Хищник Джаг
- -
- 100%
- +
Высвободив голову из плена бархатистых бедер, он бросил испуганный взгляд на соседнюю кровать. В этот момент один за другим прогремели еще два выстрела.
Из мгновенно пересохшего горла Джага не вырвалось ни звука. Время для него словно остановилось. У него на глазах на спине Патча вдруг возникли два красных кратера и к его плечам протянулись жуткие длинные вздутия, как будто под тугой бронзовой кожей с огромной скоростью рыли свои ходы крохотные кроты. Из рваных выходных отверстий хлестнули фонтаны крови, мгновенно залившие постель, стену и драпировку.
Опираясь на вытянутые руки и глубоко войдя в свою партнершу, Патч судорожно дернулся в последний раз и рухнул на девчонку, захлебывающуюся его кровью.
Он умер сразу – первая же пуля перебила шейные позвонки.
В борделе воцарилась страшная паника. Отовсюду неслись недоуменные крики и вопли. Торопливый топот множества ног заполнил извилистые коридоры, взволнованные восклицания и вопросы оставались без ответов.
И только теперь, со всей ясностью осознав наконец происшедшую у него на глазах трагедию, Джаг забился в истерике. Черт побери! Но это же невозможно! Патч! Патч умер, вот так неожиданно, в то время, как он...
– Па-а-а-а-атч! – взвыл мальчишка, не в силах сдержать потока горючих слез.
Но уроки старика не прошли даром: словно подброшенный стальной пружиной, Джаг вскочил с кровати и метнулся к стене, на которой висела его портупея с оружием. Кончиками пальцев он уже коснулся теплого приклада "дриллинга", но длинный узкий кинжал, брошенный умелой рукой через всю комнату, намертво пригвоздил его кисть к потемневшей от времени деревянной панели стены.
Превозмогая жгучую боль, Джаг попытался освободиться, изо всех сил стараясь вырвать другой рукой засевший глубоко в дереве клинок. Но все его усилия были напрасны. Лезвие кинжала вошло в старую толстую дубовую панель на добрые пять сантиметров, и даже повисни он на рукоятке кинжала всем телом, это ничего бы не изменило.
Оставался, правда, крайний выход из создавшегося положения: можно было тянуть руку вниз до тех пор, пока острый как бритва клинок кинжала не вспорет всю кисть и не выйдет между пальцев. Но Джага такое решение проблемы не устраивало. Во-первых, он не был уверен, что выдержит нечеловеческую боль, а во-вторых, – и это самое главное, – он обязательно хотел сохранить руку неповрежденной. Она ему еще пригодится. Чуть позже...
Раздался чей-то отвратительный хриплый голос:
– Вон отсюда, шлюхи! Быстро!
Джаг готов был поклясться, что так гремят камни, которые несет с собой бурный речной поток.
Обе подружки Джага вылетели из салона со скоростью пули, чего не скажешь об их юной товарке, которой никак не удавалось выбраться из-под тяжелого тела Патча. Однако ценой неимоверных усилий она все же освободилась от него. Джаг только сжал зубы, когда тело единственного на земле человека, который проявил к нему участие и взял под свою опеку, тяжело упало на пол. Девчонка, с ног до головы залитая кровью и сотрясаемая рыданиями, едва держась на негнущихся ногах, направилась к двери, устремив прямо перед собой пустой, невидящий взгляд. Ей тоже понадобится немало времени, чтобы забыть пережитый сегодня ужас!
Она вышла, хлопнув дверью, и в комнате воцарилась вязкая жуткая тишина. По приглушенному бормотанию, раздавшемуся за спиной, Джаг понял, что имеет дело с несколькими людьми. Он мог бы обернуться и точно пересчитать их, но ему совсем не хотелось шевелиться. В сложившейся обстановке не было никакой разницы – один там человек или целая сотня.
Гомон сзади смолк, словно по команде.
– Что общего у тебя с Патчем? – спросил хриплый голос.
– Я был его напарником.
– Смотри-ка! У тебя, должно быть, имеются скрытые таланты, раз он так канителился с тобой! Я вот думаю: а не использовал ли он тебя для развлечений? Ведь между двумя борделями путь зачастую очень долгий...
– Вы бы не осмелились так со мной разговаривать, будь я свободен!
По паркету застучали каблуки, и каждый шаг сопровождался нежным мелодичным звоном. Джаг понял, что его обидчик носит сапоги со шпорами. Еще пару шагов, и парнишка увидел этого человека краешком глаза. Он был, как некоторые властители, расфуфырен с головы до ног. Джаг заметил, что его сапоги сверкали, словно поверхность пруда в ясную лунную ночь.
Шпоры дзинькнули еще пару раз, и вот перед глазами мальчишки появилось отечное лицо в красных прожилках с брезгливо изогнутыми губами гуляки, постоянно стремящегося к наслаждениям. Длинные, слегка вьющиеся волосы каскадом опускались ему на плечи. Весь вид этого человека свидетельствовал о том, что он испытывает крайнюю степень удовлетворения самим собой и своими делами.
Это был Баском собственной персоной. Джаг без труда опознал его, когда тот достал из кармашка жилета серебряную табакерку с нюхательным табаком и, положив две щепотки на тыльную сторону ладони, ловко втянул их носом.
У него, действительно, между пальцами были перепонки, как у гуся.
– Так что ты сказал? – осведомился он, пряча в карман табакерку. – Ты мне угрожаешь или я тебя неправильно понял?
– Освободите меня, и тогда увидите!
Баском бросил на мальчишку полный презрения взгляд.
– Драться со сладенькими мальчиками ниже моего достоинства.
– Патч был моим напарником и только! Не смейте обливать грязью его память!
– Ты слишком пылко защищаешь его для простого компаньона. Мне показалось, или у тебя на самом деле глаза мокрые?
– Если хотите знать, он был мне больше, чем напарник... Скорее, приемный отец. Он меня всему научил.
Баском гнусно ухмыльнулся.
– Всему, говоришь? Значит, я не ошибся.
– Ну и сволочь же вы! – свистящим шепотом выдохнул Джаг. – Гад, каких мало на свете. Вы рассуждаете о чести и стреляете в спину, как трус! Освободите меня, если не боитесь!
– Продолжай, продолжай, – миролюбиво кивнул головой Баском, – мне плевать на оскорбления голубенького мальчика. Если все брать до головы, то для сведения счетов жизни не хватит.
– Патч был моим другом, и это вовсе не то, что вы думаете!
– Есть только один способ установить истину, – прохрипел Баском с улыбкой на тонких губах. – Эй, Баз, ну-ка, проверь его!
Гигант с кошмарной рожей, к которому обратился Баском, довольно осклабился, услышав предложение хозяина. Один глаз у него располагался выше другого, а стесанный подбородок, можно сказать, почти не существовал. Зато лапищи у него были просто огромные: один его кулак не уступал размерами голове взрослого человека.
Баз с гоготанием начал кружить вокруг Джага. Обмотав ему запястья тонкой веревкой, он привязал руки паренька к рукоятке кинжала, отчего Джаг стал напоминать марионетку, висящую на своем гвозде в фургончике бродячего кукольника. Неандерталец убедился, что его жертва никуда не денется, и принялся ее лапать. Потом он стал у Джага за спиной, и только теперь тот с ужасом понял, что за этим последует.
Как он ни крутился, ни метался, ему ничто не помогло. Джаг испытал дьявольское ощущение, будто его сажали на кол. Жуткая боль огненными когтями раздирала его внутренности. Он превратился в манекен из плоти и крови, безразличный к чудовищным объятиям, ритмичным толчкам и прикосновениям чужого тела, похотливым взвизгиваниям и зловонному дыханию своего мучителя.
Закрыв глаза, чтобы не видеть насмешливого лица Баскома, Джаг сжал зубы с такой силой, что почувствовал, как у него сводит челюсти. Теперь его больше всего заботило только одно: как бы его палач в похотливом угаре не изуродовал ему руку навсегда.
– Ну, что скажешь? – поинтересовался Баском, когда Баз, удовлетворив свою низменную страсть, оставил мальчишку в покое.
– Свежак, – ухмыльнулся тот. – Чистый бархат!
– Теперь уже нет, это голубой мальчик! – объявил Баском. – Немного практики, и он будет просто чудо. За него мы возьмем хорошую цену. Освободите его, он едет с нами!
Подталкиваемый в спину, Джаг вышел из комнаты, унося с собой видение босых ног Патча, торчащих из закутка между кроватью и стеной комнаты.
Глава 17
Грубая пеньковая веревка обвивалась вокруг шеи Джага, сдирала до крови кожу и заставляла его идти в нужном ритме: то ширить шаг, повинуясь рывкам повода, то бежать до полного изнеможения, падая и торопливо вскакивая на ноги, чтобы не быть задушенным тугой петлей, все сильнее сдавливавшей горло. Так продолжался его бесконечный бег за лошадьми по бескрайним, истрескавшимся от засухи равнинам.
Время от времени, когда считали, что он вот-вот отдаст концы, его поили как лошадей – мокрой тряпкой протирали губы и десны.
После краткого привала кавалькада снова трогалась в путь, и Джаг отупело и бездумно ступал следом за лошадью, к седлу которой была привязана его веревка. Если у него и возникали какие-то мысли, то все они были связаны только со жратвой: кормили его куда хуже собаки – у Джага уже живот сросся с хребтом, а выступившие ребра заставляли вспомнить о стиральной доске. Кожу пленника продубили и обветрили ледяные ветра и иссушающий зной, обжигавший легкие, словно кипящая патока.
Стоял самый разгар Сумасшедшей Природы – четвертого времени года. На протяжении одного дня можно было испытать все прелести взбесившегося климата: перенести резкие заморозки и палящую жару, секущий град и мелкий теплый дождик, снегопад и редкий влажный туман, который затягивал горизонт непроглядной серой пеленой.
Обычно они шли колонной. Впереди, прокладывая путь каравану, ехал Баском, за которым на длинном аркане бежал Джаг, следом ехали охотники – человек двадцать, за ними тянулись вьючные животные, груженные трофеями, а в хвосте каравана плелась вереница оборванных и растерянных пленников обоего пола, которых приходилось периодически сбивать в плотную группу при помощи кнута вовсе не потому, что они стремились сбежать, а в силу того, что они больше не располагали собой.
Когда на землю спускался сильный туман или начиналась пурга, обстановка осложнялась, и тогда приходилось устраиваться на привал, в противном случае можно было окончательно растерять весь живой товар.
На бивуаках Джага держали на коротком поводе, и он занимался хозяйством: разводил огонь, готовил пищу, стелил постель Баскому. Все это он делал машинально, пестуя в глубине души свою ненависть.
Раненая рука заживала, но доставляла еще немало хлопот – Джаг испытывал тупую боль в кисти каждый раз перед началом похолодания. Но он надеялся, что со временем это пройдет и к поврежденным мышцам вернется их прежняя сила и упругость. Так, во всяком случае, утверждал один тип из банды Баскома – коновал с горячечным блеском глубоко посаженных глаз, которого все называли Психом. На него Джаг должен был просто-таки молиться, потому что именно Псих сделал все возможное, чтобы сохранить ему руку: он каким-то чудом сшил два рассеченных сухожилия, что позволило сохранить подвижность пальцев и всей кисти в целом. Без него Джаг навсегда остался бы калекой.
Время шло своим чередом, давило монотонным, однообразным течением тоскливых дней, сменявшихся полными печали и боли ночами.
Незаметно для самого себя, Джаг стал смотреть на мир с жестким прищуром похолодевших глаз, мышцы его ног обрели рельефность и силу, легкие стали работать как кузнечные меха, развилась выносливость, и теперь он не задыхался и не хватал воспаленным ртом бедный кислородом воздух. Он раздался в плечах, закалился в горниле своих унижений и бед, а в его сердце навсегда поселились ожесточение и тоска.
Опаленный ненавистью, истерзанный ненастьем, Джаг подсознательно старался не погрузиться в состояние полного отупения, хотя и вел полувегетативный образ жизни, полностью замкнувшись в себе, чуждый внешнему миру.
Иногда какое-то странное озарение нисходило на него, и тогда он чувствовал себя так, будто растворялся в небе, становился легким и неуязвимым, свободным от тяжкого бремени своего тела, превратившегося в тутой клубок страданий и боли. В эти минуты он присоединялся к призраку Патча и скакал рядом с ним, убаюканный мелодией его речей.
Потом волшебное чувство исчезало, и он опускался на землю, чтобы очнуться в компании с Психом, который в припадке безумия скакал вокруг него и что-то хрипло каркал, широко разевая беззубый рот с почерневшими губами.
Независимо от того, слушали его или нет, он без конца монотонно бормотал странные, непонятные слова, полные гортанных созвучий, и в которых трудно было уловить хоть какой-либо смысл.
Часто по ночам он обращался к небесам с бесконечными речами, которые в конечном итоге неизменно обращались против тех, кого будили его гневные угрожающие тирады и кто ворчливо проклинал его и забрасывал камнями, лишь бы заткнуть ему рот.
Психа презирали, оскорбляли, издевались над ним, но, как ни странно, его и побаивались, испытывая суеверный страх. Он обладал широчайшими познаниями в области медицины, знал растения, излечивавшие раны и переломы, владел секретами древних лекарственных средств, изготавливать которые мог только он один.
Для авантюристов, рыскающих в поисках легкой наживы, Псих являлся своего рода гарантом их безопасности, и никому в голову не могла прийти шальная мысль прогнать его прочь.
Джагу, упорное молчание и отсутствующий взгляд которого он оценил по достоинству, Псих часто рассказывал то, о чем не говорил никому: о прошлом и будущем, о том, что было до агонии планеты и даже до того, как Земля стала Землей, и куда она неизбежно вернется, поглощенная небывалым вселенским катаклизмом.
Он обрушивал на парня бесконечные монологи, из которых Джаг не понимал и десятой части. Чаще всего в его рассказах встречалось слово, которое Псих явно смаковал, шлепая губами, прежде чем четко произнести:
– Па-лин-ге-нез![1]
Из-за бесконечного повторения таинственное слово заинтриговало Джага до такой степени, что беспрестанно звенело у него в голове дни и ночи напролет.
Однажды вечером, когда весь лагерь погрузился в сон, Джаг, будучи не в силах и дальше сдерживать свое любопытство, впервые обратился за разъяснением к Психу, нарушив тем самым свой обет молчания.
– Что значит то слово, без которого не обходится ни один ваш рассказ? Я имею в виду "палингез".
Псих посмотрел на парня так, будто видел его в первый раз.
– Па-лин-ге-нез, – поправил он его и повторил еще раз: – Палингенез. И это означает только одно: то, что было, произойдет снова. Это вечное возрождение. Мы переживаем времена страшных бедствий, присутствуем при последних судорогах агонизирующей системы! Мы возвращаемся в Небытие! Затем Великий Хаос возьмется за дело, и все снова пойдет по накатанному пути: от докембрийского периода до голоцена – от рептилий до обезьяноподобных! Все начнется заново, от протерозоя до четвертичного! Вот что такое палингенез! Ты понял?
В ушах у Джага звенело от такого обилия слов, лишенных для него всякого смысла, поэтому он решил, что для первого раза этого предостаточно.
В дальнейшем он больше не задавал Психу никаких вопросов, а просто слушал его, не перебивая, даже когда тот напрямую обращался к нему, предсказывая судьбу скитальца, обреченного на вечные странствия.
Однако Псих никогда не предпринимал ни малейшей попытки освободить Джага. Скованные одной цепью, они оставались на вершине какого-либо холма вместе с остальными рабами, в то время как шайка Баскома отправлялась на очередное дело.
Путь ее отмечался налетами, насилиями, грабежами, убийствами, угонами скота. Там, где ступала нога бандитов, земля обагрялась кровью, и небо освещалось заревом пожаров. Ветви деревьев сгибались под тяжестью повешенных, изуродованные трупы непокорных валялись там, где застала их смерть. Старых и некрасивых женщин ожидал страшный конец, молодые и привлекательные пополняли когорту пленниц. Что касается мужчин, то их в плен не брали, опасаясь возможного восстания. Исключение делалось только в исключительных случаях, когда пленник обладал необычайными качествами.
– Посмотри, Джаг, – каркал тогда Псих, обводя рукой место очередного побоища, – посмотри, в кого они превратились! Взгляни на их боевые колесницы, похожие на панцири насекомых, на их рогатые шлемы, перчатки, усеянные заклепками и шипами, лиловые плащи... Налицо возврат к животным, к насекомым! Им не хватает только крыльев! Но терпение, всему свое время... Скоро за дело возьмутся Мутанты, я уже видел общины людей-муравьев, готовых наброситься на эту несчастную землю как на кусок падали. И тогда человеку придет конец, Джаг. Можешь мне поверить, грядет конец цивилизации, – он оборачивался к Джагу, впивался диким взглядом в его расширенные зрачки и четко произносил: – Не думай, будто у меня ветер в голове, мой мальчик! Я знаю, о чем говорю! К тому же, тебе не век сидеть на привязи. Придет время, и ты воздашь им по заслугам! Ты должен быть сильным телом и духом, иначе...
Глава 18
Псих был незаурядным ясновидцем, если только случайно не подслушал отрывки разговора между Баскомом и его сообщниками. В один прекрасный день, проезжая через деревню, в которой банда уже не раз останавливалась на отдых, а посему щадила ее обитателей и их добро, Джага, к его превеликому удивлению, обменяли на мула.
– Теперь за тебя не дадут и ломаного гроша, – прохрипел Баском, швырнув крестьянину преклонных лет конец веревки, которая обвивалась вокруг шеи Джага, – так что будет лучше, если я избавлюсь от тебя. Я рассчитывал продать тебя в "пике" твоей формы на рынке в Тенессии, но за время похода ты слишком изменился: черты лица стали резче и тверже, молочная кожа огрубела и потемнела, гладкие мышцы вздулись и обрели рельефность. К тому же, мне не нравится выражение твоей мрачной рожи. Короче, ты уже не тот лакомый кусочек, каким был раньше. Мало того, как мне доложил Баз, ты не слишком-то сговорчив. Даже ему ты больше не нужен, и этим все сказано! А поскольку мне очень нужен мул, я решил выменять его за тебя.
На том дело и закончилось, и караван тронулся в путь, сопровождаемый растерянным взглядом Джага. Пропустив всех вперед, Псих подъехал к нему, чтобы попрощаться.
– Не забудь, что я тебе говорил, Джаг! – отчеканил он, разворачивая нетерпеливо бьющую копытом лошадь. – Самое трудное еще впереди!..
Пришпорив лошадь, Псих нагнал колонну, которая постепенно скрывалась в облаках пыли.
Глава 19
Последняя фраза Психа надолго запала в память Джага: «Самое трудное еще впереди!..»
После ночи, проведенной на охапке сухого тростника в запертом снаружи сарае, Джагу дали миску пустой баланды и вывели во двор, где суетливо копошились в пыли худые грязные куры.
Двое батраков держали его за руки, пока новый хозяин занимался какими-то таинственными приготовлениями.
– Готово, можно приступать, – сказал он наконец, заходя со спины Джага. – Держите крепче, бездельники, иначе я не смогу взнуздать его!
Сильный удар заставил Джага согнуться, и грязные пальцы вцепились ему в щеку.
– А ну, опусти голову! Теперь открой рот и хватай зубами эту штуковину!
Оторопев от неожиданности, Джаг почувствовал, как его затылок и челюсти оплела сложная система ремней, а мягкие удила, забитые между зубов, растянули рот.
Взнузданный таким образом, он затряс головой, ошалев от бешенства и унижения. Но на этом дело не кончилось: на плечи ему взгромоздили тяжелую деревянную колодку, под весом которой он рухнул на колени.
Ярмо! Он никак не мог поверить, что его взнуздали, как обычную тягловую скотину!
В оцепенении он даже не обращал внимания на то, что с ним делали. Руки его завели назад и забросили на поперечину, отполированную временем и сыромятными ремнями; на запястья надели браслеты, которые соединялись с цепями, кольцами крепившимися к ярму. Свет померк в глазах Джага, и он уже не замечал батраков, лихорадочно прилаживавших сбрую: постромки, поводья и вожжи.
Он пришел в себя лишь тогда, когда крестьянин больно ткнул его в спину острой палкой, которой обычно погоняют волов. С трудом поднявшись на ноги и покачиваясь из стороны в сторону, Джаг в сопровождении батраков побрел в поле.
При их появлении стая луней с громким хлопаньем крыльев тяжело поднялась в воздух, с явным сожалением оставляя не обглоданную до конца лошадиную голову.
Заметив у начала борозды брошенный плуг, Джаг понял, чего от него ждали. Ему предстояло заменить подохшую лошадь! Перед его внутренним взором встал Псих, и Джага охватил приступ дикого смеха: он обратился в животное быстрее, чем тот предсказывал!
Запряженный в плуг, покачиваясь под тяжестью ярма, он встрепенулся, почувствовав укол палки.
Первые шаги стоили ему ударов хлыста и потоков брани:
– Тяни! Тяни же! – орал крестьянин. – Бросайся вперед! Ты все время должен чувствовать, что вот-вот потеряешь равновесие, и смотреть в одну точку в конце поля! Только так можно проложить ровную борозду! Тяни! Да тяни же ты!
Пошатываясь и невзирая на боль, которую причиняла сбруя, Джаг пытался найти тот ритм движений, который позволил бы ему удержаться на ногах. Удила раздирали ему рот, по подбородку текла вязкая слюна, глаза заливал едкий пот, а туча жирных зеленоватых мух с глухим гудением роилась вокруг головы! Проклятые насекомые забивались в уши, ноздри, садились вокруг глаз, и отогнать их не было никакой возможности.
Загипнотизированный монотонной, ровной линией горизонта, Джаг со стоном тянул плуг. Туго натянутые постромки при ударе палки погонщика низко гудели, словно басовые струны.
Ему приходилось напрягать все силы, чтобы стальной лемех вспарывал неподатливую землю, выворачивал из нее камни, чтобы колеса плуга, наехав на препятствие, перескочили через него. Все мышцы его тела вспухали узлами, когда лемех цеплялся за корень дерева, который никак не хотел поддаваться напору стали.
Джаг пахал с утра до вечера, от зари до зари, чаще всего один, изредка с кем-нибудь из батраков, – когда земля была чересчур тяжелой и каменистой.
Он пахал из последних сил, даже на грани обморока. И в холод и в жару он изо всех сил упирался ногами в твердую почву, временами то утопая в пыли, то по щиколотку увязая в раскисшей от дождей земле.
Он пахал то подбадриваемый криками довольного крестьянина, то осыпаемый потоками брани и градом палочных ударов, на которые тот никогда не скупился.
С течением времени менялись и работы, которые ему приходилось выполнять: он бороновал, таскал двухколесную тележку, груженую то навозом, то тюками сена, то собранным урожаем.
Хозяева использовали его на самых тяжелых работах: Джаг поднимал целину, корчевал старые, крепко сидящие в земле пни, таскал срубленный строевой лес.
Со временем пришел и опыт. Теперь Джаг знал, как лучше надевать на себя ярмо, равномерно распределяя его вес по загорелой шее и могучим мышцам спины. Он научился тащить любой груз, и это зрелище могло зачаровать кого угодно: согнувшись чуть ли не вдвое и низко опустив голову, он шел вперед, напрягая мощные развитые мышцы.
Джаг не ведал покоя ни днем ни ночью, ни в дождь ни в ведро. Во время пахоты, сева, сбора урожая или на лесоповале он редко спал больше двух часов кряду.
С ним редко разговаривали. Все разговоры ограничивались короткими приказаниями, которые отдавал ему хозяин дома.
В полдень его, не распрягая, оставляли посреди поля, в то время как крестьяне устраивались в тени деревьев, либо под навесом, защищавшим их от дождя и пронизывающего ветра, чтобы наскоро перекусить, что Бог послал! Перед Джагом же ставили ведро воды с твердым брикетом прессованного черного зерна. Справлять естественные надобности ему приходилось стоя, как скотине. Но в отличие от нее, он не должен был забывать прятать следы своего "преступления".
На ночь Джага распрягали и сажали на цепь в сарае, который запирался снаружи, – излишняя предосторожность. Даже допуская возможность побега, Джаг понимал, что идти ему некуда. К тому же, на поимку беглеца потребуется не так уж много времени. Его неизбежно найдут и вернут назад, исполосуют спину хлыстом и проденут стальное кольцо через мошонку, как это делают с некоторыми конями, отказывающимися ходить под седлом.
Первые дни Джаг сваливался с ног и засыпал, едва успев проглотить свою порцию похлебки. Но постепенно молодость брала свое, крепла выносливость, наливались силой мышцы, и сон перестал быть тем бездонным омутом, в который он проваливался, едва коснувшись головой охапки соломы, служившей ему подушкой. Джаг заставил себя смириться с судьбой... До поры до времени. Что будет дальше – будущее покажет. Со дня смерти Патча на долю Джага выпадали только жесточайшие муки и лишения. Патч... Всякий раз вспоминая его, Джаг чувствовал, как оттаивает его душа, уже давно превратившаяся в кусок льда. Без старика жизнь потеряла для него всякий смысл, но, чтобы возродиться, чтобы не удавиться цепями, сковывавшими его, Джаг думал о Баскоме. И о Базе тоже. Образы этих подонков не давали остыть его ненависти и заставляли, стиснув зубы, ждать своего часа. "К тому же, тебе не долго осталось сидеть на цепи", сказал когда-то Псих. Джаг молил небеса, чтобы его слова обернулись правдой, чтобы в один прекрасный день он снова обрел свободу. И тогда тем двоим не придется долго ждать расплаты. Он перевернет все вверх дном, но доберется до них! Эту клятву Джаг давал себе каждую ночь.