Чесма (Собрание сочинений)

Екатерина тем временем торопила Чернышева:

– Кого ставит коллегия над флотом, в южные моря идущим?

– Спиридова хочу, флагмана кронштадтского, – вздыхал граф Иван, – но сомневается он, будет ли власть ему в руки дадена.

При упоминании имени Спиридова Екатерина поморщилась. Неприязнь императрицы к своенравному адмиралу началась давно, еще с флотских маневров 1763 года. Тогда, глядя на неудачное маневрирование Кронштадтской эскадры, Екатерина заявила во всеуслышание:

– У нас в излишке кораблей и народа, но нет ни флота, ни моряков!

Услышав слова такие, стоявший рядом контр-адмирал Спиридов ответил Екатерине дерзко, не убоясь гнева:

– Дело, ваше величество, не в кораблях и моряках, кои честно, и не щадя живота, своему Отечеству любимому служат, а в тех, кто о флоте заботу иметь должен!

И сейчас, выслушав графа Ивана Чернышева, императрица ответила раздраженно:

– Полноту власти обещаю твердо! Графу Алексею дела земные, Спиридову твоему морские. Каждому стихия своя!

А на следующий день Екатерина лично приняла будущего флагмана Первой Средиземноморской эскадры. В разговоре с ним была любезна и предупредительна. Обещала исполнить все, что Спиридов ни пожелает. Уговаривала ласково:

– Зная верность вашу и усердие, к Отечеству любовь, хотела бы я поручить вам главную команду над отправляемой к грекам эскадрой!

Прощаясь, возложила на адмирала злаченый образ воителя Иоанна на ленте голубой Андреевской. Сказала, улыбаясь ласково:

– Даю сей сильный талисман. Он залогом побед ваших будет! Экспедицию ж по всегдашней к вам договоренности препоручаю под ваше ведение.

Все, беседа окончена. Арапы в белых чалмах, распахивая двери, скалили ослепительные зубы.

– Давай в коллегию! – выйдя из дворца, бросил Спиридов кучеру. Приехавши туда, Ивану Чернышеву он заявил так:

– Уж коли государыня слово дала, то, будучи в полной самостоятельности, я все, что надобно, исполню!

– Слава те, Господи! – перекрестился облегченно Чернышев. – Поздравляю с назначением на сей пост высокий, Григорий Андреевич! Отмолчался вице-адмирал и тотчас отбыл к себе в Кронштадт.

В тот же день Екатерина II писала в Ливорию Алексею Орлову: «Будучи совершенно надежны в вашей к нам верности, в способности вашей и в горячем искании быть Отечеству полезным сыном и гражданином, охотно соизволяем мы по собственному вашему желанию поручить и вверить вам приготовление, распоряжение и руководство сего подвига».

Одновременно отписала она и ордер о производстве доверчивого Спиридова в полные адмиралы. Пусть до поры до времени пребывает в счастливом не ведении и тешится малым. Окончательно задабривая Спиридова, определила Екатерина ему четыре тысячи на подъем и семьсот столовых, больше, чем кому-либо в прежние времена.

20 марта 1769 года Екатерина II подписала указ: «Мы поручили нашему вице-адмиралу Спиридову некоторую экспедицию, чего ради адмиралтейская коллегия имеет к споспешествованию оной чинить ему по его требованиям возможные вспоможения».

Императрица торопилась. Воображение ее подстегивали послания «тайного главнокомандующего» из Италии: «Эскадра наша от восьми до десяти военных кораблей и на которые несколько войск наших посажено будет, если достигнет до наших мест, чем скорее, тем лучше.

Екатерина II Алексеевна

Слыша о неисправности морской турецкой силы, о слабости их с сей стороны, надежно донести могу, что оная… более страшна им быть может, нежели все сухопутное войско».

Было адмиралу Спиридову в ту пору шестьдесят, и злые болезни уже одолевали его подорванное долгой службой здоровье.

Сам адмирал происходил из рода древнего. Деды и прадеды его издавле воеводствовали в подмосковных городках, пока не вырвался в лихое петровское время на балтийские берега сын димитровского воеводы Андрюшка Спиридов. Сам связавший жизнь с морем, он и сыновьям своим, Василию и Григорию, указал стезю морскую.

Старший, Василий, быстро дослужившись до лейтенантского чина, нелепо погиб в самом конце войны со шведами.

Десятилетним волонтером ступил на корабельную палубу и младший, Григорий. Довелось ему поплавать по морям Балтийскому и Каспийскому, даже на Волгу-матушку судьба заносила. В войну с турками был в адъютантах при командующем Донской флотилией адмирале Бредале. Учил его старый моряк мыслить толково, решений смелых не бояться. Обучая, говаривал смышленому адъютанту слова петровские, что в уставе морском на века:

– Порядки писаны, а времен и случаев нет!

Затем были моря и походы иные. Прошел адмирал по всем ступеням службы морской: штурмовал крепости и рубил вековые леса, преподавал науки и водил эскадры. Все было на долгом веку адмиральском!

Григорий Григорьевич Спиридов

Учителей он имел именитых: Апраксина, Бредаля да Мишукова. Друзей верных: Семена Мордвинова, Харитона Лаптева да Нагаева Алексея.

Но так уж распорядилась судьба, что все проделанное им ранее стало лишь подготовкой к великому делу, которое предстояло совершить теперь. Отныне имя его прочно и навсегда входило в историю – имя первого флагмана России, на долю которого выпала честь вести эскадру к далеким берегам южных морей.

Перво-наперво отобрал Спиридов в состав Средиземноморской эскадры следующие корабли: «Святой Евстафий Плакида», «Святой Иануарий», «Северный орел», «Три Иерарха»[7], «Три Святителя»*, «Святослав» и «Европа».

Фрегатом определил «Надежду Благополучия», уже побывавшую в средиземноморских водах. Бомбардирским кораблем решил адмирал брать «Гром»*. Он хоть и был поменьше своего собрата «Страшного», но зато исправнее и крепче его.

Капитанов адмирал подбирал себе сам. Брал самых достойных и в деле морском искусных. Такие фамилии, как Круз, Клокачев, Барш и Хметевский, говорили сами за себя.

Флаг-капитаном по совету Мордвинова назначил капитана 1-го ранга Федора Плещеева, удачно сходившего несколько лет назад на фрегате «Надежда Благополучия» в Средиземное море. В свое время Плещеев командовал фрегатом, на котором проходили практику сыновья Мордвинова. Капитан дал им блестящую аттестацию, и оба они вне очереди были произведены в мичманы. Спиридов рекомендованным флаг-капитаном остался доволен. Плещеев являлся не только опытным и образованным капитаном, знавшим дюжину европейских языков, но и одним из лучших гидрографов русского флота. Помимо всего прочего, во время плавания на «Надежде Благополучия» под началом Плещеева было совершено важное открытие. Дело в том, что на фрегате был послан в Средиземное море знаток древностей Г. Оссюр, чтобы смотреть развалины древней Греции. На острове Святая Мавра, осматривая остатки Аполлонова храма, он нашел каменную плиту. Когда матросы плиту подняли, под ней нашли сверток плотной бумаги, а в нем рукопись поэмы Сафо «Фаонида». Так с помощью русских моряков была возвращена человечеству поэма великой античной поэтессы. Когда капитанский вопрос был уже утрясен и утвержден на коллегии, прибывший из Петербурга в Кронштадт Чернышев неожиданно потребовал, чтобы, помимо уже назначенного в экспедицию шотландца Грейга, был определен в капитаны и англичанин Роксбург. Таково было желание императрицы. Узнав о приказе, Спиридов ругался страшно. Иностранцев он не любил,

Корабль «Святой Евстафий Плакида» был назван в честь одного из святых, день памяти которого приходился на 20 сентября и совпадал с днем рождения сына Екатерины II Павла. Но делать было нечего, и адмирал скрепя сердце подписал гербовую бумагу о назначении Роксбурга капитаном «Трех Святителей» вместо недавно определенного туда Степана Хметевского.

Корабль «Три Святителя» («Трех Святителей») правильно и полно именовался «Трех Святителей: Петра. Алексея и Иова» и был назван так Екатериной II в честь трех московских митрополитов. Бомбардирский корабль «Гром» имел следующие размерения: длина – 95 футов, ширина – 27 футов, осадка – 11 футов. На вооружении состояло: 3 мортиры, 10 пушек; по некоторым источникам, количество пушек составляло 12.

Незаслуженно обиженному каперангу сказал:

– Помню, ценю и люблю! Приплывешь ко мне со Второй эскадрой – отдам «Святителей», приплывешь с Третьей – все одно они твои!

Все дни Спиридов пропадал на снаряжавшихся кораблях, а ночами вместе с Алексеем Сенявиным просиживал за чертежами, изобретая для Азовской флотилии особые суда. На сон, еду и семью времени не было!

Несмотря на грозный приказ Екатерины «Всего давать в экспедицию щедро!», каждый гвоздь, каждый фунт солонины вырывался со скандалом, с боем.

– Воистину: у нас легче украсть, чем получить положенное, – мрачно шутили моряки.

Без задержки выдавали одни чугунные балясины…

Целыми днями обивали пороги бесчисленных портовых контор бравые капитаны. Сыпались в кошельки складских толстосумов звонкие офицерские червонцы…

Спиридов издергался, стал вспыльчив и криклив. Что не мог взять законно, вышибал горлом. Но все равно дело двигалось медленно. Кончилась весна, а корабли еще не имели ни команд, ни пушек, ни припасов. Только метались из конца в конец взмыленные курьеры и торопили, торопили, торопили…

По совету флаг-капитана Плещеева уходящие корабли обшивали просмоленным войлоком, набивая поверх него дюймовые доски, чтоб от древоточцев предохраниться. Процедура кропотливая! Вначале команды освобождали от грузов трюмы, наглухо законопачивали все люки, затем корабли килевали, очищая попеременно борта и днища от ракушек, и только затем обшивали корпуса. Работая, не покладая рук, к весне все корабли Первой эскадры привели в надлежащий порядок.

Хватало забот и с провизией: на такой большой срок ее еще никогда не заготовляли. Особенно много набирали морских сухарей тройной закалки, которыми доверху засыпали брот-каморы, да любимой русскими моряками архангельской трески. От цинги грузили мешки с еловой хвоей. Не хватало матросов, и корабли комплектовали солдатами и рекрутами. Капитаны ругались до хрипоты, наотрез отказываясь от такого пополнения, но, не видя иного выхода, брали, ругались – и брали вновь. Не имелось навигационного инструмента и лекарств…

Не хватало многого, но ждать более было нельзя, время поджимало.

– Торопь такая, что некогда и чихнуть, – мрачно шутили матросы, таская на взмокших спинах съестные и питейные припасы.

Из штатов Кронштадтского порта Спиридов вытребовал мастеровых из цехов: корабельного, ластового, мачтового, блокового, котельного, литейного, компасного, малярного и печного. Позабирал адмирал с верфей плотников и конопатчиков, парусников и прядильщиков, кузнецов и пильщиков, хлебников и даже мясосольных учеников. Выгреб все под метелку.

Уступив просьбе Спиридова, Екатерина II пожаловала офицеров и всех корабельных служителей с уходящих кораблей четырехмесячным жалованьем «не в зачет». Особенно радовались выдаваемым деньгам женатые матросы: их матроски с ребятишками не будут нищенствовать хотя бы первое время.

Каждое утро, еще затемно, адмирал проводил скорые консилии с капитанами кораблей и знатными корабельными мастерами, давая им задания на день.

– Из кораблей всех боюсь я более за «Северный Орел», уж больно он не крепок в сравнении с остальными, – делился он своими сомнениями с корабелами.

– До берегов аглицких корабль сей доплывет. За то головы свои кладем смело. Но уж в Англии «Орел» чинить будет надобно, – отвечали ему старшие из мастеров, Селянинов и Афанасьев.

– А каково будут безопасны от пожаров возможных крюйт-каморы корабельные? Не будем ли гореть на виду всей Европы, как наши «Паша» с «Сашей»[8]?

– Каморы обобьем добротно листом свинцовым, а дерево пропитаем составами негорючими, так что будьте покойны, Григорий Андреевич! – успокоили его седые мастера.

Политическая обстановка, однако, оставалась сложной. Неспокойно было в Швеции. Профранцузски настроенный наследный принц Густав (будущий король Густав III), поощряемый своим воспитателем бароном Шеффером, готовился нанести удар по «Северному аккорду» и выступить в январе 1769 года на сейме с речью о реванше итогов Северной войны.

Густав III

Екатерина II с Никитой Паниным были встревожены выходкой шведского принца не на шутку. Ситуация молниеносно обострялась, возникала реальная угроза новой войны. Из-за необходимости усиления Балтийского флота затрещал весь «греческий проект» Орловых.

Воспользовавшись обстановкой, принялся Никита Панин отговаривать Екатерину от Архипелагской экспедиции:

– От сей затеи, государыня, одни неприятности да склоки по всей Европе. Вот и швед уже зашевелился, пересмотра трактата Абосского требует, нынче корабли спиридовские нам и здесь сгодятся!

Но Екатерина, проявив выдержку, от проекта и на этот раз не отступила.

– Флот к берегам греческим, Никита Иванович, посылать будем, а против замыслов шведских выставим свою эскадру Резервную, – заявила она президенту Иностранной коллегии. – Вам же предстоит купить с потрохами сейм шведский. Денег не жалеть: сколько запросят – столько давайте, кровь денег дороже!

Русский посол в Стокгольме граф Иван Андреевич Остерман затребовал у Панина на подкуп двести тысяч рублей, затем еще и еще. Узнав о «финансовой диверсии» Екатерины II, французский министр иностранных дел Шуазель сделал ответный ход и одарил, со своей стороны, золотом «французскую партию» сейма. Но и Панин не отступал. Русское золото щедро текло в карманы не только сторонников России, но и ее противников. Результат не замедлил сказаться.

Сейм проголосовал против предложений принца Густава. Шведская Конституция 1720 года оставалась в силе, и Россия смогла наконец-то вздохнуть спокойно.

Иван Андреевич Остерман

В русском правительстве упрямо продолжал борьбу против экспедиции одинокий Никита Панин. И если в борьбе со шведскими реваншистами он действовал под жестким контролем Екатерины, то когда представлялся случай чем-либо помешать «орловской затее», а императрицы не было рядом, тут уж президент Иностранной коллегии своего не упускал. Его ненависть порой доходила до смешного. Так, просматривая черновик высочайшего рескрипта Спиридову и вычитав там фразу «рассудили воспользоваться случаем к освобождению греков», граф Панин немедля перечеркнул слово «освобождению» и, брызгая чернилами, со скрипом размашисто начертал сверху: «облегчению жребия». Свое неприятие экспедиции он распространил и на Спиридова, ставшего для него конкретным виновником всей этой затеи…

В эти дни английский посол Каткарт получил секретную депешу от министра иностранных дел Рочфорда, которая в пути была, впрочем, уже тщательно перлюстрирована агентами Екатерины. Лорд Рочфорд писал: «Несмотря на то что король заявил полнейшую и искреннюю готовность оказать всю желаемую императрицею помощь морской экспедиции, которой она так интересуется, тем не менее его величество желал бы, чтобы было обращено большее внимание на препятствия, могущие встретиться при исполнении этой мысли».

Сообщения с театра военных действий за июнь 1769 года:

9 июня. Двухсоттысячная турецкая армия во главе с великим визирем перешла Дунай и двинулась к Бендерам, имея целью вторжение в Новороссию.

24 июня. Генерал Голицын вновь начал переправу через Днестр к Хотину, чтобы привлечь к себе турецкую армию.

27 июня. Значительный отряд неприятеля, шедший из Ясс к Хотину на подкрепление, атаковал наш авангард. Перестрелка продолжалась до самой ночи, и турки вынуждены были отступить за Прут. В тот же день при местечке Надворном отряд капитана Тотовича разбил наголову сильный отряд польских конфедератов под предводительством Твардовского, положив на месте 45 человек. Сам Твардовский был взят в плен.

30 июня. Турки выступили из Хотина силою до 30 тысяч человек, которые выстроились к бою, показывая вид решительного нападения. Тогда армия наша тоже построилась в боевой порядок, намереваясь опрокинуть противника. Но едва сделано было несколько пушечных выстрелов и брошено две-три бомбы, как все неприятельские войска поспешно отступили в Хотин.

Из Восточной тайной экспедиции:

Июнь 1769 года. К острову Умнак, где зимовал Креницын, прибыл гукор «Святой Павел». Покидая место зимовки, Креницын велел поставить на берегу деревянный крест. Под крестом в скважине оставил памятную записку. Суда двинулись в Нижне-Камчатск. В течение трех последующих дней были описаны все острова группы Креницына. Отделясь от галиота «Святая Екатерина», капитан-лейтенант Левашов на гукоре искал южнее острова Умнака землю, но не нашел. Описал четырехсопочные острова, лежащие между Умнаком и Амухтой. Затем «Святой Павел» прошел проливом между островами Амухта и Амля в Берингово море и после тяжелого двадцатидневного плавания достиг острова Медный. Исследования продолжались…

Обойдя еще до подъема флага эскадру на катере, капитан 1 – го ранга Плещеев велел грести к «Трем Святителям». Там с портовых баркасов перегружали груды овчинных шуб. Разгневался флаг-капитан, такое увидевши:

– Чей это приказ – овчины нагружать?

С квартердека словоохотливо пояснили:

– А Роксбурга, капитана нашенского!

Скривился Федор Плещеев.

– От шуб сих токмо дух вонючий да вошь расползается. Кидайте обратно в баркас!

От «Святителей» велел он квартирмейстеру править катер к арсеналам, куда сегодня должны были доставить вытребованные для эскадры единороги. Ставить эти новейшие орудия на корабли долго не решались, опасаясь, как бы сноп огня из коротких стволов не вызвал пожара. Однако Спиридов на единорогах настоял, и их наконец-то привезли. Подле орудий нашел Плещеев и самого адмирала. Спиридов наставлял цейхмейстера Ивана Ганнибала:

– Однорогов дадено нам самая малость, посему ставить будем на гон-дек по паре картаульных, на опер-дек по паре полукартаульных, а на полудеках станем крепить трехфунтовые фальконеты.

Широкоскулый, смуглый Ганнибал лишь кивал согласно.

Иван Абрамович Ганнибал

Завидев Плещеева, пригласил его Спиридов в портовую конторку ознакомиться со скопившимися бумагами. Там же велел он флаг-капитану заготовить ордер на то, чтобы такелаж корабельный для большей прочности немедля начинали обливать тиром – смолой древесной, с салом перемешанной.

В дверь заглянул адмиральский адъютант Кумани.

– Ваше превосходительство, к вам офицеры на прием просятся!

– Давай! – Спиридов оторвал голову от бумаг.

Скрипнула входная дверь, и перед адмиралом вытянулись два бравых офицера в зеленых, с белым подбоем корабельных кафтанах.

– Слушаю вас! – Спиридов глядел устало.

– Офицер корабля «Святая Екатерина» капитан-лейтенант Извеков! – доложился старший из вошедших.

Рыжие космы его упрямо торчали из-под короткого мастерового парика.

– Не надворного ли советника Степана Извекова сынок будешь? – спросил адмирал.

– Точно так, ваше превосходительство.

– Мы с батюшкой твоим еще с Донской экспедиции знались, отчаянный был капитан, Царство ему Небесное! – Спиридов перевел взгляд на второго из явившихся.

– Офицер того же корабля мичман Ильин! – представился тот.

Мичман был худ, курнос и застенчив.

– Ну-с, с чем же вы пожаловали ко мне? – поднялся из-за стола адмирал.

Он подошел к офицерам и, встав рядом, приободрил растерявшегося Ильина:

– Не робей, мичман, выкладывай смело!

– Ваше превосходительство! – густо покраснев, отвечал Ильин. – Мы горячо желаем быть в полезности Отечеству нашему в сей трудный для него час. Просим оказать нам великую честь, зачислив в экспедицию. – Он перевел дыхание. – Все!

Каперанг Плещеев, полистав записную книжку, покачал головой.

– Вакансий нет!

Спиридов немного помолчал.

– Хорошо. Ступайте! – Он махнул рукой, давая понять, что разговор окончен.

Офицеры, лихо развернувшись на каблуках, так что шпаги описали на отлете приличный полукруг, вышли, печатая шаг.

Глядя на них в окно, Спиридов почувствовал, как остро завидует этим молодым ребятам, у которых все еще впереди.

«Черт знает что, – подумал он. – Давно ли я сам вот так же напрашивался под ядра у Азова, и годов мне было не более, чем этим просителям, а вот теперь они хотят одного: чтобы им позволили умереть за Отечество!»

А Извеков с Ильиным еще долго бродили, сбивая ботфорты о брусчатку Кронштадта, силясь понять, что значили спиридовские слова.

Через сутки на линейном корабле «Святая Екатерина» огласили ордер, коим предписывалось капитан-лейтенанта Извекова определить капитаном уходящего в экспедицию пинка «Лапоминк». А мичмана Дмитрия Ильина – командиром мортирной батареи бомбардирского корабля «Гром».

В преддверии плавания в южные воды остро встал вопрос о предохранении кораблей от морских червей-древоточцев. По совету бывшего капитана фрегата «Надежда Благополучия» капитана 1 – го ранга Федора Плещеева, уже побывавшего на Средиземном море, было решено обшить корабельные корпуса дополнительным предохранительным слоем досок. Обшивка корпусов при всей ее необходимости еще больше задерживала подготовку кораблей. В марте 1769 года адмиралтейств-коллегия докладывала по этому поводу императрице: «Высочайше В.И.В. благоволение есть, чтоб показанный флот по первому всевысочайшему В.И.В. повелению немедля в море выступить мог, то за сим коллегия собою к вышеписанному предприятию приступить смелости не имеет, и всеподданейше испрашивает о сем всевысочайшего В.И.В. указа». Скрепя сердце Екатерина II наложила на прошение резолюцию: «Быть по сему, а обшивать, сколько успеют».

Фрегат пятого ранга XVII–XVIII века

Корабельному офицеру времени для сборов к новому месту службы надо немного, вещей нажитых – раз-два, и обчелся.

В тот же вечер Ильин вкупе с Извековым давали в близлежащей от порта фортине отходную. Скинув парики и отстегнув шпаги, пили бравые мореходы водку перцовую с вином красным, вспоминая прошлое, гадали о будущем. Моряков всегда связывает между собой нечто большее, чем просто служба. На корабле все на виду. Радости и горести каждого становятся здесь общим достоянием, вызывая то шутки, то осуждение, то сочувствие.

– Кто знает, друзья, соберемся ли еще вместе! – обвел глазами собравшихся Извеков. – Так разопьем же прощальную братину!

– Эх, края италийские да мальтийские, неблизкий путь до вас, а с басурманами биться и того не легче. Удачи вам! – пожелал покидающим «Екатерину» офицерам лейтенант Григорий Козлянинов[9]. На безымянном пальце лейтенанта золотой перстень. На перстне крест ордена Мальтийского – четыре наконечника стрел, остриями сомкнутые.

Корабельная молодежь искренне завидовала счастливчикам, более старшие просто радовались удаче товарищей. Гардемарин же Ваня Фомин чуть не плакал от отчаяния: как-никак он по выпуску из корпуса проделал уже три кампании, всегда старался во всем быть первым, мечтал о путешествиях, дальних плаваниях, открытиях, а тут такой конфуз! Самое обидное, что с эскадрой уходили его однокашники: Сашка Бордуков, Андрюшка Растопчин, Володька Ржевский. Вчера, проходя мимо по набережной, гордый своим назначением на «Трех Святителей», Андрюха Растопчин даже не поздоровался, отвернулся, будто и не заметил вовсе.

Когда счисление навигацкое в корпусе списывал, первый друг был, а теперь зазнался. А он до последнего дня, пока набирали команды на уходящие суда, надеялся, что кто-нибудь о нем вспомнит. Напрасно! Прощайте, дальние моря и загадочные греческие острова, жестокие сражения с турками и улыбки освобожденных наложниц! Вместо этого опять нудные практические плавания подле Красной Горки.

От духоты кабацкой и дум безрадостных распахнул Ваня зеленый корпусной мундирчик с лацканами белыми и, подперев рукой подбородок, глядел на всех горестно.

– Ничего, Ванюша! – угадав гардемаринские думы, подбодрил его Извеков. – Придет и твой черед!

Да, так оно и будет. Через год на линейном корабле «Всеволод» уйдет Ваня Фомин в Средиземное море. Будут бои жестокие и кровавые, плавания дальние и опасные. Через много лет воплотит он в жизнь мечты своей юности, приняв под команду Удинский порт, что на далеком Охотском море. Откроет новые берега и земли, отдав Великому океану пятнадцать лет службы. И на склоне лет, отставным адмиралом, будет вспоминать с теплой улыбкой тот далекий вечер и друзей, чьи имена давно уже стали легендой. А пока Ваня Фомин с печалью смотрел на своих товарищей, и слезы горькой мальчишеской обиды стояли в его глазах.