Покой

Родители Рея потомственные педагоги: мать преподаватель математики в техническом ВУЗе, отец – физики в средней школе.

«Родители».

Мать Камела со стороны наблюдала, как очередной хахаль воспитывает из её старшего сына «настоящего мужика». Чем жёстче были методы, тем «настоящее», видимо, должен был вырасти Камел. Папашки и сбегали-то, наверное, испугавшись осознания, насколько жесткими способами расправлялись с пасынком. Последний был натуральным садистом, настоящим отморозком: из-за него Камел и попал сюда.

Ё-на не могла отличить сон от реальности, и, в конце концов, не придумала ничего лучше, чем в качестве проверки травмировать себя – во сне не больно и кровь не течёт. Однажды её, всю в крови и порезах, застукала мать и увезла в больницу, где, ничтоже сумняшеся, Ё-ну поставили на учет как суицидницу. Из-за этого потом Ё-не не дали визу в Австралию, и мать, немного посомневавшись, уехала без неё.

Родители Рея и вовсе сдали его в психиатрическую лечебницу из-за «галлюцинаций» – так они объясняли себе его потенциал. Рей, до того, как попасть сюда, лежал там дважды: беспрерывно находясь в контакте с людьми – натурально чуть с ума не сошел от постоянного ощущения крови. А родители, консультируясь с врачом, просили оставить сына подольше, раз тому не становится лучше.

«Родители».

Ещё никто на моей памяти здесь родителей не звал даже в бреду. Это заставило меня вспомнить о чём-то далёком, людском; заностальгировать.

Я и забыла, что это хорошее слово.

Это были мои чувства, мои ощущения, потому что если бы это был плод, он наверняка бы разозлился.

Авионика

Долгое время я не могла понять, что происходит. Где я нахожусь? Почему я здесь? Что это за место?

А дальше становилось все только хуже.

Сначала появилась девушка, которая, вроде как, за мной ухаживала.

Пышное каре вьющихся медно-красных волос, сочащаяся звездным светом белизна кожи, усыпанные веснушками лицо и плечи, серо-зеленые глаза, очаровательный румянец, добрая улыбка. Она добро выглядела, добро говорила, добро смеялась – но не ответила ни на один из заданных мною вопросов.

Почему она избегает ответов?

Потом пошли странности посерьёзнее. Она сказала, что я могу называть её «Энола Гай», «Энола» или «Гай». Говорила она на чистом русском, и, не смотря на внешность, не похоже, что это её настоящее имя. Далее она объяснила правила: что я должна сказать, если хочу пить, есть или в туалет. Как мы будем проводить процедуры, с какой периодичностью. Спросила, не нужно ли мне что-нибудь прямо сейчас.

«Нужно! Скажи: где я и что со мной? Что происходит?!».

Она сказала, что на это может ответить только глава, он скоро придёт, и чтобы больше эти вопросы я ей не задавала: она не сможет ответить. И предложила вместо этого, если я хочу поговорить, поиграть в «слова».

Так я и поняла, что она – сумасшедшая.

Помню, как испугалась. Помню, как кричала, что похищение – это преступление, и меня будут искать. Помню, как требовала, чтобы меня отпустили домой.

«Энола» просто удалилась.

Меня охватил ужас.

Где я? Что происходит? Что со мной? Как долго я тут? Где мои родители? Меня ищут? Как отсюда выбраться? Что делать, если она придёт снова? Что делать, если она решит от меня избавиться сейчас?

Я металась по кровати и рыдала. Я была привязана, у меня все болело, и я понятия не имела, что со мной будет.

Что мне делать? Что делать? Что делать?

«Глава»? С ней есть кто-то еще?

Что мне делать? Что делать? Что делать?

Я лихорадочно шарила взглядом по палате в поисках какого-нибудь оружия. Они придут меня убить. Мне нужно за себя постоять.

На глаза ничего не попалось. Горячие слезы разъедали лицо. Страшно болела загипсованная рука. Простреливало в виске от каждого удара сердца. Я вытирала сопли о плечи, потому что иначе никак.

Никогда раньше я так не боялась за свою жизнь. И никогда в жизни не была столь беспомощна.

Прошло около часа, может, больше. Ни «Энола», ни «глава» не появлялись. Я немного успокоилась. Появились другие мысли.

Какой смысл им меня лечить? Оборудование вроде современное. Если это подпольная клиника и им нужны мои органы, то для чего лечат сломанную руку?

Если похитили меня ради выкупа, то почему так прямо не скажут?

Если я просто в какой-то частной клинике, то почему они не спрашивают, как связаться с моими родными по поводу оплаты?

Чем больше я думала, тем больше не понимала. В конце концов, усталость от моей бессмысленной борьбы и ожидания вытеснила страх.

От рыданий и боли я вырубилась. Когда проснулась снова, пришла «Энола Гай». Она улыбнулась, пожелала доброго утра и указала на поднос с завтраком.

Усталость никуда не делать, но страх немного отступил. Мне было все равно. Если она решила меня отравить, пусть это закончится поскорее. Я послушно открывала рот и думала, что меня травят очень вкусной овсянкой. Наверняка, она добавила больше сахара, чтобы отбить горечь яда.

Но ни после завтрака, ни после обеда, ни после ужина я не умерла.

«Энола» молча ухаживала за мной: меняла утку, перестилала белье, обмывала тело. Движения её были бережными, а улыбка казалась искренней. Я молчала и напрягалась каждый раз, стоило ей появиться. Но ничего такого не происходило: она вела себя как обычная сиделка, и удалялась за межкомнатную дверь.

Спустя три дня взаимного безмолвия, я начала игру в «слова».

Камел

– С возвращением! – улыбается мне завобмундированием, принимая назад выданную на задание одежду. И больше ничего не спрашивает, потому что понимает: если стою перед ним сам, значит, задание выполнено.

Это лишь вежливость, но всё равно приятно.

Теперь с административными делами покончено, и можно отдохнуть, пока не назначат новое задание. Обычно я не знал, чем себя занять, но сейчас всё иначе. Мне нужно срочно поговорить с Реем.

Отдых подождёт: есть дело, которое не даёт мне покоя.

Рей открыл не сразу: не ожидал гостей, искал повязку.

– Здаров! – я привычно ткнул его в плечо. Внезапно понимаю, что за почти полтора месяца задания ни разу не говорил. Отвык.

– Здаров! – Рей улыбается и пожимает наощупь мне локоть. – Всё норм?

– Всё путём. Как ты? – отмечаю, что лицо Рея заострилось. Это странно: прорицаний в разработке было не так много, его не должны были загружать работой. В большую часть времени Рей работает аналитиком – так он почти не пересекается с людьми.

– Так себе, – саркастично ухмыляется он, пропуская меня в комнату и закрывая дверь.

Комнаты у нас типовые, но обстановку каждый берёт на себя. Мы с Реем ровесники, но комната у него как у подростка: обвешана плакатами с мотоциклами. Если подумать, это – единственные мотоциклы, которые у него в жизни остались: уложив в психушку, родители навсегда лишили его водительских прав.

– Но про меня ли ты хочешь узнать, дружище? – этот гад откровенно подтрунивает надо мной. – Думаю, тебе больше интересно, что стало с одной нашей общей знакомой. Жива ли она или…

И замолкает, ожидая моей реакции.

Две секунды тишины, пять, десять. Ну и жук!

– Или? – не выдерживаю я.

Рей хихикает. Победил, победил, а теперь – говори!

– Она всё ещё в изоляторе, – отвечает Рей уже без смеха. Услышав это, я немного расслабился. Рей продолжает: – Синяки проходят, раны затягиваются, кости срастаются, – делает паузу, словно собираясь с мыслями. – Она даже вроде как пришла в себя.

Ого!

– Но это совсем не тот человек, которого искал глава, – быстро договаривает Рей и повисает тишина.

Холодок пробегает у меня по спине. «Не тот»?

– Это не потенциал?

– С потенциалом вопрос очень странный, – понизив голос, отвечает Рей. – Тот потенциал, который глава хотел получить, весьма непрост в диагностике. Поэтому, – лицо Рея опять искажается горькой усмешкой, – твой покорный слуга по приказу главы каждый день навещает нашу общую знакомую.

Час от часу не легче. Рей не переносит вида людей, и глава об этом знает.

– И как результат?

– Как в первый день. Мертвечина.

Абсурд какой-то. Объект выздоравливает, но при этом не опознаётся как живая. Но даже так, что может диагностировать Рей? Обратный поток ауры опознается как смерть? Две души в одном теле опознаются как смерть? Воскрешение опознается как смерть?

Как Рей, природа потенциала которого – физическая, он чувствует запахи – может различить нечто такое, ментальное?

С другой стороны, что ещё может сделать глава? Если поставить себя на его место, остаётся только наблюдать, как она выздоравливает, и мониторить ментальные изменения.

– Ты вот еще о чем поразмысли, – так же тихо призывает Рей, видя, что я глубоко задумался, – глава говорит, что диагностировать отравляющий потенциал, рискнув чьей-то жизнью ради этого, он не может. Но при этом закрепил в качестве сиделки за ней Энолу Гай.

Энола Гай – это охотник на потенциал, что присоединилась совсем недавно – около года назад. Поэтому, наверное, глава и поручил ей это задание: она еще не забыла человеческий мир. Не могу понять, что так смутило Рея.

– В любом случае, – с усмешкой продолжает Рей, – Крушина там или нет, но явно девчонка с характером. Энола Гай прямо расцветает, пока о ней рассказывает. Энола-то! – опять эта горькая усмешка. – Представь: она неделю приставала ко всем, просила CD с музыкой для своей подопечной. CD диски, представь! Это в нашей цитадели! А так из развлечений у них есть логические игры: «слова» там, или «муха». Но на днях Энола хвасталась, что девчонка знает слова «абсцесс» и «адажио». Как будто ей не двадцать лет, а двенадцать.

Не ожидал такого от Энолы Гай. Мы мало общались, но довольно коротко сошлись: в основном, говорили о прошлом. Предположить в ней, расчетливой и логичной, такой уровень заботы я не мог. С другой стороны, если в тело объекта действительно обладает потенциалом Крушины, то просто находиться рядом с ней опасно всем.

Кроме потенциалов вроде Энолы, и, например, меня.

Эта мысль не даёт мне покоя уже долгое время. С одной стороны, это задание перестало быть моим, когда охота закончилась, и соваться в него без прямого приказа главы как-то неправильно. С другой стороны, мне нет-нет да вспомнятся то изломанная фигура с искрящимися золотом волосами, то вес тела, давящий на моё плечо, то тепло крови на моей спине, то злоба, исказившая её лицо в момент нападения на главу, то усилие, что пришлось применить, удерживая её. Думая об этом, я ощущал какую-то незавершенность, поэтому снова и снова воспоминания эти возвращались.

Наверное, мне не давало покоя незнание, насколько сильно я травмировал объект – совесть заела. Тут как с привязавшейся песней – чтобы избавиться от назойливой мелодии в голове, нужно дослушать до конца. Но какой найти повод, чтобы снова увидеть объект?

На этот вопрос ответил, сам того не зная, Рей.

– Задание-то ты как вынес? Почти полтора месяца без смены картинки: какого?

Да хреново. Было тоскливо: посреди безлюдных просторов, где из развлечений – гадать, в какую сторону и какой высоты метель сугроб наметёт, – у меня была лишь музыка, но за полтора месяца она мне опостылела.

Так и ей, наверное, надоело общество одной лишь Энолы Гай. А быть рядом не может никто, кроме Энолы и, например, меня.

Шагая в санчасть, я был на подъеме, но, взявшись за ручку двери изолятора, внезапно оробел. Смогу ли я объяснить свой поступок главе? Не решаясь зайти, я заглянул сквозь узкое дверное окошко.

Она лежала, закрыв глаза, слегка отвернув голову, и, судя по проводам от наушников-капелек, слушала музыку. С неё сняли повязки: темно-русые волосы до плеч, завивающиеся на концах колечками, частично закрывали лицо. Тонкая шея, ключицы, торчащие из ворота голубой медицинской рубашки, белизна гипса на левой руке. Кисти рук прикреплены к кровати фиксаторами.

Они боялись, что она нападёт на Энолу так же, как на главу?

На этом можно было бы и закончить: я увидел, что объект жива и от последствий моей первой помощи не страдает. Можно было бы спокойно возвращаться к своей привычной жизни.

Но она вдруг повела головой, и левый наушник выпал из уха.

«Сама она не может поправить, у нее привязаны руки».

Я оказался у кровати быстрее, чем эта мысль промелькнула в моей голове.

По дрогнувшим ресницам, нахмурившимся бровям, напряженным мышцам шеи, отвернувшим голову в сторону, я понял, что она знает о моем присутствии. Почему-то меня это позабавило: «Игнорируешь? Игнорируешь даже будучи в таком уязвимом положении?».

Рей не соврал – характер налицо.

– Я – Камел, – хрипло выдавил я: давненько мне не приходилось представляться кому-то. Прочистив горло, продолжил. – Я… Мы уже встречались, но, наверное, ты меня не помнишь.

Полный игнор. Из движений – одна лишь пульсация артерии на шее. Но я уверен: она вся внимание.

Я впервые видел её в нормальной обстановке: не в аварии или драке – и по привычке охотников отмечал особенности. У её темно-русых волос приятный платиновый блеск, на видной мне части лба две тонкие полоски свежих шрамов, и еще подживающие розовые рубцы покрывают плечи. На левой ключице целая дорожка синюшных следов от подключичного катетера, на пальцах загипсованной руки аккуратно подстрижены ногти. У нее приятные черты лица, прямые и придающие лицу строгий вид, но аккуратное девичье ушко, робко проглядывающее через волосы. И очень длинные ресницы, от которых залегает тень под глазами. У ресниц тот же, что и у волос, платиновый отблеск.

Шум из выпавшего наушника перестает доноситься: диск кончился. Почти минуту я стоял, разглядывая её, в абсолютной тишине и полнейшем игноре: и это меня крайне развеселило. «Я в курсе, что ты тут, но даже если я привязана к кровати, это не значит, что у меня нет права выбора. Я выбираю тебя игнорировать. Тебя не существует. Пшел вон».

Эта гордость показалась мне ужасно милой.

Достаю свой MP3-плеер, добытый на задании, разворачиваю накладные наушники. Если подумать, мне на пользу, что сейчас она привязана.

Протянув руку, осторожно отвожу упавшую на лицо прядь её волос за ухо: и, наконец, удостаиваюсь реакции. Гневный взгляд – до чего же глубокий серый цвет глаз! – прямо в душу.

– Я хочу дать тебе послушать другую музыку – эта, наверное, надоела? – говорю вкрадчиво, словно иностранке, и показываю наушники. – Я надену их на тебя?

Ни «да», ни «нет», ни «угу». Гнев в глазах сменяется недоверием.

– Нужно убрать волосы, чтобы не мешались. Я уберу?

Ни «да», ни «нет» – лишь неотрывно смотрит прямо на меня. Какое-то странное чувство свербит в груди, пока убираю прядь за ухо.

Охотник во мне привычно отмечает, что волосы у неё на удивление гладкие, а щека – прохладная.

Аккуратно надеваю наушники. То, как я над ней нависаю, навевает воспоминания о прошлой нашей встрече на этой кровати.

Девушка не шевелится, только внимательно и сердито следит за мной, словно из засады.

– Надеюсь, тебе нравится рок-музыка, – дружелюбно улыбаюсь я.

Конечно же, безответно.

Включаю песню, что была моей любимой, уставившись в ответ в эти серые глаза: никогда б не подумал, что гляделки могут быть такими весёлыми. «Слушай, упрямая ты бука, надеюсь, тебе понравится». Проходит десять секунд, двадцать, тридцать – трек доходит до припева – и, наконец, её взгляд смягчается. Похоже, альтернатива ей по душе. Она закрывает глаза и откидывает голову направо: видимо, в таком положении ей удобнее всего. А я, пока наблюдал за реакцией, думал: до чего же она изменилась. Конечно, я встретил её не в лучший момент жизни, но, если бы просто так встретил в коридоре, вряд ли узнал.

Прислушиваюсь: не слишком ли громко? Всё-таки её голова пережила много испытаний – не хотелось бы вызвать боль. Мельком смотрю на сиротскую пару CD дисков на тумбочке: судя по аляпистым обложкам, это было не самое интеллектуальное музло. Что ж, в плеере у меня больше музыки, чем в них вместе взятых, раз в сто. Усмехаюсь: «Теперь надолго хватит». Пытаюсь вложить плеер ей в руку, чтобы она могла перелистывать треки сама, как вдруг:

– У меня в сумке, – её голос заставил меня вздрогнуть от неожиданности, – был телефон. Он сломан?

Она искоса смотрит на меня: скорее испытывающе, чем враждебно. Пока я запоздало соображаю, что ответить, она вновь закрывает глаза и отворачивается:

– Вся моя музыка там.

Мне нечего ей ответить, и она не произносит больше ни слова. Пальцы загипсованной руки обхватывают плеер, и я автоматически отмечаю, какие крошечные у неё ногти, по сравнению с моими. Потоптавшись беспомощно ещё полминуты, ухожу. Она не окликнула меня, да и, в общем-то, зачем.

Чувство какое-то смешанное. Точно понятно лишь одно – последней эта встреча точно не станет.

И голос у неё не такой высокий, как я ожидал.

Глава

Время обеденное: Энола Гай должна отправиться в столовую – поесть сама и принести обед своей подопечной. Это значит, что у меня есть минут пятнадцать, чтобы тайком взглянуть на артефакт, укрытый в дальней палате.

Я могу приходить и официально, но пока предпочитаю без лишних глаз. Всё оказалось несколько сложнее, чем было запланировано.

Она всё ещё выглядит болезненной, хотя смело идёт на поправку. Раны затягиваются, синяки рассосались, скоро можно будет снять гипс. Серьёзных повреждений скелета или внутренних органов нет: просто чудо, учитывая, что с ней случилось.

Как ни посмотри, на Крушину она нисколько не похожа. С другой стороны, с чего им быть похожими – это тело другого человека. Тело Крушины разошлось на молекулы.

Судя по докладам Энолы Гай, «Авионика», пришедшая в себя, всегда была «Авионикой», и ничего похожего на поведение Крушины в докладах я не заметил. Разве что угрюмость и молчаливость – но, как бы мне не хотелось принять это за доказательство успеха миссии, это скорее естественная реакция на нестандартную ситуацию. Я запретил Эноле Гай говорить, где она находится, по какой причине к ней не пускают родных, и что вообще происходит.

Сомнительное доказательство и ощущения Рея, опознающего её как мёртвую: биологически девушка стопроцентно жива. Его нестандартное восприятие её может означать что угодно в равной степени.

И всё же я уверен: в тот раз, самый первый раз, за горло меня схватила Крушина. Дам руку на отсечение: я узнал эту силу, этот гнев, эту боль. Я видел их в тот, последний миг, когда она осознала, что умирает. Я помню, как она рванулась ко мне – хотела забрать меня с собой. Тогда не смогла.

Но вот, наконец, добралась: протянула ко мне руки с того света, через время и расстояние. Она прошла через всё это, чтобы меня убить.

От одной этой мысли моя кровь закипает в предвкушении.

Но что же случилось после того, первого раза? На протяжении стольких недель, находясь рядом со мной, она абсолютно не реагировала. Все потому что была без сознания? Или потому что это была не Крушина?

««Авионика»? Не смеши меня. Ты там, я знаю».

Преисполненный предвкушением, толкаю дверь и захожу в палату.

«Авионика» недоверчиво глядит на меня, но в её взгляде я не нахожу ничего знакомого. Любопытно, что она не удивилась моему приходу.

– Добрый день! – пускаю в ход всё обаяние, что есть, и стараюсь подойти к кровати как можно увереннее: хотя ещё помню, как она застала меня врасплох в тот, первый раз. Конечно, сейчас её руки зафиксированы, но Крушина всегда была изобретательна в атаках. – Авионика, так?

Молчание в ответ. Взгляд становится надменным: небеса милосердные, что за экземпляр рода человеческого мне достался! Не разочаруй меня, я много жду после таких многообещающих реакций!

– Ты, похоже, не удивлена. Знаешь, кто я?

В этот раз пауза не длится долго.

– Полагаю, вы чей-нибудь начальник, – небрежно роняет она. Она холодна и равнодушна, а меня, наоборот, распирает от желания выяснить, что же за диковина передо мной. – Рано или поздно должен был появиться какой-нибудь главнюк.

Словечко, часто употребляемое Крушиной, прошивает током: но обольщаться рано – я слышал это слово и от других людей, это не доказательство. И всё же мне, с одной стороны, до жути страшно быть рядом с ней, а с другой это возбуждает ещё больше.

– Очевидно, что вы не врач, – её взгляд слегка обегает по моим плечам и груди и возвращается к лицу – и смотрит она мне прямо в глаза, не стесняясь и не волнуясь. – Так же, как и то, что это не больница, девушка, приходящая сюда – не сиделка, а это, – она поболтала руками на привязи, – не часть лечения.

Ах, какой взгляд! Какая провокация из угла, в который тебя загнали! Во мне гудит вулкан: либо эта «Авионика» по стечению обстоятельств такая же стерва, как и Крушина, либо их души начали симбиотически влиять друг на друга, сосуществуя вместе. Мне отчаянно хочется, чтобы Крушина была там, в глубине этих серых глаз: у меня руки чешутся оттуда её вытрясти.

Ничего не отвечаю, но блеск в глазах наверняка меня выдаст.

– Для чего я вам? – впервые в её голосе проскальзывает эмоция – недоумение. Моё молчание выбивает её из колеи. – Не думаю, что вы мне помогаете, уж извините. Не думаю, что у вас есть какой-то корыстный план относительно меня. Так для чего я вам?

Передо мной просто напуганная девушка. Теперь досаду чувствую я: не будь такой неинтересной, сопротивляйся.

Я молчу, и она вновь суровеет.

– Полагаю, вы хотите меня убить.

Тепло разливается в груди. «Молодчинка, так держать! Как же работает твоё мышление? Чувствуешь опасность интуитивно?».

– Думаю, вы маньяк, – будничным тоном заключает она. – Вы что-то хотите узнать, – пытливо смотрит на меня, пытается считать реакцию, – Что-то относительно тела? – «Ох, не выдать бы себя, не выдать!». – А как узнаете, сделаете так, словно меня и не было?

Эти слова выбивают из меня дух, но следом в голове разливается эйфорическое щекотание. «Так и знал! Ты не могла сама это понять, наверняка это Крушина подсказывает тебе! Она помнит, что такое «охота», она помнит, чем они заканчиваются. Она знает меня, она помнит, что случилось между нами, она велит тебе меня опасаться!».

– Что за глупости! – улыбаюсь как можно более миролюбиво, а сам почти невесом, эйфорическое тепло разливается от груди к кончикам пальцев. – С чего ты это взяла?

– Мне делают уколы и перевязки, заботятся о выздоровлении тела, но вот это, – она подняла руки и продемонстрировала короткий ход привязи, – явно не для моей безопасности.

«Ну давай, Крушина, покажись! Ради этого я даже рискну!».

Опираюсь рукой на кровать, наклоняюсь вплотную, заглядываю в ей глаза.

– Это потому, что ты в прошлый раз напала на меня.

«Давай же, давай! Я в зоне атаки!».

Смотрю то в правый, то в левый глаз, ищу намёки, знаки, что подскажут мне, что Крушина там, дрожу от предвкушения удара. Но на меня строго смотрит лишь «Авионика».

Десять секунд, двадцать, тридцать. Сердце колотится. Ничего не происходит. Но вдруг…

– Не без причин, – цедит она.

Мурашки продирают по спине, волосы на затылке встают дыбом. Лоб изнутри черепной коробки словно щекочут пузырьки шампанского.

– Глава?

Вздрогнув всем телом, отшатываюсь от кровати. В дверях стоит недоумевающая Энола Гай с подносом еды. «Чёрт, я и забыл о ней!».

– О, время обеда! – чувствую, как кровь ударяет в лицо. «Улыбайся, и ничего не объясняя, ретируйся». – Не буду вам мешать!

На ватных ногах просачиваюсь в коридор и, обессилев, опираюсь на стену. Меня бьёт мелкая дрожь от гремучей смеси ужаса и восторга. Не в силах совладать с собой, закисаю от смеха.

«Как же восхитительно!! Аааа! До чего же хорошо!».

Камэл

Не знаю, что за затмение на меня нашло.

Стоя у завобмундирования, я твёрдым голосом потребовал отдать мне рюкзак девушки из изолятора. Если бы он задал хоть один вопрос, я бы просто убежал. Но завобмундированием лишь кивнул и через полминуты передо мной лёг прозрачный пакет с рюкзаком внутри.

Я даже опешил от лёгкости, с которой всё получилось.

Пока шел с пакетом до своей комнаты, был скован: если бы хоть кто-то спросил у меня, что в пакете, я бы без разговоров бросил пакет и сбежал. Но никто не спрашивал.

И стоило за моей спиной закрыться двери комнаты, я тут же расслабился: рюкзак теперь в моем пространстве, значит, теперь он мой.

Давненько меня ничто так не будоражило.

Мой трофей выглядел удручающе. Когда-то, может быть, он был аккуратным и симпатичным, но сейчас изломан, и наполовину бурый от засохшей крови. Во мне снова шевельнулась вина: нужно было быть аккуратнее с ней тогда!..

В большом отделении нашлись лопнувшая от удара бутылочка воды, разбухшие от воды и крови тетради, пенал с ручками – всё испорчено. Не пострадал пропуск в ВУЗ, поскольку был заламинирован. «Кафедра лесного дела» – ого, необычно. Преображенская Авионика Дмитриевна – хах, родители у неё оригиналы, конечно. Надо будет узнать потом, что означает это имя. Третий курс – так-так, ей что, действительно двадцать? На год старше меня: а по ней и не скажешь.