел на корму и положил руку на кольцо стальной чеки, которая скрепляла цепи нашей металлической люльки.
– Видишь вон ту проволоку, что свисает с потолка чуть правее носа? – обратился он ко мне. – Дотянись до нее и дерни как следует. Скажи, а тот парнишка, которого вы ищете, хотел раздобыть Эликсир Сазмазма?
Моя рука застыла на полпути к проволоке.
– Так ты его знаешь?
Гильдмирт рассмеялся и жестом напомнил мне о деле. Я потянул, шарнир, на котором мы висели, высвободился, и наша лодка начала опускаться.
– Просто повидал немало таких, как он, вот и все, – ответил на мой вопрос Гильдмирт. – Почти все, кого притаскивают сюда боншады, сами вызывают этих тварей в надежде заполучить Эликсир.
Чем ниже мы опускались, тем громче лязгала и грохотала провисающая цепь. Наконец наша лодка скользнула в дверной проем и оказалась на специальной укосине, которая, постепенно сближаясь с поверхностью излучины, тянулась примерно на шестьдесят футов над водой. Гильдмирт выдернул болт, на котором все это время покоилась его ладонь, только когда мы почти достигли самого конца стрелы. Обвивавшие корпус лодки цепи со звоном распались, и мы свободно скользнули в яркие, манящие, смертельно опасные воды.
XI
Чтобы добраться до особняка, нам пришлось поработать веслами.
– Наш парус, – объяснял Гильдмирт, – и есть одна из тех вещей, за которой мы должны заехать. Вы, конечно, не станете обижаться, что я не помогаю вам грести, когда поймете, на какую жертву я пошел ради вас.
– Всегда рады помочь, – буркнул я. – Ну так что же? Продолжай, пожалуйста. Что ты можешь сказать про Уимфорта?
– А кто такой Уимфорт?
– Мальчишка, которого мы ищем.
– Ах вот оно что. Да практически ничего, я знаю только, почему он здесь оказался. Видите ли, в «Карманный справочник чародея» Бальдера Ксолота вкралась ошибка. Именно она за сто двенадцать лет с момента первой публикации книги погубила множество людей, которые ничему не желают учиться, но покупают заклятия возами. Дело в том, что волхвам-недоучкам прекрасно известна репутация Ксолота как самого грамотного и надежного среди всех авторов, добывающих свой хлеб популяризацией слова Силы. Но, увы, он всего лишь смертный, и ничто человеческое ему не чуждо. Транскрибируя древнеархаический текст о Сазмазме, он сделал ошибку в прочтении слова «парн-штадха». Это один из редких вариантов более обычного «шт-парндха», слова столь близкого к верхнеархаическому «хешат па-харнда», что не надо знать древнеархаический, чтобы догадаться о его значении – «никто». Но Ксолот решил, что это ошибка переписчика, и перевел его как «парнштада», то есть «боншада». Подумать только, какой урожай горя и несчастий породило столь крохотное зернышко! Всего одно предложение. «И никто, – гласит оно, – не имеет власти извлечь его оттуда» – имеется в виду эликсир, – «где он находится ныне, и принести в мир солнечного света». Еще немного, джентльмены, и можно сушить весла.
Мы повиновались. Лодка, увлекаемая инерцией собственного движения, пересекла террасу и скользнула в затопленный дверной проем.
До сих пор мы могли лишь догадываться, какие страдания причиняет Гильдмирту пребывание в неволе. Но только увидев, в каких руинах он обитает, мы поняли, насколько сильно он пал духом. С первого взгляда ясно было, что зал, в котором мы оказались, в прошлом служил одновременно демонстрационной комнатой, где были выставлены достижения хозяина, и кабинетом, где он обдумывал новые проекты. В настоящее время он являлся продолжением лагуны, его грандиозные своды эхом откликались на неумолчный шепот волн, море захватило и подчинило себе все, что в нем было. Даже развешанные по стенам картины, несмотря на то что их украшенные резьбой рамы лишь слегка касались воды, давно превратились в настоящие колонии водорослей и ракушек. Цветной мох, точно проказа, пятнал изображенные на них фигуры; струпья ракушек покрывали их, водоросли уродовали лица. Все до единого полотна были посвящены ключевым событиям жизни Гильдмирта в подземном мире, нарисованным, надо отметить, с большим искусством. Именно его лицо – покрытое коростой, заросшее зеленой бородой или безобразно раздутое, как у утопленника, – смотрело на нас со всех сторон.
Однако большую часть убранства зала скрыла вода. Свет огромных фосфоресцирующих пузырей, свисающих с потолка, просачивался сквозь нее до самого пола, над которым мы скользили, не прилагая ни малейших усилий. Но, судя по тому, что открывалось нашим глазам, раньше, до того как море завладело домом, пешеходу все время приходилось лавировать между разнообразными предметами. Повсюду были установлены платформы и возвышения разной высоты. Некоторые из них служили подставками для целых таксидермических композиций, которые изображали демонов разных пород в их естественной среде обитания, создавая представление о том, чем они питаются, как сражаются, строят гнезда и тому подобное. Один особенно крупный помост был целиком заставлен моделями зданий. Многие из сооружений этого мини-мегаполиса, детища честолюбивых мечтаний Гильдмирта, мы узнали – они стояли на пирсе, исполненные в натуральную величину, – но большинству так и суждено было остаться микроскопической копией самих себя.
Но самая крупная платформа, расположенная почти в середине зала, свидетельствовала о еще более амбициозном проекте хозяина дома, нежели даже строительство города на берегу подземного моря. Всю ее целиком занимала вырезанная из камня карта поражавшей причудливым разнообразием местности: горы здесь соседствовали с глубокими провалами, конусы вулканов вздымались над иссеченными оврагами долинами. Огромная карта раскинулась как раз между нами и стоявшим в конце зала столом, крышка которого поднималась над поверхностью воды. Именно к нему, управляя вместо руля веслом, и направлял наш кораблик Гильдмирт. Мы невольно содрогнулись, проплывая над удивительным пейзажем, ибо быстро поняли, что именно он изображает: на противоположном его краю красовалась многократно уменьшенная, но во всем остальном практически неотличимая от оригинала копия особняка-пирамиды и пирса с его разномастными постройками. В том, что безукоризненно выполненная модель целиком ушла под воду, нам почудилось сознательное вмешательство злого начала, и даже в плеске игравших над нею волн мы уловили ноту мрачного торжества.
– Это модель морского дна? – спросил Барнар. Гильдмирт развернул лодку, и она ткнулась кормой в крышку стола.
– Да, точнее, его небольшого участка. Сейчас я налью вам вина, а потом покажу, откуда мы начнем свои поиски.
Крышка стола, на которую мы высадились, с легкостью могла бы не только принять человек сто, но еще и разместить их с относительным комфортом. Вода до нее не доходила, так как особняк кренился в сторону двери, и потому в дальнем от входа конце зала, большую часть которого занимал громадный камин, было совсем мелко. Если какая шальная волна и докатывалась до него, то у нее едва хватало сил перехлестнуть через каминную решетку. Горек был Пирату подземный плен, но некого было ему винить, кроме себя самого; и потому, точно в наказание за былую самонадеянность, он отказался от прежней роскоши и, подперев ножки стола кирпичами, чтобы выровнять его поверхность, разбил на ней что-то вроде лагеря, окружив себя лишь самыми необходимыми вещами. Все его имущество составляли кровать, шкаф наподобие буфета, письменный стол со стулом, чертежная доска, подставка для письменных принадлежностей да несколько книжных полок.
Много недель подряд во рту у нас не было ничего, кроме собственной слюны. Поэтому первый глоток вина из фляжки, предложенной Гильдмиртом, вызвал у нас что-то вроде болевого шока. Вино потоком лавы обожгло мои пересохшие рот и глотку. Но уже второй глоток принес чистое, беспримесное наслаждение. Все, на что только ни падал мой взор, сияло новым светом, точно вино промыло мои опаленные ужасом глаза. Уставившись на первый попавшийся предмет, я, как дурак, вякнул:
– Какие чудесные инструменты! И ты на всех играешь? Вся стена слева от камина была увешана музыкальными инструментами; их покрытые лаком деревянные корпуса, серебряные струны и бронзовые клавиши вдруг обрели в моих обновленных вином глазах очарование поистине магическое. Однако Пират бросил на эту коллекцию взгляд несколько странный, если не сказать иронический.
– Только на некоторых. Не все из них мои. Но допивайте же, друзья, не стесняйтесь, а я налью вам еще по одной, – уж я-то знаю, до чего приятен вкус вина после долгого воздержания. А пока вы наслаждаетесь напитком, я покажу вам место, куда мы направимся. Его хорошо видно с края стола. Ниффт, позволь на минутку гарпун.
Он подвел нас к береговой линии своего острова.
– Это не слишком далеко отсюда, – сказал он, погружая жало гарпуна в воду примерно на расстоянии половины длины всей карты от затонувшей копии особняка.
Мы с Барнаром, приканчивая вторую флягу вина, еще раз подивились точности исполнения крохотного пейзажа. Мы ощущали себя титанами, которые благодаря магии вот-вот уменьшатся в размерах и получат доступ в раскинувшееся перед ними карликовое королевство, где смогут вволю нарезвиться, перескакивая через горные хребты и переплывая варварской красоты заливы. Тем временем наконечник из полированной стали приблизился к группе вершин, высотой намного превосходящих окружающие, и завис над ними.
– Вершины вот этих четырех почти отвесных скал, – заговорил Гильдмирт, – возвышаются над водой. Там они образуют острова, у которых мы и бросим якорь. А вот полукруглое углубление вокруг основания четырехзубой горы. Единственное, чего не в силах передать моя карта, это его глубина. Называется это место Большая Черная Щель, и, по сути, измерить ее нельзя, ибо она ведет во вторичный подземный мир. Вдоль всего ее периметра постоянно наблюдается повышенная активность демонов. А вот здесь, поблизости, крупнейший ареал обитания боншад. Фактически, большего скопления этих существ мне нигде не доводилось видеть.
Мы осушили вторую фляжку. Обманчивый блеск и очарование, сообщенные вином всему нашему предприятию, настолько усилились, что мне даже показалось, будто я слышу далекие нежные звуки музыки.
– А где мы возьмем свет для поисков? – спросил практичный Барнар. Звуки не ослабевали, хотя по-прежнему оставались ненавязчивыми и мягкими. Их сила соответствовала масштабам того крошечного королевства, от которого я все еще не мог отвести глаз.
– Возле Щели света хоть отбавляй. Почти все участки морского дна, за редким исключением, испускают собственный фосфоресцирующий свет, наподобие гнилушек, но там… – впрочем, увидите сами. Собираться пора.
Гильдмирт вернул мне гарпун и отвернулся с необычайной резкостью, которая наверняка бы привлекла мое внимание, если бы еще раньше этого не сделала музыка – одно серебристое арпеджио, которое долетело откуда-то из внутренних комнат особняка, прорвавшись сквозь приглушенные жалобы волн, бесконечно колотившихся лохматыми головами о стены здания внутри и снаружи.
Гильдмирт спрыгнул со стола и зашлепал по мелководью к стене по другую сторону камина, напротив той, где красовались музыкальные инструменты. Из всякой всячины, покрывавшей укрепленные на ней полки, он выбрал что-то похожее на туго свернутую рыбачью сеть и перебросил ее на стол.
– Гильдмирт! – окликнул я его. – Ты слышишь музыку? Струны?
Пират повернулся к стене лицом и снял с нее чудовищных размеров меч, не менее девяти футов от рукоятки до острия. Его он тоже положил на стол, делая вид, что не слышал моего вопроса.
Теперь музыка звучала куда более отчетливо, ее мелодия пронзала бессвязное бормотание океана. Лютня… нет, гиамадка. Я даже начал различать отдельные аккорды, которые гроздьями повисали на ее жалобно звучащих струнах, набухая под ловкими пальцами музыканта. Мелодия усложнялась, с кажущейся бесцельностью забредая из одной тональности в другую, но ни на мгновение не теряя основной темы, пронзительно-печальной и страстной одновременно. Что это была за музыка! Каждый аккорд повергая меня в такое безмерное удивление, точно я внезапно обнаружил в собственной руке или ноге, которая уже давно не давала о себе знать, гноящуюся рану с торчащим из нее ржавым кинжалом. С неведомой доселе ясностью я вдруг осознал, что именно полное отсутствие музыки придавало особенную остроту непереносимому уродству подземного мира и что это мучило меня и терзало, как кровоточащая язва, хотя недостаток свободного времени до сих пор не позволял мне этого заметить.
Теперь мне стало понятно, что Гильдмирт тоже слышит музыку, но сознательно игнорирует и ее, и нас. Мы наблюдали за ним, изо всех сил стараясь сохранить бесстрастное выражение на лицах, чтобы он, чего доброго, не подумал, будто мы лезем не в свое дело. Тем временем Пират в третий раз подошел к стене и снял с нее лодочку, похожую на блюдце, такую крохотную, что в ней мог уместиться всего один человек, да и то стоя. Один ее край едва заметно расширялся в некое подобие кормы, противоположный конец столь же деликатно сужался, намекая на присутствие носа. В обоих бортах, ровно напротив друг друга, виднелись два совершенно одинаковых круглых отверстия. Приглядевшись повнимательнее, мы опознали в них глазницы, а в самой лодчонке определили верхушку чьего-то довольно крупного черепа, аккуратно отпиленную и обработанную. Опустив ее на воду, Гильдмирт распрямился и сделал руками такое движение, точно разгонял цыплят. Ялик, повинуясь его команде, бесшумно скользнул вокруг стола и ткнулся нашему шлюпу в корму.
Музыка звучала теперь очень отчетливо, и определить, откуда она исходит, не составляло труда: серебристый ручеек звуков вливался в зал через дверь по левую руку от стола. Гильдмирт, глядя мимо нас, снова ступил на свой остров. Он подобрал сверток, переброшенный туда ранее, шагнул к лодке и развернул его. Это и в самом деле оказалась сеть, которую он начал крепить к мачте. И тут сквозь распахнутую дверь в зал, точно крохотный, переполненный музыкой колик, вплыла шамадка: деревянный полированный корпус уверенно резал мелкую волну, серебряные струны звенели, как туго натянутые снасти.
Сначала нам показалось, что весь инструмент – и корпус, и гриф – опутан какими-то странными гирляндами, наподобие клочьев побуревших водорослей, которые море, прежде чем выбросить на берег, долго трепало по волнам. Но мы сразу же поняли свою ошибку: нелепые украшения только казались безжизненными, на самом же деле в них была сила и гибкость, и именно их неутомимые ласки исторгали из шамадки прозрачные созвучия. В этот момент вступил голос, чистое пронзительное сопрано, от которого одновременно сладко и холодно становилось на душе, точно от детского пения в церкви:
Кто из людей сравниться можетБогатством с другом сердца моего?Мысль беспокойная его не гложет,Узнают вдруг, где клад лежит его?Ведь груды злата себя сами множат,Насилия не опасаясь ничьего!Пират продолжал крепить сеть к рее, его пальцы двигались споро, но глаза следили за их движениями словно издалека. Тем временем под непрекращающееся пение шамадка описала вокруг стола плавную дугу и причалила, наполняя воздух полифоническими трелями, к чему ее понуждали две обвившиеся вокруг нее змеи, которые, несмотря на производимое ими впечатление полной обескровленности, были крепкими и мускулистыми. Следом за инструментом по воде тащилось, то раздуваясь, то опадая на волнах, некое подобие шелковистой бахромы.