- -
- 100%
- +
– И не дотянешься, пока не посвятишь себя целиком делу. Ты должен сделать огромное душевное усилие. Ты должен возвыситься над собой – тогда ты станешь намного сильнее. Это называется – преодолеть самого себя, превзойти себя сегодняшнего, чтобы завтра ты стал немножечко другим. Это трудно – привести себя в особое состояние, но это возможно. Помнишь Рериха?.. «Через огонь мы все должны пройти, иначе и не будет возвращенья. Желать Огня, просить, чтоб он сжёг всё низменное, грязное, чужое, – таков закон Дороги возвращенья».
– Но как это сделать? – немедленно взмолился я.
– А ты подумай, – участливо сказала Гизела. – Ты не спеши, а хорошо подумай. Ты ещё молод. У тебя ещё есть время подумать. Тебе не поздно начать всё сначала. Только не ленись – от лени быстро дряхлеет душа, быстрее, чем тело. А одряхлеешь – пропадёшь.
– Да, конечно, – охотно киваю я. – Я всё заново передумаю. Я всё обдумаю, как ты мне советуешь.
– Только не отступайся от своей мечты, – внушительно заворковала она, – Конечно, бывают обманчивые мечты. Но это уже беда человека, а не вина. Человек не может не мечтать о том, о чём он мечтать хочет… Не отступайся от своей мечты. Ты можешь трудиться в поте лица и оставить что-то доброе людям – это в высшей степени разумно и благородно. Но вместе с тем ты должен что-то сделать и для своей мечты. Будет чертовски обидно, будет страшно, если ты ничего не сделаешь для своей мечты… Это просто трагедия – ничего не сделать для своей мечты… Тот, кто осуществляет свои мечты, живёт дважды: сначала короткий миг, затем – вечно.
– Гизела! – я подался навстречу ей.
– Я ухожу, мне пора, – она посмотрела на меня с нежностью.
– Зачем же ты уходишь в сторону пропасти – ты разобьёшься! – протянул я к ней руки.
– Не бойся за меня, – сказала она с грустью.– Иди и ты со мной. Проводи меня в море…
– Да как же, со скалы да прямо в море?! – меня охватил ужас.
– Не бойся, – зашептала она. – Иди за мной. Это так просто… Иди…
Скрестив на груди свои красивые, словно высеченные из камня, руки, она застыла в позе архаического создания, напоминая нефритовую статую, и медленно удалялась от моей скалы.
– Ги-зе-ла-а-а-а! – отчаянно закричал я, издав звук не громче слабого шёпота.
– Иди… иди, – звала она, уходя в море, соединяясь с ним, растворяясь в нём, превращаясь в сплошную зелёно-голубую прозрачность.
Северные лилии
Едва Сергей переступил порог родного дома, как услышал:
– Мог бы и не являться.
Растерявшись, он так и остался стоять в дверях, переступая с ноги на ногу, покачиваясь. Красные, мутные глаза его сделали усилие глядеть трезво, но из этого ничего не вышло.
– Сегодня опять стояла в очереди, а Мишутку пришлось оставить одного. Папе ведь совсем некогда, – раздраженно добавила она.
Сказано это было женой так, что надо было немедленно пожалеть её, искупить вину хотя бы тем, чтобы посочувствовать ей. Но муж молчал, и она повторила:
– Два часа толклась возле прилавка.
– Машенька, – нежно вымолвил тогда Сергей, подойдя к ней, чтобы поцеловать.
– Отстань! – бросила она сердито и пошла на кухню. Он виновато поплёлся вслед. Не в состоянии держать равновесие, он то и дело глухо ударялся о коридорные стены, на кухне он перехватил из её рук большую зелёную кастрюлю и благополучно поставил её на плитку.
– Пусть разогревается. Правда, Машенька? – ободряюще произнёс муж, надеясь как-то ослабить напряжённую обстановку.
Но Маша небрежно, боком, отстранила его от кухонного стола. Включила плитку. Спираль ярко вспыхнула и погасла. Маша хотела соединить спираль, но не выключила плитку, ее сильно дёрнуло по руке.
– Д-дай сделаю, – обрадовался Сергей такому случаю.
– Отстань! – раздражённо крикнула она.
Когда он лежал на диване, ему пришли на ум гениальные, по его мнению, мысли насчёт того, как надо было вести себя, чтобы Маша не обиделась. Вообще, после того, как наломаешь дров, в голову всегда приходит тысяча других, более выгодных вариантов.
Раньше она не была такой. Теперь что ни скажи – всё её бесит. Ополчилась на его друзей. Правда, от друзей тоже можно устать. В последнее время что ни вечер – сборы. Шум, смех, анекдоты, дымище.
Он стал вспоминать, когда они последний раз оставались вечером наедине, и не мог вспомнить. Не мог также вспомнить, когда они нормально смотрели кино. Всё весёленькой гурьбой. Частенько после кино снова все прибегают к ним, чтобы продолжить по махонькой. Маша никогда не пилила его. Терпеть не может ворчание. Она только всё время старалась дать ему какое-нибудь задание, подбирала всякие интересные занятия, хотела увлечь его чем-нибудь. Он и соглашался охотно. Он для неё на все готов. Но стоило появиться ребятам, как всё сразу отменялось. Странно – она старалась занять интересным делом его. А ведь раньше он отлично справлялся с этим по отношению к ней. Она признавалась ему, что она немножко лентяйка и слабая, и чтобы он ни в коем случае не давал ей киснуть.
Терпение хорошо, если не вечно. Как-то она сказала ему:
– Скажи, ты действительно не можешь не пить? Или у тебя не хватает воли отвязаться от этих… Зачем я тогда надеюсь? Неужели всё время так и будет? Он так наглеет твой этот… Козлов. А ты ничего не хочешь видеть.
С какой же стати он выпил сегодня? Дай только вспомнить. А! Суббота! После бани. Этот чёртов Козлов. Собачий нюх у него, психолог проклятый. За версту поймет твоё настроение и так ловко подвернётся, что не отвяжешься. Не успел выйти из бани, кричит: «С лёгким паром, старина!». Хоть беги назад в парилку. Побежит следом, паршивец.
Устала она. Расстроилась, видно, на работе. Там, в садике, тоже надо иметь нервы. Конечно, устала. Если б что случилось, Маша пришла бы к нему на работу и сказала бы, что ей плохо, или какая-то неприятность, или просто соскучилась и хочет, чтобы он поцеловал её как-нибудь незаметно от его коллег. Это было давно, когда она вот так приходила к нему в свободную минутку, специально за поцелуем.
Лето куда-то убежало. Так и не сходили с ней в лес. Она знает здешний лес только по письмам, в которых он звал её на Север. Пройтись бы с ней вдоль реки Сеймчанки. Она послушала бы, как шумит быстрая вода.
Сергей представил себе, как они, взявшись за руки, идут, шагают по улице. Сто лет не шли так запросто по улице. Люди смотрят, а они идут, идут.
Вот перед ними – жёлтая полоса леса. Солнце, собираясь уйти за сопки, ещё больше золотит лес. Среди высоких горящих лиственниц изредка попадаются низенькие, совсем молоденькие, салатного цвета, с острыми макушками. Кудрявое деревцо, похожее на иву, с ног до головы усыпано круглыми прозрачными цветами-шариками. Удивительно, как сохранились эти шарики, ведь давно ушло бабье лето? Наверное, соседки-лиственницы защитили от шального ветра. Если стать к деревцу так, чтобы за ним светилось солнце, эти бархатистые пушистые шарики, прозрачные, как одуванчики, загораются бисером. И тогда не хватает слов. Это северная лилия.
Маша стала против солнца и, щурясь, смотрит на лилию. Кажется, прозрачные шарики зазвенели на деревце и звон этот разносится по всему лесу.
Сергей зовёт её вперед.
– Идем! Это только начало. Я покажу тебе такое, что ты… Она обхватила его. Они, обнявшись, бегут, смешно спотыкаясь. Перебираются через ручей по бревну, кем-то приспособленному для таких переходов. Выбежав из леса, они остановились, поражённые. Перед ними неохватной панорамой сияют вдали разноцветные сопки: голубые, сиреневые, сизые, желтые, лиловые. А немного выше и дальше белоснежные. Там уже снег!
Вот уже ночь. Светлая ночь. Они сидят на теплых камушках у самой кромки берега. Сеймчанка шумит и о чём-то напевает бесконечную свою бурную песню.
– Помнишь… Иртыш? – спросила она. – Правда, Сеймчанка чем-то похожа на Иртыш?
– Правда, правда, – говорит он, прижимаясь щекой к её щеке.
Он коснулся губами её щеки. Она повернулась к нему и… вместе с камушками вдруг поехала вниз, к обрывистому краю берега… в быструю речку. Он почему-то не кинулся спасать её, а сильно, по-страшному закричал, и тут понял, что сидит на диване…
Сергей вскочил и, чуть не плача, побежал на кухню. Маша сидела у окна и читала журнал «Юность». На обложке журнала двое – бронзовая девушка и бронзовый парень – сидят возле большого камня и смотрят в море.
– Машенька! – тревожно позвал Сергей. – Пойдём погуляем.
Синие её глазищи, вокруг которых образовались глубокие впадины, насторожились из-под жёлтой копны волос. Вся напряглась. В глазах её были и испуг, и сострадание, и еще что-то такое, что Сергей никак не мог прочесть.
– Теперь уже мы никуда не пойдём, Сережа. Никуда больше не пойдём, – с нарастающей отчаянностью сказала она.
– Нет! Машенька! Мы посмотрим наши лилии. Пушистые, прозрачные лилии. Машенька! Такие прозрачные лилии, – все повторял он.
Маша, пересилив себя, молча ушла в комнату. Молча накинула на себя пальто и направилась к двери.
– Лилии! – закричал он в отчаянии. – Машенька!
Но близкая, родная Машенька, больно кусая губы, рванула дверь и выбежала.
Дверь осталась открытой настежь. И это виделось ему страшной пропастью, в которую ушло самое близкое, не взяв его с собой.
Ночь темнела за окнами. Он, трезвея все больше, смотрел на яркие звёзды и всё ждал: вот войдёт она, сядет у постели и шёпотом скажет:
– Ну, пойдём, посмотрим твои лилии.
Снятся форели
Самые тягостные для меня минуты – это в пятницу вечером. И ужин невкусный, и кино по телевизору неинтересное.
Жена, конечно, всё прекрасно замечает. Только не подаёт вида.
– Ешь суп, пока не остыл, и не выкаблучивайся, – приказывает она. – Знаю, куда клонишь. Ничего у тебя сегодня не выйдет. Завтра, как миленький, будешь сидеть дома. Сыта я уже твоей рыбалкой. С меня хватит.
– А я и не прошусь, – говорю, хотя сердце от обиды кровью обливается.
– И правильно делаешь, тебе не на что рассчитывать.
– Аннушка!..
– Хватит! Москва слезам не верит, – жёстко заключает она.
Послушно ем. Молчу. Едва сдерживаю слёзы. И жаловаться некому.
Потом лежу на диване, читаю журнальные статьи под рубрикой « Для дома, для семьи», которые жена специально для меня откладывает к пятнице. Аннушка между тем у соседки.
Страдания мои усиливаются по мере того, как за окнами наступает ночная заполярная белизна: завтра наверняка будет хороший клёв. Надо бы крючки приготовить. Серёжа где-то на улице носится. В комнате тихо. Злорадно тикает будильник.
Незаметно задремал. И сразу же вижу, как наяву, сиреневые сопки вокруг, молочно-белую речку, сияющую вдали, словно расплавленный металл. Красотища – сердце готово выпрыгнуть! Плетёмся с другом в сторону Серебрянки. Ноги сами идут, словно птицы, парим над салатно-зелёным низовьем. Потом, добравшись до места, ставим палатку. Берем закидушки, удочки и отправляемся к речке.
Вот уже сидим на бережочке. Солнце красной улыбкой сияет над сопками. Клюёт форелька – успевай смотреть в оба. Кругом такая тишина, такая благодать! И какая-то чудесная музыка, тихая, плавная, голубая, тонко звенящая небесная мелодия. А форели одна за другой подплывают и весело клюют блесенку… Тут я и проснулся.
Подбегаю к столу, вытаскиваю свою шкатулку с крючками и блеснами – сверкают, как ожерелье! В дело бы их завтра. А ребята пойдут обязательно…
Хлопнула дверь. В быстром темпе приближаются-шлепают тапочки. Второпях сунул шкатулку под подушку, да на грех одна блесна упала на пол.
– Подними ногу! – скомандовала жена.
– Зачем?
– Кому говорят!
Поднял правую ногу. Она посмотрела на меня очень нехорошо. Поднял левую – увидела на ковре блесенку.
– Ах, так! – обрушилась она. – Ну, милый мой, теперь-то ты вовсе никуда не пойдёшь.
– Ну, Аннушка!..
Ночью ворочаюсь. Как глаза закрою – форели плавают и сочувственно помахивают хвостиками. Не понять ей этого, не понять.
Аннушка тоже чего-то ворочается. Наконец слышу:
– Будить тебя утром, что ли?
– Аннушка! – завопил я.
– Лежи, помалкивай! – и наигранно сердито добавляет: – Возьмёшь, что на столе приготовила.
– Да я тебе, знаешь, какой букет цветов принесу! – в запале обещаю я, и друг вспоминаю, что цветов-то в тундре сейчас и нет: купальница и колокольчики отцвели, а иван-чай и ромашки ещё не поспели, только злой цветок – лютик…
– Знаю. Спи.
Вот так всегда. Истреплет все нервы, доведёт до стрессового состояния, потом отпустит. Душа у неё отзывчивая – не выносит моих страданий. Но, как видите, вся моя рыбацкая судьба зависит от Аннушки.
А клёв завтра будет хороший – по небу вижу.
Уроки Кармен
Как только мощная толпа людей втиснула меня в вагон электрички, сразу последовало предупреждение:
– Осторожно! Двери закрываются! Электропоезд, следующий по маршруту Москва – Калуга, отправляется. Счастливого пути!
Какой уж там счастливый путь. Битый час толкался на перроне Киевского вокзала, чтобы, наконец, уехать. В субботу утром, да в разгар осенней дачной страды, можно ли рассчитывать на нормальную езду в московской электричке?
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.