Четверть луны назад

Глава 1. Гвунны

Стоит открыть дверь, высунув за неё веснушчатую голову, как мир, набитый невидимыми для обычного глаза человека существами, обескураживает мой и без того мутный взгляд. Оттого я и не люблю вылазки наружу. Спущу жалюзи, закрою двери и тщетно попытаюсь стереть ластиком воображения «нечто» с улиц, с мелко насаженными острыми зубами в зияющей красной пасти.

Это моё проклятие. Я вижу их, а они – меня. Я боюсь их, а они – меня. Раньше, когда лицо моё было чисто от навязчивых мелких коричневатых брызг солнца, а губы и щёчки – пухлы, я думал, что этот мир видят таким все люди. Правда мне открывалась медленно – вопиюще жестоким образом, подобно тому, как снимают пластырь, вытягивая по волоску из кожи, или шатая иглу, вонзившуюся в вену, не удосужившись хотя бы придержать её пальцем.

Все дети любят гулять. Их выводят на свежий воздух в погоне за свежим румянцем – под возгласы слащаво сюсюкающей, но на самом деле ни на йоту не умиляющейся соседки. Вместе с несвежим лицом такой дамы, отталкивающей своей наскоро вбитой в щёки крупной пудрой, надо мной склонялся тёмный призрак в грязной копоти, словно размытый плаксивым дождём. Если этот мир наносит всем остальным людям один удар за другим монотонно и щадяще, то меня он прям с рождения хрястнул ударом хай-кик, который прошиб насквозь. Мне оставалось лишь одно при виде таких женщин – заплакать и отвернуться.

Мир мамы, полный чаяний и надежд на сына, стал рушиться, как только я начал говорить. В каждом человеке я видел это «нечто». Я их зову гвуннами. Они – вроде кучеров. Вроде лошадь идёт сама, но всегда в ту сторону, куда направляет её кучер. Почти так же у гвуннов с людьми. Почти. Есть исключения, хотя их и очень мало. Крайне мало. За всё время существования на земле лично я видел только одного человека, не управляемого гвунном. У всех гвуннов разный размер, в зависимости от возраста, и степень безобразия, в зависимости от предпочитаемых его человеком грехов.

Почему я назвал их именно так? Те гвунны, что подольше оставались возле меня со своим человеком, подметив, что я их вижу, (позже я измерил это время, когда они подмечают в моём взгляде неладное – ровно полторы минуты) распахивали круглые пустоцветные глаза и, открыв рот прямоугольными воротами с копьями бордово-синих зубов, произносили: «Гвунн, гвунн, гвунн…»

И если рядом оказывались другие прохожие, то все их гвунны, услышав жухлое бормотание собрата, начинали вторить ему в той же невыносимой манере.

Мне становилось неистово тоскливо, будто душу мою засасывает воронка чёрной дыры. Я ревел, призывая на помощь мать, и с остервенением прижимался к ней, зарывшись головой под её жакет или длинный платок. Постепенно мать подметила, что я успокаиваюсь лишь по мере отдаления от места Х, и в дальнейшем не пыталась меня обнимать, поднимать, успокаивать (всё это неоднократно заканчивалось провалом), а просто быстро уводила меня подальше. Мамин гвунн, к счастью, меня никогда не видел. То есть не замечал, что я его вижу. Не знаю почему. Он дико озирался, когда запевалы начинали свой невыносимый ор, в поисках объекта их внимания, но никого не находил.

Постепенно я научился притворяться, что не вижу их. Перестал подмечать их черты, вглядываться, выдавать глазами страх и тошноту от их вида, указывать пальцем на гвуннов гостей или прохожих. Потому что от таких действий мне попадало не только в виде рёва гвуннов, но и доставалось от родителей, которые мало-помалу начали подозревать во мне неладное. Тихо перешёптывались с бабушкой, звали знахарей, обливали святой водой.

Я был очень глуп, когда был маленьким, потому что говорил всё, что видел. Теперь-то я уж точно знаю: нельзя рассказывать обо всём, что видишь. Не всякий поймёт, да и не всякому это нужно, как оказывается.

– Его змеиный язык лезет тёте в ухо.

– Толстый, пропахший тухлым яйцом, ест с дядей его еду. Подставляет свой огромный рот перед ртом дяди, и сначала еда попадает в рот гвунна, а уже после, провонявшая его слюной, попадает в рот дяди. А дядя ничего не понимает. Всё ест и ест, не чувствуя сытости.

– Гвунн в дяденьку выпустил жёлтый дым, – это когда один из гостей увидел у сослуживца красивую жену. «Выскочка», – всадил гвунн ему в голову мысль. И тот решил не повышать по службе «счастливца».

Мои возгласы нагоняли на мать дикий страх, она не знала, куда себя деть от смущения. Отец выпроваживал меня в свою комнату, а после, глупо улыбаясь, оправдывался перед гостями:

– Насмотрелся мультиков-ужастиков.

– Да-да, – соглашались гости. – Портят детей с младенчества!

– А я вот запрещаю своим смотреть всякую мультяшку, – всегда вставляла моя тётя, костлявая, с выпуклым лбом.

Она чрезвычайно гордилась тем, что правильно воспитывает своих детей, а глядя на меня, молча качала головой. Ведь я был доказательством пагубного влияния всяких мультяшек. И сцена повторялась ещё не раз. Мать цепенела, отец валил всё на мультики, тётя вставляла напутственное слово, а её гвунн наполнялся красно-смоляным оттенком.

Вечно так продолжаться не могло, и меня перед приходом гостей стали заранее отводить в мою комнату. Я же тогда ещё не знал, что никто, кроме меня, гвуннов не видит, поэтому не мог понять, почему нельзя про них говорить.

Пока папа, собравшись с духом, не решил со мной серьёзно побеседовать. Отец мой работает бухгалтером в «Газпроме», но мечтает о создании уличного очистителя воды.

– Скажи мне, пожалуйста, зачем ты говоришь эти вещи?

– А почему про них нельзя говорить, папа, если они всё время в нашей жизни? Они всюду вмешиваются и шепчут людям всякие плохие слова.

– Ты взаправду видишь этих «гвуннов», о которых говоришь?

– Да, вижу.

– И-и-и… даже сейчас?

– Да.

– И что они делают?

– Я вижу твоего гвунна, папа. Твой и мамин гвунны меня не видят. Вернее, не видят, что я их вижу.

– Сынок, послушай меня очень внимательно. Всё, что ты рассказываешь… Всего этого нет. Всё это – твоё воображение. Гвуннов не существует.

– Не существует? Как же не существует, если я их вижу? Если они повсюду, и от них нет спасения. Я был бы рад, если бы все они исчезли. Твой очень часто шепчет тебе, что ты устал. Так и говорит: «Я устал, Боже мой, как я устал от всего!» И ещё он часто напоминает тебе о новой сотруднице. Говорит: «Какая она миленькая, слушает всегда внимательно, не то что моя». А ещё, когда ты хочешь поработать над своим проектом, он говорит тебе, что время уже упущено: «Слишком поздно. Да и когда я его закончу? Туда надо слишком много всего подготовить. Да и рискованно. Не факт, что одобрят мой проект, выделят средства, и даже если выделят, может всё прогореть… Тогда и работу потеряю, и там ни с чем останусь. А у меня дети. Куда уж мне!»

– Так что же получается, ты слышишь мои мысли? Есть такие люди, их называют телепатами. Возможно, что ты тоже такой! – взбодрился отец. Видимо, быть телепатом лучше, чем видеть гвуннов.

– Вот я сейчас подумаю о чём-нибудь, а ты вслушайся и повтори то, что услышишь в моей голове. Хорошо?

Отец присел рядом со мной на корточки, прищурил глаза, кивнул головой и заулыбался.

– Ну, давай!

Я смотрел на него, но ничего не слышал. Гвунн его молчал и, как и я, вглядывался в него, пытаясь понять, чем он так сильно взволнован.

– Ну скажи, скажи, что я внутри себя проговариваю!

– Я ничего не слышу папа, твой гвунн молчит. Ты думаешь, что все мысли в твоей голове – твои, но я слышу только те, что шепчет тебе твой гвунн.

– Получается, ты не слышишь мысли… Но тогда как же про новую сотрудницу, про проект? Ты не мог их придумать. Или, может быть, ты слышишь их лишь изредка? Конечно! – заключил отец. Возможно, нужно какое-то состояние, и ты пока не научился этим управлять. Это надо выяснить, – он уставился в окно и на минуту впал в задумчивость.

– Ну а маму ты тоже слышишь?

– Как и тебя.

– И что именно?

– Маме он шепчет гадости про тебя и меня, и ещё на кошку сердится, как она под ноги попадётся: – Да чтобы ты сдохла, наконец! Гвунны не любят кошек. Вот вчера, когда ты долго не приходил с работы, он нашёптывал ей: «Наверняка у него есть другая. Всегда во всех фильмах они говорят, что задерживаются на работе, а на самом деле…» А про меня шептал: «Твой ребёнок ненормальный, с ним явно что-то не так. Что люди говорить станут? Может, бабушку спросить? Хотя она скажет, что всё это из-за того, что я Богу не молилась». А мать огорчается, злится, но слушает, и чем больше слушает, тем чаще эти вещи он ей говорит и повторяет. Не встречал ни одного хорошего гвунна. Они все злые, ненасытные, радуются, когда их слушают.

Потом отец долго курил свои сигареты – одну за другой, ходил по комнате, садился и опять курил. Зашла запыхавшаяся мама с пакетами в руках и, едва отдышавшись, начала причитать:

– Надо же! Только до рынка дошла – и сразу дождь пошёл!

Платок у неё спал с головы и висел на шее. Прошла на кухню, на ходу бросила взгляд на меня – удостовериться, всё ли хорошо.

– Ты вообще в своём уме? Ребёнок в соседней комнате, а ты накурил так, что не продохнуть! – зашла она на кухню к отцу.

– Загра, он действительно что-то видит и что-то слышит. Это не выдумки, как мы раньше думали. И я боюсь, что видит он этих…

– Кого? – уставилась на него мать, а затем нетерпеливо повторила: – Ну, кого?

– Нечистых, – затушил он недокуренную сигарету, стараясь не глядеть на жену.

– Да ну? Не говори ерунды! Нельзя верить всему, что говорит ребёнок. Они не умеют ещё отличать выдумки от реальности.

– Он мне озвучил некоторые мои мысли. И даже твои.

– Ну, к примеру, что такого он сказал?

И отец пересказал ей наш разговор, утаив про новую сотрудницу.

– Ничего, – ответила мать. – Мы его вылечим. У моей однокурсницы дядя – психотерапевт. Я завтра же запишусь к нему.

Глава 2. Лечение

Так и записали меня к учёному доктору. Мама сказала, что он лечит голову словами. Я не против. Главное – уколов не делает. Словами не больно. Хотя и словами тоже бывает по-разному. Вот когда услышал нечаянно разговор мамы и папы про себя, было очень больно.

– Он бесноватый, – говорила она шёпотом отцу. – Его надо лечить. Серьёзно лечить.

После этих слов я почувствовал боль, как будто в новогоднюю ночь бросили петарду прямо в твоё сердце.

Врачи всё не устраивали маму. Сначала к одному месяц ходили, потом к другому. Когда одной серой докторше в очках я сказал, что гвунн отделил её сердце от головы, и что она теперь отделена от собственного света, мне назначили таблетки, после которых добрую половину дня я спал.

Как же она меня вылечит, если сама верит словам своего гвунна? Она мне задала нарисовать семью. Ну, я рисую, тут гвунн и начал ей нашёптывать: «Это твоя благодарность, за то, что я все эти годы терпел тебя. Так он мне написал. Значит, он меня терпел. Терпел, видите ли! Он не любит меня. Никто не любит меня. Зачем мне жить? Не хочу жить. Никому я не нужна на этом свете…» – и слезу тихонько вытирает. Да её саму вылечить надо, ей самой доктор не помешает! Чем она может мне помочь?

«Вот возьму и напишу ему, что не люблю его и никогда не любила», – продолжает шептать гвунн.

– Думаю, не стоит, – говорю я, дорисовывая себя между папой и мамой.

– Чего не стоит? – уставилась она на меня недоумённо.

Я ничего не ответил, хотя она и повторила вопрос. Просто пожал плечами.

Они хотели, чтобы я принял их правду, а у меня своя правда. И обе правды считают друг друга ложью. В следующий раз я сказал серой докторше, что не вижу ничего ни в ней, ни в окружающих людях. Сказал то, что они все хотели услышать: мир цветной и красочный, и я хочу играть в жмурки и пятнашки с другими детьми, а не сидеть в своей трёхметровой комнатушке, отгороженной от мира обилием плюшевых мишек.

– Ты выдумал их, этих гвуннов?

Тут уж мне совсем поплохело. Выдумал! Как же! Делать мне было нечего, захотелось себя и других потешить, помучить, нервы потрепать. Если я соглашусь с тем, что всё это выдумал, то выставлю себя полным идиотом. А сейчас я кто? Пожалуй, похуже, чем идиот.

– Да.

– Ты их больше не видишь?

– Нет.

– Зачем ты про них говорил?

– Скучно было, вот и говорил.

Вот так я окончательно понял, что люди не видят гвуннов, что о них никто не догадывается, и стоит только заикнуться о них, тебя напичкают таблетками от шизофрении.

Не могу понять, почему гвунны родителей не видят меня. Может, и они меня считают сумасшедшим? Что бы ни было причиной, безмерно этому рад. Уж не знаю, дожил бы я до своих девяти лет, если бы их непрекращающийся ор преследовал меня повсеместно. А звук действительно невыносимый – осиплый, словно царапающий стекло и металл одновременно на фоне сварки.

С того времени как я сказал, что всё выдумал, в меня начали закрадываться сомнения. Не может же быть на самом деле, что никто их не видит. Может, правда действительно одна, и не может быть двух противоположных правд одновременно? Может, действительно я – того, ку-ку? И мой «больной мозг рисует мне воображаемые страхи в реальности», как выразился один из моих умных докторов?

Но как объяснить тогда реакцию кошек? Кошки никогда не подойдут к человеку, гвунн которого чёрной тучей обволакивает своего носителя. Хотя это временное явление. Такими люди становятся, когда злятся, и гнев их посредством гвунна нагнетается ещё сильнее и заполняет ещё большее пространство вокруг своего носителя – настолько, насколько человек безотчётно отдаётся нахлынувшей ярости. В такие моменты подойти ближе – себе дороже. Или кинут в кота чем ни попадя, или разразятся ругательством. Не ластятся кошки и к людям, чьи гвунны заполнили чёрной въедливой жижей больше половины туловища человека. Такие никого не любят и любить не могут.

Собаки – существа непривередливые. Они всякого натерпелись на своём веку и предпочитают не дразнить гвуннов. Однако и они лают на особо облезлых и прихвативших больше четверти власти над человеком.

Есть ещё один вид гвуннов – их на дух не переносят ослы. Этих я зову свободными гвуннами. Ослов я увидел в селе, когда на каникулы отправили меня к бабушке.

Она тогда взялась за моё лечение и водила к местному знахарю на читку заклинаний. Но мне не помогло. Водили меня и к чтецу «Корана», изгоняющему джиннов. Но не могли понять, что я не был одержим ими. Я просто их видел – всех, разных, населивших планету плотно, намного плотнее, чем люди.

Гвунны не покидают своего человека до самой смерти, а свободные гвунны живут отдельно от людей и беспрепятственно передвигаются в пространстве. Ослы реагируют на свободных гвуннов громким продолжительным рёвом. Гвунны на дух не переносят их крика, затыкают свои уши и выражают крайнее недовольство. Я было засмеялся, увидев это зрелище, забыв, что нельзя показывать, что я их вижу. Они замолкли и уставились на меня, но я вовремя спохватился и, указав бабушке на ослиный хвост, отсутствующий на добрую половину, сказал:

– Какой смешной осёл! Кто оторвал ему хвост?

Гвунны поплыли дальше, я выдохнул и старался смотреть только под ноги.

Наблюдения за животными склонили меня к мысли, что гвунны всё-таки существуют. Но долгие рассуждения светил с учёными степенями всё же не позволяли мне полностью исключить вариант моей больной фантазии.

Мама моя очень любила горестно рассказывать каждому магистру и соседке о моём трудном пришествии на этот свет.

– Знаете, роды у меня были тяжёлые. Исстрадался он. Если бы знала, что так будет, кесарила бы. Это моя ошибка. Он надолго застрял в родовых путях. Его мозг страдал от нехватки кислорода. Не знаю даже, как он жив остался. Может, потому и… – на этом моменте она всегда вытирала слёзы.

Мне её было жаль. Жаль было и доктора, который, обрадовавшись разумной первопричине, серьёзно насупившись, кивал головой и говорил:

– Да-да. Вполне возможно.

И себя мне было жаль. Лучше бы маму кесарили, и я бы не стал «больным».

Глава 3. Сестрёнка

Пока я терзался сомнениями, пока копил всевозможные диагнозы – от «аутиста» до «шизофреника» – мать, видимо, решила: пусть первый блин комом, ничего, второй может вполне себе получиться – и родила сестрёнку. Вскоре их выпишут из больницы.

Я вообще до этого был уверен, что у грудных детей гвуннов не бывает, появляются они по мере взросления. Пытался вычислить точное время прихода. Получалось – между двенадцатью и тринадцатью годами. В школе я подобного навидался. Они появлялись после двенадцати лет – в какой-то день, видимо, известный только самим гвуннам, точно определить я не смог. Вернее, пытался, но не уловил, не раскрыл систему.

«После 12 лет, на третий месяц.

После 12 лет, на шестой месяц.

После 12 лет, семи месяцев и пяти дней…»

Но в любом случае новый гвунн всегда появлялся между двенадцатью и тринадцатью годами. У некоторых и до двенадцати иногда, но редко.

В один из дней ребёнок просто приходил в школу с новым маленьким, ростом с руку, тощим гвунном. И с этого момента рос гвунн, и вместе с ним росло его влияние. Я видел, как легко они стравливали детей между собой, как легко раздували гнев, как заставляли завидовать, раздражаться, срываться. Однако я слышал их ровно столько, сколько видел. Если их не видеть, то и того, что они шепчут, тоже не было слышно, и нужно было вовремя успеть отвести взгляд, пока они не заметили моё присутствие в их тайной жизни.

Я рисовал их, мой блокнот для рисования был полон изображений серо-чёрных мрачных существ. Блокнот я старательно прятал, мама очень не любит, если я рисую их. В прошлый раз она подарила мне набор карандашей, предварительно убрав чёрный. Теперь маленький чёрный карандаш, много раз зазубренный, и мой тайный блокнот всегда надёжно спрятаны под шкафчиком. А с тех пор как мама в больнице, я их уже не прячу – отец никогда не заглядывает в мои тетрадки.

– Наби, – послышались шаги отца в коридоре. Я поспешно закрыл блокнот и положил сверху книжку.

– Одевайся, мы идём забирать твою сестрёнку и маму из больницы.

Отец доволен, широко улыбается.

– А можно я мишку своего возьму?

– Зачем он тебе?

– Я его сестрёнке подарю.

– Так ты же больше всех игрушек его любишь. Как же ты без него?

– Я уже вырос. А он теперь будет сестрёнку оберегать.

– Ну, раз хочешь, бери, конечно, – улыбается отец. – Настоящий джигит! Ты смотри, а?

Мы сели в отцовскую чёрную приору и поехали.

Отец был с букетом уже слегка подувянувших цветов, проворно подсунутых ему продавщицей с противно ухмыляющимся гвунном.

Мелкие детали папа не умел подмечать, вот он и попался – ему вовремя сбыли портящийся товар. Я заметил, но решил не вмешиваться. Зачем? Завянут цветы через три дня или через шесть, разница небольшая.

Лишь бы из-за отцовских претензий после того, как я вслух подмечу этот факт, не видеть больше гнусную, ухмыляющуюся во весь беззубый рот физиономию гвунна. Старую, скрюченную и писклявую.

По дороге у розы отвалилось два лепестка и один воздушный шар лопнул. С потерями, но счастливые, мы стояли у стен роддома, испещрённых тысячами мелких надписей. Кто-то хвастался, что у него такого-то числа, месяца, года родился сын, кто-то признавался в любви жене, подарившей этому миру ещё одно маленькое чудо.

Я знал, что появился на свет в этом же роддоме. Мама рассказывала. Глаза невольно искали запись обо мне.

– Папа, а я тоже родился здесь?

– Да, здесь. Вот у этой стены я впервые взял тебя на руки.

– А где же моя надпись?

– Надпись? Какая надпись?

Я указал ему на настенные записи. Прямо на уровне моих глаз было написано: «У меня 1 мая родилась принцесса», «15.03.1999 г. родился джигит Расул!» Все стены исписаны именами, датами и сердечками.

– Так зачем? Толку от надписи? – отозвался отец. – Никому нет дела до чужих детей. Только стену портить. А кто-то ведь её красил когда-то. Я и без того знаю, когда ты родился, и мама твоя знает. Больше, поверь, никому это не интересно.

Аргумент, конечно, но всё равно как-то обидно. Мама говорит про отца, что он вечно что-то придумает, лишь бы не работать. Обо мне не известили мир. О стольких детях известили, а меня пропустили. Вот я от них и отличаюсь. Вот почему я такой. От одной маленькой надписи обо мне разве стена стала бы хуже, чем есть? Всего-то одна надпись среди сотен.

– Папа, а какого числа родилась сестрёнка?

И я нацарапал гвоздем, найденным на земле: «25.05.2001 родилась сестрёнка Аксана. Я рад».

– Так «Оксана» пишется с «о», – подошёл и, погладив меня по волосам, подметил отец.

Вообще-то у нас в селе нет никого с именем Оксана, папа с мамой долго спорили из-за этого имени, и мама имя отстояла. Так звалась её близкая подруга, и она непременно хотела, чтобы сестрёнка стала на неё похожа. В итоге сошлись на том, что в паспорте напишут Асия и односельчанам так сообщат, но мама будет звать её Оксаной.

– А наша будет с «а». Непохожая на других.

Но потом я задумался: хорошо ли это – быть непохожим? Вспомнил свою историю – и переправил «а» на «о».

Так оно лучше. Пусть фантазия сестрёнки не будет «больной».

Глава 4. Открытие

Живёшь себе, живёшь, а в какой-то момент – хрясь! И мир переворачивается с ног на голову. Так случилось и со мной. Открытие ввергло меня сначала в недоумение, потом – в ужас, в панику, а потом я долго плакал в своей комнате, крепко-крепко сжав в объятиях самого крупного мишку. Очень долго. Пока не заснул.

Пеленали сестрёнку. Она лежала на пеленальном столике, который отец сам смастерил неделю назад, и махала своими розовыми ручками и ножками. Мать ушла в другую комнату за пелёнками, велев мне присмотреть за Оксанкой.

А она такая маленькая, хиленькая. Почувствовав, что мать ушла, явно недовольная тем, что её оставили в одном памперсе, она вся раскраснелась и разразилась звонким плачем.

Я подошёл, положил руку ей на грудь и сказал:

– Всё хорошо. Я здесь. Мама сейчас придёт.

Живот её то сильно впадал, то раздувался от плача. И когда в очередной раз она втянула живот – в этот момент мой мир перевернулся. Там, на грудине, под ребром чернела точечка. Издалека она казалась мне родинкой, но сейчас, вблизи, я увидел в яйцевидной точечке спящего крошечного гвунна.

Он был там, в моей маленькой сестрёнке, и поджидал момента, чтобы вылупиться и диктовать ей мерзости. Так же, как и всем.

Подло! Гадко! Нет, только не это! Я всегда думал, что гвунны приходят после. Предполагал, что он придёт и ко мне к двенадцати годам. Как незваный неприятный гость, от которого невозможно избавиться. Который никогда не уйдёт и всё время будет донимать тебя. Но нет! Эти гнусные существа каким-то образом умудрились уже при рождении быть в нас, чтобы выбраться из своего кокона в тот момент, когда мы будем готовы их слушать.

Во мне словно взорвались сотни хлопушек одновременно. Хотя какая разница, как и откуда гвунн придёт, если всё равно он появится? Спит себе там, посапывает, пока ты растёшь, и поджидает.

Но это обстоятельство глубоко ранило меня. Я чувствовал себя обманутым. Кем? Собой?

Пришла мама и начала пеленать Оксанку.

Сестрёнка не умолкала. Страшная догадка сверлила мне мозг. Я ринулся в свою комнату к большому зеркалу в рост на дверце шкафа-купе. Стянул тёмно-синюю футболку и уставился в зеркало. Подреберье. Маленькая точечка. В том же месте, что у Оксаны. Подошёл ближе. А там – оно. Яйцевидное и уже большое.

Я всё думал, гадал, придёт или не придёт ко мне мой гвунн. Можно ли будет его прогнать, если придёт? А может, если я их вижу, он не придёт вовсе? А вдруг он начнёт горланить, как другие: «Гвунн, гвунн, гвунн…»? Не смогу же я, в самом деле, притворяться каждую секунду жизни, что не вижу его. Тысяча вопросов. Я, как последний дурак, надеялся, что он не придёт. А он всё это время был со мной, во мне. Ждёт. Вот так!

Я плакал. Отчаянно, безнадёжно.

И не с кем поделиться. Некому сказать. Некому утешить в горе. От этого стало ещё горше, а слезы – более жгучими. Неотвратимость надвигающейся участи лишила всякой надежды. Почему я раньше не замечал его вообще?

Не ощущал, как оно увеличивается? Не видел? Мне в голову не приходило искать его, потому я и не рассматривал пристально своё тело. А под одеждой его и вовсе не видно. Невылупившиеся гвунны, значит, не видны под одеждой. А вот вылупившихся видно всегда, хоть в три одеяла закутайся. Видел его в маме, когда она с температурой, в ознобе куталась в одеяла. Гвунн даже не становился менее видимым под толщей одеял.