Октомерон, или Моё путешествие по Андалусии

– Сеньоры! Дозвольте и мне обратиться к вам и, главное, к дону Бернардино.

Я склонил голову и приготовился слушать.

– Дон Бернардино! Истории какого бы рода вам было благоугодно выслушать в первую очередь?

– Дон Санчо, я не осмеливаюсь делать приказаний столь достопочтенному обществу. Любая история, чего бы она ни касалась, будет выслушано мною с превеликим вниманием и интересом!

– Но всё же, сеньор, признайтесь, что есть сказки, которые вам слушать было бы приятнее всего? У каждого из нас есть предпочтения. Кто-то любит вино, а кто-то не пьёт ничего, кроме воды. Я, к примеру, среди всех авторов отдаю предпочтение Августину Блаженному и считаю, что никто не написал ничего лучше его «Исповеди». Но есть люди, которые станут скорее читать комедии сеньора Веласко, нежели сочинения духовных отцов. Что же предпочтёте вы, дон Бернардино?

Все внимательно посмотрели на меня и приготовились слушать.

– Ваш вопрос понятен мне, дон Санчо, – ответил я. – А посему отвечу вам так. С самого детства более всего любил я таинственные истории, в которых потустороннее или чудесное так соединено с жизнью, что порою невозможно разобраться, где говорится о чудесном и небывалом, а где о простом и человеческом. Любил я также и весёлые истории, про которые наши слуги говорят, что можно надорвать животики, слушая их. Нравоучительные новеллы или истории о влюблённых равно дороги моему сердцу, как и всё прочее. Теперь же вам судить, сеньоры, о чём повести свой рассказ!

Общество призадумалось, выслушав меня, а затем дон Санчо ответил мне:

– Что же, дон Бернардино, не обессудьте тогда, если собрание наших рассказов будет блистать пёстростью своих нарядов. Ведь в таком случае каждый расскажет то, что пожелает и о том, что он захочет. Это не будет ни сборник любовных новелл, ни сборник поучительных историй. Ни рассказ о верных и неверных жёнах или мужьях, ни повесть о торжестве добродетели над пороком, или торжестве порока над добродетелью, ни сборник андалусских сказок… Одним словом, это не будет ни Гептамерон, и ни Декамерон, а это будет вольная беседа на ту тему, которая заблагорассудится каждому члену нашего маленького общества!

– Это будет Октомерон! – воскликнула донья Альфонсина. – Ведь нас ровным счётом восемь человек!

– Но вы же не хотите сказать, что мы пробудем здесь восемь дней и ночей? – вскричал дон Хуан.

– Сеньор, но разве наше общество столь тягостно для вас? К тому же, пробудь мы тут восемь дней, разве это не дало бы нам возможность только сполна насытиться разного рода историями?

– О, да, любезная донья Альфонсина! Но тогда наши дела, по которым все мы следовали, придут в совершеннейший упадок! – возразил ей дон Аугусто. – Разве вы не опасаетесь этого?

– Ничуть дон Аугусто, – живо ответила ему дама. – Напротив, быть может, промедление в наших делах всем нам будет полезно. И определённо оно угодно Небесам, коли они задержали нас всех тут, на этом постоялом дворе!

– В ваших словах я слышу голос истины, – сказал дон Санчо, поклонившись донье Альфонсине. – Как бы то ни было, но Провидение дало нам передышку и возможность поразмыслить о том, что мы собрались делать. И, как знать, не следует ли кое-кому из нас отказаться от своих дел, или хотя бы немного переменить свои планы?

– О, нет! Наши дела такого рода, что отменять их нельзя никоим образом! – ответствовал дон Алонсо. – Нас с братом ждут невесты! Как же можно нам говорить о перемене или отмене наших планов?

– Вот как? Невесты? – спросила донья Альфонсина. – И вы собрались вступить в брак в один день?

– Да, – ответил за брата дон Хуан. – Ведь мы братья, а наши невесты – сёстры. Мы с Алонсо равно любим друг друга, так же, как и наши невесты-сёстры любят друг друга. Сеньорита Анна и сеньорита Эльвира ждут нас и, пожалуй, волнуются, ибо не предполагают отчего бы мы с братом могли так задержаться!

– Ах, сколь нетерпелива юность! – заметил дон Аугусто. – Как торопитесь вы связать себя узами брака, вовсе не предполагая того, что, возможно, через какой-нибудь год уже пожалеете о таковой своей поспешности!

– Зачем вы так говорите, дон Аугусто? Своими словами вы обижаете наших дам, – заметил ему дон Санчо.

– Разве вы так уж несчастливы, дон Аугусто? – смеясь, спросила донья Альфонсина.

– Вовсе нет, – ответил тот. – Я был женат и женат счастливо на женщине добродетельной и кроткой, как голубка. Она подарила мне троих сыновей, а по прошествии десяти лет супружеской жизни сделала меня вдовцом. Вот уж двенадцать лет я вдовею но, признаться, хотя и поминаю добрым словом мою драгоценную донью Исабель, но не спешу вступать в другой брак. Во-первых, мне уже достаточно лет, чтобы не стремиться к подобным утехам. А, во-вторых, я верю в то, что в раю встречу мою добрую Исабель. Какими же глазами я посмотрю на неё, если со мною на небеса прибудет моя вторая супруга? Таковы мои обстоятельства, сеньоры. Я был счастливым мужем и живу в спокойном вдовстве. Однако я знал множество сеньоров, которые почитали себя несчастливыми в браке, потому и сказал то, что сказал.

Выслушав такие речи дона Аугусто, я внимательнее присмотрелся к его наружности. Я подумал, что этому благородному сеньору не могло быть более сорока пяти лет. Он был совсем ещё не стар, однако он уже и не был молод. Он не носил парика, что позволяло рассмотреть благородные седины, которые только-только начинали покрывать его чёрные кудри. Чёрные глаза его светились умом, проницательностью и благородством, во всей натуре его сквозила почтенность, а фигура, хотя и погрузнела от времени, но всё же была достаточно подвижна и ловка.

– Что же, ваш возраст и ваш опыт вполне объясняют ваши речи, дон Аугусто, – отвечала ему меж тем донья Альфонсина. – И, уж коли некоторые из нас начали приоткрывать собственные обстоятельства, то будет справедливо, если и все прочие немного скажут о себе. Я уже говорила, что живу с супругом моим в Севилье. Обстоятельства сложились так, что мужу моему следует отправиться в Новый Свет и теперь я еду в Кадис, чтобы сесть на корабль, на котором он уже ждёт меня. Господь не дал нам детей, хотя минуло уже девять лет с той поры, как мы стояли с моим драгоценным доном Каспаром пред алтарём. Но взамен того у меня есть брат и сестра, которые теперь следуют за мною в Кадис, чтобы отправиться в Новый Свет. Пройдёт довольно много времени, прежде чем мы вернёмся в нашу благословенную Испанию!

Пользуясь случаем, я внимательно смотрел на донью Альфонсину, чтобы составить для себя мнение о ней, о её наружности и характере. Ей было не более тридцати лет. Она была очень красива и напоминала мне о такой Испании, которая предстаёт перед всем миром в сказках и легендах. Чёрные её кудри под мантильей сияли, равно, как и блистал её взор. Оливковая кожа светилась нежным румянцем, а уста, подобные розовым лепесткам, с живостью открывали белый жемчуг её зубов. Тонкий стан чуть был тронут возрастом, но совсем немного, ибо полнота его скорее говорила о совершенном благополучии его владелицы, нежели о годах или иных тяготах. Я перевёл глаза на сеньориту Марию, её сестру, чтобы сравнить этих двух красавиц.

Сеньорита Мария была совсем юна, я бы не дал ей более семнадцати лет. Цвет её лица был совершенно бледным, а кудри – светлыми, совсем не как у её сестры. Стан её был тонок, плечи покаты, руки, как две белые лилии, упали на колена красавицы. Взор её был потуплен, а уста крепко сомкнуты, но ежели бы она только пожелала что-либо сказать, то была бы выслушана с ещё большим вниманием, чем её сестра.

Меж тем дон Хуан, поклонившись сёстрам, сказал:

– Благодарю вас, донья Альфонсина, за ваш рассказ. Но отчего же ваши сестра и брат ещё не промолвили ни одного слова? Мы бы так же хотели выслушать и их.

Донья Альфонсина обернулась к сестре и тронула её за руку. Сеньорита Мария покраснела и ответствовала:

– Благородные сеньоры! Я так же рада приветствовать вас, и благодарю вас за честь, коей вы удостоили меня, повествуя о своих благородных семьях и о себе. Сестра моя уже всё рассказала о том кто мы, и куда мы следуем. Мне пока более нечего добавить.

– Но станете ли вы участвовать в нашем Октомероне, как назвала его ваша благородная сестра? – учтиво спросил у неё дон Аугусто.

– Ежели вам будет благоугодно выслушать меня, – отвечала, потупивших, девушка, – то я постараюсь не разочаровать вас и рассказать вам одну сказку, которую выслушала я когда-то от моей нянюшки. А более я ничего не знаю и мне, право, совестно занимать вас своими детскими рассказами.

– Ах, для чего вы извиняетесь? – согласно воскликнули все и принялись уверять девушку, что с радостью выслушают любое её слово.

Вслед за сёстрами обществу поклонился дон Родриго. Он был так же красив, как и его сёстры. Юношеская его мягкость и благородство всей натуры светились в каждом движении этого сеньора. Гибкий его стан был почти девичьим, а румянец не уступал румянцу младшей сестры.

– Я также рад приветствовать то славное общество, в которое волею судеб попал. И благодарю Господа, что в этой глуши он привел мне и моим сёстрам встретит сразу столько благородных господ. Если мои рассказы развлекут вас, то я не вижу причины мне молчать, – поклонился он, закончив свою речь.

– А что же вы, дон Бернардино? – обратился тогда ко мне дон Аугусто. – Что скажете о себе вы?

– Сеньоры! Я лишь простой путешественник и цель моих странствий я уже имел удовольствие изъяснить вам. Семейное же моё состояние таково, что я одинок, разумею, что не имею пока ещё подруги жизни. Но надеюсь, что вскоре я обрету её и тогда уже со знанием дела смогу рассуждать о прелестях и тяготах семейного положения, – ответил я с поклоном.

– Браво! Это достойная речь, – заключила мои слова донья Альфонсина. – Мне кажется, что только дон Санчо ещё ничего не сказал о себе, – продолжила она.

Дон Санчо встал, поклонился и сказал так:

– По облику моему вы, должно быть, увидели, что я человек одинокий и не гонящийся за внешним блеском, ибо сие не пристало ни моему возрасту, ни моему положению. Мне уже тридцать пять лет, и хотя я не достиг ещё того прекрасного состояния, в котором жизнь ощущается полною мерою, как достопочтенный дон Аугусто, – он поклонился этому сеньору, – но я уже и не нахожусь в том положении, когда каждый новый день приносит неизбывные радости, как дон Алонсо и дон Хуан, чья молодость искрит теперь в их ожиданиях и чаяниях счастья. У меня нет семьи, но этого пожелал я сам, ибо имел для того некоторые основания. Я не сделался монахом, хотя и желал этого всем сердцем. Но и тут судьба выступила против меня. Итак, я влачу своё существование меж небом и землёй, меж монастырём и миром, и теперь я благодарен Всевышнему, что он послал мне столь блестящее общество для того, чтобы грядущие часы или дни показались мне веселее предыдущих и будущих, кои грозят мне одиночеством. Уповаю же я на то, что пути Провидения никому не ведомы и, как знать, не скрывается ли и в этой нашей встрече для меня (да и для всех нас) нечто такое, что переменит мою жизнь в несравненно лучшую сторону!

Окончив говорить, дон Санчо вновь поклонился, а всё общество взволновалось. Я, поражённый этой речью, задумался о тех превратностях судьбы, кои мог пережить этот сеньор и так же увидел, как сеньорита Мария со вниманием и участием посмотрела на дона Санчо и, казалось, всей душою посочувствовала ему.

Однако, оттого, что речь дона Санчо произвела на всех отчасти тягостное впечатление, дон Аугусто сказал так:

– Хотя, благородный дон Санчо, мы не знаем всех тех превратностей, коими одарили вас судьба и Провидение, всё же позвольте мне от лица всех, кто теперь присутствует тут, выразить вам глубочайшее сочувствие и пожелать скорейшего разрешения от всех ваших бед.

– Да, да! – все дамы и кавалеры пылко присоединились к этим слова дона Аугусто, и я так же не отставал от всех, чуть не плача от сочувствия к дону Санчо.

– Благодарю вас всех, драгоценные мои сеньоры! И простите, что я своими речами навёл вас на грустные мысли, – со слезами на глазах ответил дон Санчо, поочередно отвечая на дружеские знаки внимания и участия, которыми от души награждали его все присутствующие и даже дамы.

– А чтобы окончательно расстаться с грустью, быть может, нам стоит начать наш Октомерон? – спросила донья Альфонсина.

– Да, да! – пылко произнёс дон Санчо.

– Тогда, быть может, дон Аугусто, по праву старшинства, поведёт свой рассказ первым?

Все тут же согласились со словами доньи Альфонсины и стали просить дона Аугусто открыть своим рассказом. первый день

– Хорошо, – ответил на это дон Аугусто. – Уступая вашим просьбам, я начну свой рассказ с предложения установить нам очередность. После меня пусть говорит дон Санчо, ибо он также из Гранады, как и я, и он вторым представлялся нашему обществу. Пусть следом за ним говорят севильцы, братья дон Алонсо и дон Хуан, по старшинству, как говорившие речь после дона Санчо. Затем пусть говорит добрая донья Альфонсина, также севильянка и старшая среди своей семьи. После неё – сеньорита Мария, а затем дон Родриго, и это будет ему необидно, ибо он, как кабальеро, уступит своим сёстрам слово. Ну, а завершит наши рассказы пусть дон Бернардино, чтобы после наших андалусских сказок мы бы могли потешиться историей, свершившейся в других краях, к тому же изложенной настоящим учёным и писателем, а мы поняли, что вы, дон Бернардино, именно такой человек и есть. Все ли согласны со мною, мои добрые сеньоры?

– Да, да, мы все согласны! Вы распределили очерёдность по справедливости и только так, как и надобно было её распределить, и так, как не распределил бы её и мудрейший из мудрых людей, – воскликнули все.

– Итак, тогда позвольте мне, по праву первого рассказчика, обратиться ко временам совсем недалёким и поведать вам следующую историю.