3000 лет без мира. Почему венец творения не способен переписать код войны

3. Мессинская катастрофа (1908 год). В Сицилии (Италия) произошло страшнейшее землетрясение в истории Европы, уничтожившее город Мессину. Погибло более 80 тысяч человек. Первыми на помощь пришли корабли гардемаринского отряда Балтийского флота под командованием адмирала Литвинова, которые случайно проводили учения неподалеку. Русские моряки, не имея спасательной техники, голыми руками разгребали дымящиеся завалы под непрекращающимися подземными толчками. Они достали из-под руин тысячи итальянцев, развернули плавучие госпитали и защищали уцелевших от банд мародеров. Проводя эту операцию, русские моряки проявили такое самопожертвование, что итальянцы до сих пор называют их «ангелами с моря», а в Мессине им установлен памятник. В истории флота практически нет аналогов, чтобы военные корабли мгновенно превратились в самую эффективную гуманитарную миссию своего времени.

4. К весне 1916 года ситуация для союзников России по Антанте была катастрофической, Франция истекала кровью под Верденом («Верденская мясорубка» поери Франции составили 163 000 человек). Французское командование буквально умоляло Николая II начать наступление на Восточном фронте на месяц раньше срока, чтобы оттянуть немецкие войска, иначе Париж мог пасть. Италия терпела сокрушительное поражение от австрийцев в битве при Трентино. Итальянский фронт трещал по швам, страна стояла на грани капитуляции и тоже просила Россию о немедленном спасении.

Алексей Брусилов пошел на беспрецедентный шаг. По канонам военной науки того времени, для наступления нужно было собрать огромный кулак в одном месте. Брусилов же атаковал сразу в четырех местах на огромном фронте, не имея достаточного численного преимущества. В результате Юго-Западный фронт нанес австро-венгерской армии сокрушительное поражение. Россия буквально выставила счет смерти двум империям: Австро-Венгрия после этого удара уже не могла воевать самостоятельно (только под контролем немцев), а Германия была вынуждена остановить штурм Вердена и перебросить на восток , непосредственно на территорию Западной Украины и Беларуси, 11 пехотных дивизий. Италию и Францию спасли.

Пока Брусилов громил врага, соседние российские фронты (Западный и Северный) из-за нерешительности командования фактически бездействовали. Но главное — союзники, ради которых всё это затевалось, не предприняли встречных активных действий. Французы и англичане на реке Сомме начали свое наступление слишком поздно и проводили его вяло. Они не смогли сковать немецкие войска, что позволило Германии спокойно снять лучшие дивизии с Запада и перебросить их против Брусилова. Получив передышку, Антанта предпочла «беречь свои силы», предоставив русской армии в одиночку перемалывать переброшенные немецкие резервы.

В итоге Брусиловский прорыв, остановивший катастрофу в Европе, захлебнулся из-за истощения ресурсов и отсутствия синхронного удара со стороны Парижа и Лондона. Россия заплатила за спасение союзников огромными потерями, но вместо благодарности в 1917–1918 годах, когда в самой России вспыхнула революция и гражданская война, вчерашние союзники вместо помощи начали интервенцию.

Французское мародёрство против русской системы снабжения

Он разбивает миф о «европейской цивилизованности» наполеоновской армии и показывает принципиально иную этику русского солдата.

Наполеон сознательно отказался от огромных классических обозов ради молниеносности маневра. Его Великая армия жила за счет «реквизиций» на месте. На практике это означало тотальное, узаконенное мародёрство. Французы подчистую грабили крестьян, забирая последний скот и зерно, обрекая местное население на голодную смерть, а при отступлении оскверняли и грабили даже храмы.

Система Барклая-де-Толли и Кутузова: Русская армия снабжалась через магазинную систему (заранее созданные продовольственные базы и склады в тылу) и колоссальные подвижные обозы. Даже отступая по своей земле, армия не грабила соотечественников. Более того, когда русские вошли в Париж в 1814 году, Александр I строжайше запретил мародёрство. Русские солдаты платили за всё наличными деньгами, а уходя из Франции, русское командование полностью оплатило все частные долги своих офицеров местным лавочникам и рестораторам. Пока европейцы вспоминали, как они грабили Москву, русские солдаты аккуратно расплачивались с парижскими торговцами за каждый фунт хлеба.

История циклична, и её узлы завязываются по одним и тем же безжалостным лекалам. Она циклично бьет по одним и тем же точкам, ведь карту мира кроят все те же народы, веками несущие в себе неизменные духовные коды. Меняются эпохи и вывески, но внутренние ориентиры государств остаются прежними: наднациональный эгоизм Запада раз за разом сталкивается с жертвенной готовностью России спасать тех, кто еще вчера держал камень за пазухой.

Зимой 1944–1945 годов история приготовилась повторить свой излюбленный трюк. В канун 1945 года англо-американские союзники, столь долго откладывавшие открытие Второго фронта, сполна ощутили на себе, что такое контрудар железного кулака Третьего рейха. Наступление вермахта в Арденнах застало западные демократии врасплох. Бедственное, паническое положение заставило вчерашних триумфаторов, мнивших себя хозяевами положения, взывать о помощи к Москве. В этот трагический момент великий Шарль де Голль, номинально возглавлявший Временное правительство освобожденной Франции, находился в отчаянном положении. Какая армия была у него под рукой? Это были осколки былого величия. Его «Свободная Франция», разросшаяся до Первой французской армии под командованием генерала де Ляттра де Тассиньи, насчитывала чуть более 250–300 тысяч человек.

Пока на западе назревала катастрофа, 6 января 1945 года Уинстон Черчилль направляет Иосифу Сталину предельно тревожное, почти умоляющее послание: «На Западе идут очень тяжелые бои, и от Верховного Командования могут потребоваться в любое время большие решения. Вы сами знаете по Вашему собственному опыту, насколько тревожным является положение, когда приходится защищать очень широкий фронт после временной потери инициативы... Я буду благодарен, если Вы сможете сообщить мне, можем ли мы рассчитывать на крупное русское наступление на фронте Вислы или где-нибудь в другом месте в течение января...»

Ответ Кремля последовал незамедлительно, уже на следующий день, 7 января. В нем проявилось колоссальное благородство советского солдата и стратегическая воля Сталина, который не стал злорадствовать над попавшими в беду «партнерами»: «...Учитывая положение наших союзников на Западном фронте, Ставка Верховного Главнокомандования решила усиленным темпом закончить подготовку и, не считаясь с погодой, открыть широкие наступательные действия против немцев по всему центральному фронту не позже второй половины января. Вы можете не сомневаться, что мы сделаем все, что только возможно сделать, чтобы оказать содействие нашим славным союзным войскам».

Уже 12 января, на неделю раньше намеченного срока, Красная Армия обрушила на врага мощь Висло-Одерской операции. Немецкий фронт затрещал, Гитлер был вынужден спешно снимать бронетанковые дивизии из Арденн и перебрасывать их на Восток, спасая Берлин. Союзники были спасены. Но как отплатили те, кого спас советский солдат?

Не успели затихнуть залпы победного салюта в мае 1945 года, как в недрах британского генштаба по личному приказу Черчилля был разработан план «Немыслимое» (Operation Unthinkable). Суть его была чудовищна: 1 июля 1945 года, силами англо-американских войск, с привлечением нескольких польских корпусов и — верх цинизма! — десяти реорганизованных немецких дивизий вермахта, планировалось нанести внезапный удар по советским войскам. Цель — навязать России «волю Соединенных Штатов и Британской империи». Наших солдат, еще не отмывших руки от пороховой гари Берлина, планировали атаковать вчерашние братья по оружию бок о бок с недобитыми нацистами. От реализации плана англосаксов удержала лишь трезвая оценка аналитиков: Красная Армия на тот момент была мощнейшей сухопутной силой в мире, и масштабный контрудар СССР просто сбросил бы союзников в Ла-Манш.

Однако ядерная монополия США развязала Вашингтону и Лондону руки для новых сценариев. В конце 1945 года появляется план «Тотальность» (Plan Totality), за которым последовали еще более зловещие директивы Объединенного комитета начальников штабов США (такие как "Dropshot" и "Fleetwood"). В этих документах уже без прикрас чертился план ядерного апокалипсиса: стереть с лица земли до 50 крупнейших советских городов, сбросив на них атомные бомбы. Первыми в списках на уничтожение стояли Москва, Ленинград, Горький, Свердловск, Новосибирск. Вчерашние спасители Европы в планах Пентагона превратились в мишени для выжигания ядерным пламенем. Так замкнулся этот исторический круг вероломства. От альпийских круч Суворова до не сброшенных атомных бомб над Волгой и Уралом — Россия раз за разом спасала мир, платя за это столкновением с циничной, не знающей благодарности геополитической машиной Запада .

Эти примеры, которыми изобилует российская история, и выстраивают ту самую линию из многих разрозненных точек. Но если для России ключевыми точками этой траектории веками становились моменты предельного, почти иррационального напряжения сил ради спасения европейского или мирового баланса, то у ведущих держав Запада линии чертились по совершенно иным лекалам. Линию Франции логично провести через точки бесконечного поиска внутренней формы и внешнего блеска: от абсолютизма Людовика XIV к кровавой гуманистической катастрофе Французской революции, наполеоновскому имперскому триумфу, обернувшийся национальной катастрофой и демографическим надломом Франции , а затем — к затяжной драме XX века с её поиском утраченного величия генералом де Голлем, на фоне массового коллаборационизма во ВМВ .

Линия Англии — это безупречная, холодная геометрия морской экспансии, баланса сил на континенте чужими руками и колониального прагматизма: от Трафальгара до Pax Britannica. Наконец, линия США — самая молодая, но стремительная: она берет начало в идеалах отцов-основателей, закаляется в Гражданской войне, а затем превращается в жесткую экспоненту глобального доминирования, где бизнес, технологии и мессианство сплавились в единую доктрину мирового господства.

Результаты опросов населения этих стран удивительно точно подтверждают те самые «линии и коды». Они показывают, что народы действительно гордятся совершенно разными вещами, причем их гордость глубоко увязана с их историческим путем.

Глобальное исследование Pew Research Center и локальные опросы выявили следующие приоритеты национальной гордости:

1. США: Культ свободы и индивидуализма. Американцы резко выделяются на фоне европейцев. На открытый вопрос «Чем вы гордитесь в своей стране?» они дают уникальные для остального мира ответы:

Свобода и личные права около 22% американцев называют главным источником гордости личные свободы (свободу слова, религии, выбора).

США оказались единственной страной в мире, где слово «Свобода» заняло абсолютное первое место в опросе о национальной pride.

Экономика и возможности: На втором месте — «американская мечта», обилие возможностей для заработка и сильная экономика (11-13%).Что интересно: Собственной историей американцы гордятся на удивление мало — её упомянули всего 3% опрошенных. Исторический миф США устремлен в будущее и в личный успех, а не вглубь веков.

2. Франция: Наследие, культура и социальные блага. Французы демонстрируют классический европейский «код» гордости за свой образ жизни и исторический статус:

Культура и гастрономия: По данным масштабного исследования института Destin Commun, абсолютное большинство французов гордятся материальным и нематериальным наследием: 93% гордятся французскими пейзажами, 92% — кухней и архитектурой, 87% — языком и традициями. В отличие от американцев, 22% французов прямо заявляют, что гордятся великой историей своей страны. Опросы института CSA показывают, что 84% французских граждан гордятся своей современной армией. Также они традиционно высоко ценят свою систему социальной защиты. При этом французы очень самокритичны, лишь 27% считают свою культуру «превосходящей другие».

3. Великобритания (Англия). Британцы в последние годы переживают серьезный кризис идентичности. По данным YouGov и Ipsos, их гордость носит скорее институциональный и бытовой характер.

Около 21% британцев гордятся национальной культурой и еще 20% — старейшей системой демократии и верховенства права. Жители Великобритании часто называют источником гордости свой менталитет: знаменитое британское чувство юмора, вежливость, толерантность и сдержанность. Отношение к великому колониальному прошлому расколото. Согласно YouGov, только 32% британцев считают Британскую империю поводом для гордости, 19% стыдятся её, а большинству (37%) — всё равно. В целом гордость за британскую историю за последние 15 лет заметно снизилась. Надо обладать чрезвычайно специфическим чувством юмора, что бы гордиться своим колониальным прошлым. Французы по чувству юмора совсем не отстают от англичан, видимо только так можно разглядеть, что то великое в своей истории.

Однако цель этого повествования — вовсе не в том, чтобы составить примитивный реестр российских добродетелей и европейских пороков. Судить историю в категориях бытовой морали — занятие пустое. Задача в другом, зафиксировать фундаментальное, тектоническое расхождение этих исторических линий. Умозрительно продлить эти линии до сегодняшнего дня, и с этой позиции дать оценку современным событиям, ну и немного заглянуть в будущее. Что бы понять ожидает ли нас мир и взаимопонимание.

Столь разная природа государственных организмов породила глубокое непонимание, из которого со временем вырос массивный пласт антироссийских мифов. Принято считать, будто линия российской истории — это непрерывная, печальная хроника деспотизма, отсталости и бесцельных жертв. Но если уйти от навязанных стереотипов и взглянуть на факты непредвзято, окажется, что этот путь не менее логичен, созидателен и уж точно не более мрачен, чем печальные хроники любой из западных империй.

Печальная хроника деспотизма

Парадокс пустых закромов, поясняет зачем, государству дубина. Деспотизм — это не от хорошей жизни. В массовом сознании тиран обычно представляется упитанным господином в золотой короне, который казнит подданных исключительно ради развлечения перед обедом. Но если взглянуть на историю трезво, выясняется грустная правда: деспотизм — это всего лишь жесткий кризис-менеджмент на грани нищеты. В основе любого великого угнетения лежит фундаментальная экономическая боль: катастрофически низкая производительность труда. Представьте себе средневекового крестьянина. Его технологии — это палка, ковырялка и искренняя молитва о дожде. Производит он ровно столько, чтобы не умереть с голоду до следующей весны. И тут на сцену выходит Государство. Государству нужны замки, армия, дороги и, желательно, шелковые чулки для придворных дам. Откуда все это взять, если подданные балансируют на грани выживания? Правильно: забрать последнее. А чтобы производитель не задавал глупых вопросов вроде «А что мы будем кушать зимой?», его нужно лишить всех прав (чтобы не жаловался). Загнать в беспросветную бедность (чтобы не отвлекался от сохи на размышления о свободе). Держать в перманентном страхе при помощи верной армии (просто для закрепления материала). Это не садизм, это — суровая математика. Ослабь государство хватку хотя бы на секунду, и вся социальная пирамида рухнет, погребя под собой и культуру, и геополитику, и самих крестьян, которых тут же завоюют более деспотичные соседи.

Если вы хотите железно обоснований деспотизма в России с точки зрения экономики, вам обязательно нужно сослаться на монументальный труд академика Леонида Милова «Великорусский пахарь». Именно он научно доказал, что российская государственность — это прямая проекция ужасного климата и низкой урожайности.

Рожь против Пшеницы или гастрономический фатализм

В Средние века геополитическую судьбу Европы определяли не столько гениальные полководцы, сколько две зерновые культуры: элитарная пшеница и неприхотливая рожь. И здесь природа раздала карты с максимальной несправедливостью. Европа (особенно Франция и Южная Англия) вытянула счастливый билет. Благодаря влиянию теплого Гольфстрима зимы там мягкие, а лето — бесконечно длинное. Это идеальные условия для капризной пшеницы. Пшеница — дама благородная, ей нужно много тепла, солнца и долгий вегетационный период. Зато на выходе она дает высокий урожай, а мука получается калорийной, богатой клейковиной. Европейский крестьянин мог позволить себе роскошь пахать землю с марта по ноябрь, неторопливо собирая богатые озимые и яровые урожаи. На Руси климатическая реальность выглядела как приговор. Рабочий сезон у русского крестьянина длился всего пять месяцев — с мая по сентябрь (против 8–9 месяцев в Европе).

За это время нужно было успеть всё: вспахать, засеять, убрать, заготовить сено для скота на бесконечную зиму. Какая уж тут нежная пшеница? Она бы просто сгнила на корню при первых августовских заморозках. Спасением (и одновременно проклятием) стала рожь. Рожь — это сорняк-выживальщик. Ей плевать на бедные подзолистые почвы, она не боится суровых морозов и успевает вызревать за короткое и нервное русское лето. Но у этого чуда была обратная сторона: калорийный тупик. Черный ржаной хлеб гораздо тяжелее для усвоения, в нем меньше белка, и, чтобы получить то же количество энергии, что француз получал от белого багета, русскому пахарю нужно было съесть в полтора раза больше физической массы продукта.

Земля Российской империи жила по строгим законам бухгалтерского учета, где в роли сурового аудитора выступала сама природа. Короткое, как крестьянский отдых, лето не оставляло почве времени на восстановление, а традиционная система трехполья лишь консервировала этот дефицит. Из года в год русский пахарь совершал, по сути, узаконенное ограбление поля: унося зерно и солому, он изымал изголодавшийся почвенный капитал. Природа же честна: на ней растет ровно столько, сколько она может прокормить. Главным спасителем в этой драме выступал скот. Коровы, уходя на весь день в леса и луга, собирали там скудные питательные элементы и приносили их обратно. Полученный навоз без преувеличения становился золотым: его бережно, до последней капли, собирали и несли на пашню, пытаясь замкнуть этот хрупкий круговорот веществ. Однако в России, с ее вечной нехваткой скота и бескрайними просторами, этого «золота» катастрофически не хватало, из-за чего почвы веками постепенно истощались.

Совсем иначе этот баланс выглядел в Западной Европе. Там мягкий климат и высокая плотность населения заставили аграриев раньше отказаться от экстенсивного трехполья. Европейский фермер перешел на интенсивное многополье с посевом кормовых трав (вроде клевера), которые сами по себе насыщали землю азотом. Скот в Европе часто содержался на стойловом кормлении, что позволяло аккумулировать навоз в промышленных масштабах. В итоге, пока европейцы строили конвейерную систему непрерывного обогащения земли, русский крестьянин продолжал вести многовековую войну на истощение с собственным полем, где навоз был не системным решением, а дефицитной скорой помощью.

Дефицит пахотной земли при колоссальной территории — один из главных парадоксов Российской империи второй половины XIX — начала XX века. Наличие огромных пространств не спасало от так называемого аграрного перенаселения.

Несмотря на богатство южных почв, крестьяне долгое время оставались «скученными» в Центре по целому ряду глубоких исторических, правовых и природно-климатических причин.

Почему не было массового движения на Юг?

На самом деле движение на юг (в Новороссию, Нижнее Поволжье, на Северный Кавказ) происходило, но вплоть до конца XIX века оно сдерживалось жесткими факторами:

• Крепостное право и паспортный режим: До 1861 года большинство крестьян были собственностью помещиков или государства. Они не могли сорваться и уехать. После реформы 1861 года крепостное право отменили, но ввели паспортную систему. Чтобы уехать из деревни, требовалось согласие общины, получить которое было крайне сложно.

• Военная угроза в прошлом: До конца XVIII века южные степи («Дикое поле») были зоной постоянных набегов Крымского ханства и кочевников. Освоение этих земель началось относительно поздно, когда Центральная Россия уже была плотно заселена.

• Дороговизна переселения: Переезд на тысячи километров всей семьей, с инвентарем и скотом, требовал огромных денег. У большинства бывших крепостных, обремененных выкупными платежами, этих средств просто не было. Оформить официальное переселение с государственной субсидией до Столыпинской аграрной реформы (1906 год) было бюрократическим адом.

Почему возникла «скученность» в Центре?

Центральные губернии (Московская, Рязанская, Тульская, Курская и др.) стали эпицентром кризиса из-за уникального сочетания демографии и традиций:

• Крестьянская община («мир»): Община выступала коллективным владельцем земли. Она распределяла участки между семьями «по душам» (по количеству мужчин). Земля находилась в совместной собственности, и уйти из общины, забрав свой надел в личную собственность, было юридически невозможно до 1906 года. Община буквально удерживала людей на месте.

• Демографический взрыв: Во второй половине XIX века в России резко снизилась смертность (благодаря элементарной медицине и отсутствию глобальных эпидемий), а рождаемость оставалась традиционно высокой. Население империи с 1861 по 1897 год выросло почти вдвое.

• Измельчание наделов: Поскольку численность мужчин в деревнях росла, а количество земли у общины оставалось прежним, при каждом новом переделе земли на одну мужскую душу приходилось всё меньше и меньше площади. Надел сократился в среднем с 4,8 десятин на душу в 1860-х годах до 2,6 десятин к 1900-м годам. Этого едва хватало, чтобы не умереть с голоду.

Почему огромная территория не спасала от дефицита?

Географическая карта Российской империи обманчива. Большая часть ее «огромности» была непригодна для традиционного сельского хозяйства:

Российская империя (общая площадь)

Тундра, тайга и вечная мерзлота (Сибирь, Северо-Восток) — непригодны

Пустыни и степи с солончаками (Средняя Азия, Астрахань) — непригодны

Сравнительно узкая полоса пригодной пашни

Центр (Скученность, истощение почв)

Юг / Черноземье (Потенциал ограничен климатом и законами)

• Климатический фактор: Сибирь казалась бескрайней, но без железных дорог (Транссиб построили только к началу XX века) и современных технологий агрономии осваивать тайгу или зоны вечной мерзлоты было невозможно.

• Южная зона рискованного земледелия: Да, на юге (в Поволжье и Новороссии) черноземы богаче. Но южные степи регулярно страдали от жестоких засух и суховеев. Урожай там был нестабильным: один год — изобилие, три следующих — голод. Центр же, несмотря на бедные подзолистые почвы, имел более стабильное увлажнение.

• Помещичье землевладение: Лучшие и самые плодородные земли на юге и в черноземной полосе часто принадлежали крупным помещикам, а не крестьянам. Крестьяне были вынуждены арендовать эту землю у помещиков на кабальных условиях (отработки, полуторная плата), что не позволяло им развивать собственные эффективные хозяйства.

Итог

Крестьяне оказались заложниками архаичной общинной системы, сословных ограничений и отсутствия капитала для переезда. Только на рубеже XIX–XX веков, с началом строительства Транссибирской магистрали и реформ Петра Столыпина, государство начало активно и массово переселять миллионы крестьян за Урал и на Юг, но времени до 1917 года уже не хватило, чтобы полностью снять аграрное напряжение.

Аграрное казино.

Рожь в Средние века обладала критически малой урожайностью. Система «Сам-3» позволяет понять глубину трагедии, нужно взглянуть на средневековую систему измерения урожая — коэффициент «Сам». «Сам-3» означает, что, бросив в землю одно ведро зерна, осенью вы соберете три ведра. Давайте посчитаем бюджет средневековой русской семьи при урожае «Сам-3» (который был нормой для Руси вплоть до XIX века). Первое ведро из трех собранных нужно сразу спрятать в амбар на весенний сев, иначе в следующем году все просто умрут. Остается два ведра. Второе ведро уходит в качестве налогов, оброка и десятины князю, церкви и местному феодалу (тому самому государству, которое строит армию, чтобы защитить эту землю от кочевников). Остается одно ведро. Третье ведро — это всё, что семья из 6–8 человек может съесть за зиму. Это не просто бедность, это балансирование на грани физического выживания. У русского крестьянина физически не существовало излишков. У него нельзя было «купить» зерно на общегосударственные нужды — налоги можно было только выбить силой. В это же время во Франции и Англии средняя урожайность пшеницы и ячменя составляла «Сам-5», «Сам-7», а в хороших регионах и выше. У европейского крестьянина после уплаты налогов и откладывания семян оставалось 2–3 «лишних» ведра. Из этих излишков рождались рынки, торговля, свободные города, университеты и буржуазия.