Демоны

Портленд, Орегон

Тридцать три человека сидели кругом вдоль стен в просторной, захламленной, пахнущей плесенью старой комнате. Они сидели на стульях с прямыми спинками или, сами выпрямив спины, на подушках прямо на полу. Большой стол для конференций был вынесен из комнаты, чтобы освободить место для группы. Шторы были задернуты, а маленькая люстра под потолком притушена до яркости нескольких свечей.

В комнате было чересчур тепло, и Айра пожалел, что не снял свитер перед тем, как сесть. Сейчас он не хотел снимать его, чтобы не отвлекать остальных. Снаружи стоял промозглый ноябрьский вечер, и большинство из них были слишком тепло одеты. Айра сидел, покрывшись легким потом, направляя внимание на свой внутренний мир, к своим ощущениям, чувствам, к своему сердцу и к сердцу внутри своего сердца, к месту в самом центре своего существа. Он отстраненно наблюдал за свободным течением своих ассоциаций, бесконечно скользящих мимо. Многие из них, рассматриваемые со стороны, даже забавляли его.

И было что-то еще, что-то невыразимое… что-то, что выплывало из настоящего, из этого молчания, лежавшего внутри самого внутреннего круга его бдительной отстраненности.

Все до одного соблюдали полнейшее молчание; прошло уже некоторое время с тех пор, как Йанан, глава их медитации, что-то говорил. Айра мог чувствовать его, но не мог прочесть. Йанан был загадкой.

Впрочем, их молчание не означало полной тишины. Хотя они ничего не говорили, время уже подходило к обеду, и их желудки до нелепого громко бурчали и булькали в общей тишине. Порой это звучало словно настраивающаяся группа оркестровых инструментов. Сантос из Бразилии кашлянул; сидевшая рядом женщина из Египта поерзала на стуле, поморщившись от неудобства. Все они сидели на жестких сиденьях уже полтора часа.

Мужчина слева от Аиры втянул носом воздух, вероятно, пытаясь не чихнуть; чей-то желудок тихо, но внятно произнес: «Иип!» Айра не мог не улыбнуться.

Айра обычно предпочитал сидеть с открытыми глазами. Он обнаружил, что смотрит на Пейменца. Теперь без бороды, но по-прежнему похожий на медведя в своем просторном коричневом свитере, Пейменц сидел напротив Аиры с закрытыми глазами, глубоко погрузившись в медитацию. Он до сих пор не привык видеть Пейменца без бороды – его лицо выглядело слишком круглым, слишком бледным, слишком усталым. Былой профессор претерпевал изменения, несмотря на свой возраст. Он отказался от своих интересов к ритуальной магии и предсказаниям, сказав, что они «тратят лишнюю энергию и искажают суть». Вместо этого Пейменц избрал чистую борьбу за высшее осознание.

Сам Айра пошел по тому же пути – но иногда, как сейчас, он чувствовал, что это скорее напоминало рыболовный крючок, нежели путь. Иногда он чувствовал, что методы этой эзотерической школы пронзают его, словно булавка жука; в такие моменты он чувствовал, что извивается, борясь за то, чтобы выстрадать все сознательно, – словно жертва сорокопута, наколотая на шип.

Он знал, что был слишком молод для этой школы, несмотря на то что обладал определенным даром. И знал, что по-прежнему является рабом своих низших импульсов – таких, как чувство обиды на отсутствие Мелиссы, на то, что уехала за границу вместе с их сыном, Маркусом. Он знал, что мальчик скучает по нему, чувствовал это даже сейчас. Почему она не могла оставить Маркуса? Миссия вела ее к какому-то загадочному монастырю где-то в Туркменистане, а мальчик мог подцепить там какую-нибудь экзотическую среднеазиатскую болезнь; или его могли похитить боевики, взять заложником. Девятилетний мальчуган, бредущий по пустыне неподалеку от границы Афганистана!

Правда, они были не одни. У них были проводники, которые могли их защитить. И разумеется, с ними был Ньерца. Он устыдился, почувствовав в себе прилив неприкрытой ревности. Ньерца – тот, кто держал ее в объятиях той ночью, когда они укрывались в подвале… Ньерца, оберегающий его жену – и его сына. Если уж ей было так необходимо настаивать на том, чтобы взять Маркуса в эти жестокие земли, разве она не могла по крайней мере сказать Аире, зачем она это делает?

Ему было бы легче, если бы Мелисса солгала. Но она лишь сказала со своей обычной обезоруживающей откровенностью: «Я не знаю зачем. Но он должен ехать со мной».

Она даже не знала, зачем берет его с собой!

Айра был вырван из потока своих мыслей, вернувшись к насущным делам, когда Йанан заговорил, положив конец групповой медитации.

– А сейчас мы возвращаем наше внимание к обычному течению событий, к миру людей и к миру времени. – Он говорил с мягким акцентом, слегка напоминавшим среднеазиатский. Это был маленький, компактный человечек со смуглым мальчишеским лицом, хотя ему было по меньшей мере шестьдесят лет. Его вьющиеся черные волосы были лишь слегка присыпаны сединой. Его широкий, подвижный рот всегда был готов улыбнуться – казалось, улыбка играла на нем постоянно, даже когда он не улыбался.

Айра про себя вздохнул, раздраженный тем, что позволил своему уму блуждать. Но не было смысла наказывать себя за отсутствие дисциплины. На его месте любой обнаружил бы, что ему трудно оставаться спокойным и отстраненным. Он должен был настоять на том, чтобы самому поехать с Мелиссой.

И он ведь пытался – но Йанан с Пейменцем представили дело так, словно остаться здесь будет для него испытанием веры и смирения. Если бы он своими глазами не видел демонов девять лет назад, если бы он не чувствовал того, что чувствовал тогда, не знал того, что знал, он усомнился бы – да не влип ли он в какой-нибудь треклятый культ? Возможно, за эти девять лет их круг деградировал как раз до этого.

Йанан встал и потянулся, и это было сигналом для остальных, что они могут последовать его примеру. Айра тоже встал, морщась от иголочек в отсиженных ногах, но благодарный тому, что способен двигаться.

Йанан был уже рядом, глядя на него снизу вверх.

– Ручки и ножки сегодня сводит, э?

– Моя проклятая спина начинает болеть, как только я встаю.

– А почему так, мы знаем? Хм? Э? Это ведь ты сам причиняешь себе боль, потому что вносишь напряжение. Ты сегодня сидел, словно крокодил тебя ел. Хр-р-русь! – говорили твои мускулы. Большое напряжение. Кто у вас главный, ты или мускулы, э? Хм?

– Мускулы. Моя тетя Эдна. Кто угодно, только не я.

– У тебя есть тетя Эдна? Она тоже с нами?

– Нет. Это была шутка. У меня нет тети Эдны.

– Ага! Шутка! Жалко, что не смешная, э? Хм?

– Да. – Айра тихо засмеялся. – Действительно жалко. – Остальные уже шаркали вокруг: выходили из комнаты, выносили стулья, вносили кофейный столик, все молча. – Ладно, я поработаю над расслаблением.

– Ты озабочен из-за Чаши, из-за жены, из-за мальчика. Ты чувствуешь себя здесь пойманным. Иногда тебе здесь нравится; иногда тебе хочется, чтобы ты никогда не начинал. Я прав, э?

– Да, э.

– Ты что, передразниваешь меня?

– Да, э.

Йанан рассмеялся и стукнул Аиру кулаком в живот.

– Пошли выпьем кофе. Нет – сперва я прочитаю вечерние молитвы. А потом мы выпьем кофе. Э? Хм?

ДНЕВНИК СТИВЕНА ИСКЕРОТА

Это случалось только дважды. В первый раз – когда мне исполнилось тринадцать, во второй – когда мне было пятнадцать. Полагаю, что я убедил себя – что-то вроде того, – что это не происходило в действительности, что это было что-то вроде сна. И я вроде как подавил это. Но когда я проходил психономический тест, я вспомнил это, и оно показалось мне воспоминанием о чем-то, происходившем действительно.

А потом я говорил с мистером Уиндерсоном, и встретился с Латиллой, и сходил на экскурсию в комнату психономического тренинга, где сидели все эти люди за компьютерами. (Ни один из них даже не поднял голову! Это было странно.) И после того как я побывал в этой комнате и наткнулся на мистера Дина, я вспомнил вновь. Так что, думаю, мне лучше записать все это в моем дневнике. Может быть, как-нибудь потом я скопирую и отошлю его для какого-нибудь психономического исследования

Тогда была зима, в тот первый раз, и нас заносило снегом. Это было, когда папа работал в той школе в Айдахо Дети были неплохие, но родители сразу же озлобились, стоило ему упомянуть про эволюцию. Папа держался там два года.

На второй год снега выпало столько, что занесло всю заднюю стену нашего одноэтажного дома и половину венецианского окна – стекло даже потрескивало под его тяжестью. Мы жили слегка на отшибе, вдалеке от других. Я виделся с друзьями только в школе. Были рождественские каникулы, и у нас выключилось электричество, и мы топили дровами и жгли керосиновую лампу. Люди в округе все обещали расчистить нашу дорогу, но почему-то так и не расчистили. Папа договорился с соседом, у которого был снегоход, чтобы он привозил нам продукты. Без электричества не было телевизора, не было Интернета – вообще никакого компьютера. Я читал книжки; мы пытались радоваться снегу, но дни проходили, и наша клаустрофобия и раздражительность от пребывания в помещении становились все хуже и хуже.

Однажды вечером шел снег – скорее даже дождь со снегом, – и папа не разрешил мне выходить из дома. Впрочем, это было уже не в первый раз. Я сидел у камина, глядя в огонь. Папа был наверху, на чердаке – что-то читал. Я просто сидел и смотрел, и получилось так, что огонь словно бы вобрал в себя все мое внимание. Было так, словно я вошел в него, отключившись от внешнего мира. Словно весь мир был синими, красными и оранжевыми языками пламени. А потом внезапно одно из поленьев – не знаю, может быть, из-за того, что в нем попался смоляной карман или какая-нибудь полость с водой – громко треснуло, и я отшатнулся назад.

Однако мое тело осталось сидеть. Двинулось только то, что управляет моим телом, – душа, или ум, или и то и другое вместе, уж не знаю. На самом деле это не было ничем большим, чем движущаяся точка зрения. Она дернулась назад, выйдя из моего тела… так что я увидел свое тело, сидящее перед огнем, опираясь сзади на руки и бессмысленно глядя перед собой. А я уплывал вверх, прочь от этого тела.

Помню, как я подумал: «Так вот как я выгляжу? Это не похоже на отражение в зеркале. Я выгляжу глупее, чем думал».

Я абсолютно не испугался. Было такое чувство, словно, уплывая прочь от своего тела, я также уплываю прочь от страха. Потом я увидел какие-то доски, пыль, пауков и понял, что прохожу через потолок. Я увидел папу, он сидел спиной ко мне. Я попытался окликнуть его, но обнаружил, что не могу говорить.

А потом я начал падать, но падать вверх – так это ощущалось; словно я был в свободном падении, но по направлению вверх, прямо-таки ракетой взмывал над нашей хибарой. Верх был низом, а низ – верхом, и я падал вверх. Я видел под собой удаляющуюся крышу нашего домика и размытые очертания заснеженных елей. На верхушке сосны сидела белая сова. Мне показалось, что она заметила меня, когда я пролетал мимо. Затем я упал вверх, сквозь дыру в небе. Это больше не было похоже на небо – это был другой мир. Я видел мужчин и женщин, поднимавшихся рядом со мной, словно струйки дыма; каждый из них постоянно менялся: вот он был ребенком, подростком, взрослым, стариком, потом снова ребенком… снова и снова они мгновенно проносились через всю последовательность, что-то бормоча про себя. Мне казалось, я вижу небо, полное звезд, которые были на самом деле словами или чем-то в этом роде, написанными на каком-то языке, которого я не понимал. Мне казалось, что звезды говорят со мной, все одновременно.

Помню, я подумал: «Я умираю. Но как же папа?»

И эта мысль, видимо, привела в действие какой-то механизм, и я ринулся прочь из другого мира, обратно в небо над нашим жилищем. Это не было похоже на то, как если бы я пришел сверху, или снизу, или сбоку – это было похоже на то, что я взорвался в той жизни, словно фейерверк, вырывающийся из маленькой капсулы с химикатами, чтобы стать большим, пылающим, сияющим огнем в небе, все в один момент.

Затем я снова стал просто точкой зрения и плыл вниз, сквозь крышу, к камину.

У меня было мерзкое ощущение щелчка – очень неприятное, словно тебе попало молотком по локтю, – и я снова оказался в своем теле: лежащем на боку и чувствующем тошноту. Трясущемся и плачущем.

Папа услышал меня и спустился по лестнице, чтобы посмотреть, что со мной, и я попытался рассказать ему и не смог. Так что в результате я сказал ему, что заснул и мне привиделся кошмар, а через некоторое время и сам почти поверил в то, что так оно и было.

Во второй раз это случилось почти через год после того случая. Я учился в школе в Лос-Анджелесе, и в тот день я был в угнетенном состоянии. У меня был первый урок физкультуры, мы играли в мяч, и я пропустил легкий бросок – просто переволновался, – а потом промазал при подаче, и остальные ребята от души поглумились надо мной. Это было типично для меня, я никогда не блистал в спортивных играх. Я был очень зол на себя. Потом девочка, которая мне нравилась, Триша – она издавала наш школьный литературный журнал, – подошла ко мне с таким выражением на лице, словно собиралась съесть что-нибудь вкусное.

Она сказала, что получила оставленную для нее в издательской комнате записку, в которой я спрашивал, не хочет ли она пойти со мной на весенний танец, и продолжила: «Ответ такой – пожалуйста, не смущай меня больше подобными вопросами. Некоторые уже прослышали, что ты приглашаешь меня, и болтают всякую ерунду. Дошло?»

Не знаю, с чего я только решил, что она такая уж чуткая, если издает школьный литературный журнал. Журнал был, по правде, совершенное дерьмо.

Так что я еще больше злился на себя после этой стычки с Тришей, а потом один парень, здоровенный лоб по имени Грег Моннард, заметил меня, когда я возвращался из школы. Это был парень с обесцвеченными под Эминема волосами, с плотным, крепким от природы телом и большими, вывернутыми наружу ступнями; его штаны свисали, чуть не сваливаясь у него с задницы. Он подошел ко мне без всякого выражения на лице и просто двинул кулаком в челюсть: бам! – и я лежу. Я упал и перекатился на бок. И тогда Грег сел на меня сверху, и каждый раз, когда я пытался встать, он наклонялся и бил меня или припечатывал пяткой мое колено. И вот так, сидя на мне, он закурил сигарету. «Полежи смирно, пока я не докурю, – сказал он. – Я просто не хочу сидеть на траве – там полно собачьего дерьма». И так он сидел на мне, как на скамейке, и курил свою сигарету, этак слегка улыбаясь, словно это было бог знает как смешно, а вокруг уже собиралась толпа, чтобы посмотреть

И тогда это произошло опять Я просто не мог оставаться там. Я был вынужден быть там, но не мог. И вот та часть меня, которая могла покидать тело, дала задний ход и воспарила над Грегом, и над толпой, и над моим собственным телом, лежавшим там, внизу. Внезапно все мои страдания и несчастья исчезли. Я летел вверх, и мне совершенно не хотелось возвращаться обратно в свое тело. Я прошел через ту дыру в небе и снова оказался в том месте, где духи, похожие на струйки дыма, изменяясь от-ребенка-к-подростку-к-взрослому-к-старику, плыли вверх, трансформируясь на ходу. Звезды снова были говорящими рунами. И тогда я вроде как полетел прямо в одну из этих звезд или сквозь нее, словно это была дверь.

Я прошел через мир с живыми молниями, потом оказался в месте, где не было ничего, кроме постоянно изменяющегося ландшафта, словно сама земля двигалась, как море в шторм, и отовсюду слышались вопли несчастных духов, запертых там. Надо всем этим возвышалось существо, огромное, как гора, оно вздымалось до неба, как башня. У него было прекрасное лицо, и изогнутые рога, и крылья, которые были сломаны и истекали кровью. Его нижняя часть была не видна, потому что он был по пояс во льду – лед был единственным, что не двигалось и не менялось в том мире.

Он повернул голову, чтобы посмотреть на меня, и я почувствовал его взгляд, так же, как муравей почувствует, если навести на него солнечный луч через увеличительное стекло. Я почувствовал, что съеживаюсь под его взглядом, и понял, что тоже окажусь пойманным здесь, если останусь. Поэтому я подумал о папе, о своем теле и о том, как я хотел вырасти большим, чтобы стать богатым и влиятельным человеком, которого люди не бьют за просто так – и потом я оказался вновь в своем теле, пытаясь вывернуться из-под Грега Моннарда.

Я чувствовал тошноту и головокружение, но теперь все было немного по-другому, и я был даже в чем-то сильнее. Думаю, это было из-за того, что я больше не боялся Грега. Он показался мне таким маленьким после всего, что я видел.

Так что, выбравшись из-под него, я выхватил сигарету у него изо рта – он был здорово удивлен! – и засунул ее ему за шиворот. Он попятился, вопя и хлопая себя по спине, и тут я сильно пнул его в брюхо. Он охнул и сел на задницу; из-за шиворота у него поднимался дым. Я нагнулся, потянул его за рубаху, так, что сигарета выпала наружу, и отшвырнул ее подальше. Каким-то образом то, что я вытащил сигарету у него из-под рубашки, чтобы она больше не жгла его, придало мне какой-то стиль или благородство, что ли – словно у меня оказался характер, которого у него не было.