Бег в темноте

– Нет, мне достаточно тебя. Пока…

Лёха между тем не оставлял попыток добиться от безмолвного великана хоть какого-нибудь ответа, подступив к нему ещё ближе и повысив голос, точно разговаривая с глухим:

– Слышь, дядя, я спрашиваю: как это ты ухитрился такую мышцу нарастить? Может, секрет какой знаешь? Поделился бы, а? Чё те, жалко, что ли?

– Анаболики и стероиды – вот и весь секрет, – пренебрежительно скривился спортсмен и вновь покосился на свою черноокую, слегка ухмылявшуюся подругу.

Однако незнакомец продолжал хранить молчание, по-прежнему не шевелился и, казалось, не обращал на окружавших его, говоривших с ним и о нём людей ни малейшего внимания, словно их для него не существовало. Чуть ссутулившись, уронив длинные руки вдоль тела и понурив голову, он как будто пристально разглядывал что-то у себя под ногами и, по-видимому, даже не думал отвечать на обращённые к нему вопросы.

Уразумев это, Лёха отступил от него и разочарованно передёрнул плечами.

– Молчит, проклятый.

– А может, он немой? – хихикнув, предположила миниатюрная, похожая на куклу блондинка с рассыпанными по плечам волнистыми локонами и маленьким, по-детски вздёрнутым носиком.

– Или заснул, – вновь подал голос светловолосый увалень, дурашливо усмехаясь. – Время-то уже позднее… вернее, раннее. Вот он и закимарил.

– Ну, если спит, так мы его разбудим! – воскликнул Лёха, осклабившись в озорной улыбке и подмигнув спутникам.

Гримасничая и кривляясь, он подошёл к неподвижному гиганту сбоку, привстал на цыпочки и, постаравшись дотянуться головой как можно выше, громко рявкнул ему почти в самое ухо.

Тот не шелохнулся, будто и в самом деле спал непробудным сном, а толстая ткань капюшона не пропускала даже самые громкие звуки и тщательно охраняла его покой.

– Чё ты орёшь-то, как ошалелый? – со смехом проговорил «спортсмен», не без интереса наблюдавший бесплодные попытки приятеля разговорить странного незнакомца. – Вместо того чтоб вопить без толку, лучше б предложил ему своей текилы. От этого ещё никто не отказывался. Тогда, я думаю, он расскажет тебе всё, что ты хочешь знать. И даже больше…

Лёха внял дельному, как ему показалось, совету и, предварительно сам отхлебнув из бутылки, с самым любезным видом протянул её неизвестному.

– Хошь текилы, дядя? Попробуй, это вкусно. Тебе понравится. Попробуешь и ещё попросишь.

Чёрный человек не шевелился, казалось, даже не дышал, как и прежде, стоя на месте застывшим, неколебимым истуканом и не проявляя ни малейших реакций на происходящее вокруг него.

Но Лёха продолжал настаивать и, держа бутылку в вытянутой руке, убеждал его мягким, дружелюбным тоном, с широкой приторно-пьяной улыбкой на лице:

– Ну чё ты кобенишься, чувак? Тебе ведь по-хорошему, по-человечески предлагают… от всей души, как говорится… А ты нос воротишь! Нехорошо как-то, некрасиво… Чё те, трудно, что ли, сделать глоток-другой? Хотя б из вежливости… Это классная текила. Милагро. Ты небось и не пробовал никогда такой. Так попробуй! – Он вновь повысил голос и, вскинув руку, поднёс бутылку к тёмной впадине капюшона, в которой скрывалось лицо неизвестного.

Тот вновь никак не прореагировал. Не шелохнулась ни единая складка его одежды, ни единого звука не раздалось из глубины необъятного капюшона.

– А может, он трезвенник? – снова высказалась остроумная блондинка, опять хихикнув и встряхнув шелковистыми пепельными волосами.

– А по-моему, он просто невежа, – по-прежнему дураковато ухмыляясь, заметил белоголовый насмешник.

– Ну так я научу его вежливости! – гаркнул потерявший терпение Лёха, согнав с лица улыбку, грозно нахмурив брови и в безумном пьяном порыве, с решительным и отчаянным видом шагнув вплотную к незнакомцу.

– Лёх, оставь его в покое, – попытался остановить его «спортсмен», по-видимому, сохранивший чуть больше здравого смысла, чем его друзья, и с некоторым беспокойством оглядывавший мощную фигуру невозмутимого великана. – Зачем цеплять такого бугая? Он же нас не трогал. Пойдём лучше домой, от греха подальше.

Однако голос разума не был услышан. Отуманенный винными парами, раздражённый и возбуждённый, очевидно, уже плохо соображавший, что он делает, Лёха прорычал что-то невнятное и угрожающее и очертя голову бросился на неизвестного…

А дальше произошло что-то непостижимое, дикое и страшное, чего Лёхины спутники никак не ожидали, к чему они совершенно не были готовы, что на несколько мгновений повергло их в ступор, заставив оцепенеть от изумления и ужаса.

Тщедушное долговязое тело их приятеля, едва он коснулся чёрного человека, внезапно взлетело вверх примерно на полметра, словно он высоко подпрыгнул, но обратно на землю не опустилось, а беспомощно повисло в воздухе и через секунду судорожно задёргалось, забилось, затрепыхалось, точно выброшенная на берег рыба. Голова его запрокинулась назад и бессильно моталась из стороны в сторону, недопитая бутылка выскользнула из ослабевшей, повисшей как плеть руки и со звоном упала на асфальт, а из груди вырвался протяжный, постепенно замиравший, не то хрипящий, не то булькающий звук, точно внутри у него клокотала и готова была выплеснуться наружу выпитая им текила.

А потом явственно раздался ещё один звук – короткий, хлюпающий, хрустящий, как будто что-то от чего-то с треском и чавканьем оторвалось; от этого звука у всех присутствующих по коже пробежала противная нервная дрожь. Лёхино тело тут же перестало двигаться, вздрогнуло в последний раз и замерло, хрип в груди затих, руки и ноги медленно вытянулись и повисли без движения. А ещё спустя мгновение оно грузно, словно тяжёлый неодушевлённый предмет, рухнуло наземь, лицом вниз, и оцепенелые, ещё не сообразившие до конца, что к чему, зрители этой сцены, не отрывавшие от неё округлившихся, недоумевающих глаз, увидели, как по тротуару, возле распростёртого там неподвижного тела, понемногу расползается густая мутная лужа, тёмная и вязкая, как дёготь…

Первой опомнилась красавица-брюнетка, подруга «спортсмена». Она отпрянула назад, пронзительно взвизгнула и, несмотря на свои высоченные каблуки, не слишком удобные для быстрого передвижения, довольно резво понеслась прочь, даже не взглянув на своего кавалера, будто мгновенно позабыв о нём. За ней немедленно устремились остальные, сообразившие наконец, что произошло у них на глазах и что может случиться с ними самими, если они сию же минуту не унесут отсюда ноги.

Немного помедлил лишь «спортсмен». Оторопело глядя на бездыханного, истекающего кровью товарища и понимая, что стряслось что-то жуткое и непоправимое, он в какой-то момент едва не бросился в отчаянном боевом порыве на его убийцу. Однако вовремя остановился, по-видимому объективно сопоставив – в отличие от несчастного самонадеянного Лёхи, которому его легкомыслие и горячность слишком дорого стоили, – собственные силы и мощь двухметрового незнакомца, только что так ярко и страшно продемонстрированную им, и решив не искушать судьбу. Вслед за этим он стремглав кинулся вдогонку за подружкой и прочими участниками мгновенно распавшейся компании, бегущие силуэты которых уже едва угадывались вдали.

Неизвестный, вновь оставшийся в одиночестве, некоторое время смотрел беглецам вослед, пока те не пропали в глубине улицы. Затем, чуть пожав плечами и мотнув головой, повернулся в другую сторону и опять с тонким глуховатым сопением принюхался к воздуху. Постояв ещё около минуты, будто в раздумье, он наконец двинулся с места и, обойдя изувеченное, плававшее в собственной крови Лёхино тело, пересёк улицу Советскую. И вскоре исчез под высокой, наполненной мраком аркой стоявшего напротив дома.

Глава 7

Выскочив из очередного тёмного двора на очередную кое-как освещённую улицу, Никита и Егор пересекли – на этот раз без происшествий – проезжую часть и, повернув налево, побежали – правда, уже не так быстро, как прежде, понемногу сбавляя скорость, – по длинной широкой аллее, окаймлённой двумя рядами ровных, аккуратно подстриженных кустов и невысоких деревьев, справа от которой, чуть поодаль, высилось серое трёхэтажное здание с продолговатым плоским фасадом, сплошь усеянным большими квадратными окнами.

Пробежав по аллее несколько десятков метров, Никита, и до этого уже время от времени тихо постанывавший, прихрамывавший и чем дальше, тем сильнее припадавший на правую ногу, вдруг застонал громче обычного, скривился, точно от острой боли, и, резко замедлив движение, перешёл на шаг, а вскоре и вовсе остановился.

– Всё, не могу больше! – прохрипел он, задыхаясь и с болезненным выражением потирая ляжку. – Сил нет… И нога болит.

Егор тоже остановился. Он также едва держался на ногах и хотя не признавался в этом, но бежать дальше был не в состоянии.

Некоторое время они стояли на месте, не произнося ни слова. Лишь тяжко и хрипло, словно загнанные лошади, дышали, отирали градом катившийся с них тёплый липкий пот, на ветру сразу же становившийся холодным, и по привычке опасливо озирались кругом.

– Да-а, не хило мы пробежались! – чуть отдышавшись, выговорил Егор, бросая взгляд назад и безуспешно силясь выдавить на лице слабую, вымученную улыбку. – Почти от самой речки… Километра два, наверно, если не больше… Ф-фу-у!..

– Я не могу больше бежать, – повторил Никита, продолжая тереть повреждённую ногу и страдальчески морщась. – Видать, отбегался… Этот козёл на тачке крепко меня саданул. Я сначала в горячке не обратил внимания… Но сейчас что-то сильно разболелось. Может, чего доброго, перелом.

– Ну, это вряд ли, – покачал головой Егор. – Если б был перелом, ты б не пробежал после этого ещё три квартала. Ты б и шагу ступить не смог.

– Ну, не перелом, так ещё что-нибудь в этом роде, – проворчал Никита, раздражённо дёрнув плечом. – Ушиб, растяжение, трещина, может быть… мне уже один хрен. Во всяком случае, бежать я больше не могу. Это точно!

Егор пригляделся к товарищу и, поняв по его бледному, искажённому лицу, что он, скорее всего, не притворяется, хмуро процедил сквозь зубы:

– Вот зараза!

Затем он ещё раз внимательно осмотрелся вокруг и только теперь заметил, что они находятся рядом со своей школой, которую они закончили больше года назад и в которой ни разу после этого больше не были. Просторная, обсаженная цветами и затенённая деревьями дорожка вела к высоким железным воротам, за которыми, по правую руку, возвышалось здание школы, а дальше расстилалось обширное, объятое тьмой пространство школьного двора.

Егор пристально вгляделся в его тёмную, непроницаемую глубину и, немного подумав, проговорил:

– Как бы там ни было, нам ни в коем случае нельзя оставаться здесь, на улице. Надо срочно где-нибудь спрятаться… Он может появиться в любой момент – и тогда пиши пропало… Ты идти-то хоть можешь, надеюсь?

Никита угрюмо кивнул.

– Тогда за мной, – взмахнул рукой Егор и двинулся к школьным воротам.

Никита, по-прежнему морщась, жалобно постанывая и хромая, поплёлся за ним.

Миновав ворота, Егор остановился напротив входа в школу и указал в глубь огромного двора, туда, где, на другом конце раскинувшегося перед ними футбольного поля, смутно угадывались какие-то невысокие продолговатые строения, над которыми возвышались чёрные, будто нарисованные на фоне синего, чуть-чуть просветлевшего неба, кроны деревьев.

– Там, на краю двора, между тиром и трансформаторной будкой, есть одно укромное местечко. Неприметное, закрытое со всех сторон. Помнишь, мы не раз прятались там, когда сбегали с уроков?

Никита рассеянно мотнул головой.

– Так вот, – продолжал Егор, кивая в такт своим словам головой, точно убеждая сам себя в том, что он говорил, – там, я думаю, мы будем в безопасности. Относительной… Эту щель никто, кроме нас, не знает. Он уж точно… Там, я надеюсь, мы сможем отсидеться до рассвета. Тем более, что он уже близко…

– Кто близко? – встрепенулся Никита, думавший, вероятно, о чём-то своём и плохо слушавший приятеля.

– Рассвет, – сказал Егор и устремил взор на тонкую бледную полоску, протянувшуюся по дальней кромке небосвода, – предвестие приближающегося утра и завершения бесконечно длинной ночи.

Никита посмотрел на этот далёкий серовато-белесый кусочек неба, окружённый со всех сторон тьмой, затем перевёл взгляд на указанные Егором приземистые сооружения на краю школьного двора и с сомнением покачал головой.

– Не поможет! Никакое местечко, даже самое укромное и никому на свете не ведомое, не спасёт нас. Мы не смогли спрятаться от него ни дома, ни в магазине, ни в парке, под кустом… И нигде не спрячемся! Потому что это невозможно.

– Почему же невозможно? – спросил Егор, чуть склонив голову и исподлобья глядя на приятеля.

Тот ответил ему сосредоточенным, выразительным взглядом и медленно, почти по складам, произнёс:

– Ты сам это знаешь. Не хуже меня.

– Нет, не знаю, – Егор продолжал в упор смотреть на товарища. – Просвети меня, пожалуйста.

Никита, по-прежнему твёрдо глядя ему в глаза, чётко, с расстановкой проговорил:

– Да потому что это не человек! Неужели ты ещё не понял этого?.. Обыкновенный, нормальный человек, даже самый здоровый и тренированный, не может, не в состоянии делать то, что делает он. Не может разнести парой ударов железную дверь, не может выжить после автоматной очереди, – ну, если, конечно, у него под плащом нет бронежилета, – а потом оторвать стрелявшему башку, не может чуять другого человека на расстоянии, как охотничий пёс, и преследовать его по пятам. Не может, наконец, идти за бегущими обычной, неторопливой походкой, будто на прогулке, и при этом не отставать от них ни на шаг… Достаточно тебе всего этого?

Егор молчал. Лишь двигал желваками и с неопределённым выражением покачивал головой.

– Вот ты и сообрази, – продолжал Никита с мрачной и безнадёжной миной, – поможет ли нам твоё укромное место? Мне почему-то кажется, что вряд ли… Он найдёт нас везде, где бы мы ни спрятались, куда б ни забрались. Даже если б мы зарылись в землю… От него нигде не скроешься! Он достанет нас всюду! Ты верно сказал, когда всё это только начиналось, что он не остановится, не отстанет от нас, пока не добьётся своего. Пока не убьёт нас!

Егор помолчал, словно обдумывая услышанное, а затем, криво усмехнувшись, проговорил:

– Может, всё это и верно, и у нас в самом деле нет шансов. Может быть, он действительно в конце концов догонит нас и порвёт на куски. Может быть, он действительно, как ты говоришь, всесилен и от него невозможно спастись. Всё может быть… Но я всё равно не сдамся! – жёстко произнёс он сквозь стиснутые зубы, и глаза его сверкнули отчаянной решимостью. – Будь он хоть сам дьявол, мне всё равно. Я не собираюсь покорно ожидать смерти и тупо, как баран на бойне, подставлять шею под удар. Не такой я человек! Ты как хочешь, а я буду драться до последнего, покуда хватит моих сил. Он меня так просто, голыми руками, не возьмёт!

Никита, вероятно, обнадёженный решительным тоном приятеля, поднял на него глаза и робко, точно ища поддержки, взглянул ему в лицо.

– Так что ж нам делать?

Егор шумно выдохнул и отчётливо, раздельно произнёс:

– Дождаться рассвета. Только и всего. Лишь бы закончилась эта проклятая ночь, а там уж… – Он запнулся и, словно в поисках подтверждения своим словам, вновь устремил взгляд в восточную сторону неба, где иссиня-чёрную тьму прорезала узкая мутно-белесая полоса, постепенно, неуловимо для глаза, ширившаяся, прояснявшаяся и светлевшая. – Ждать осталось недолго. Надо только продержаться ещё хоть немного. Совсем немного…

Егор, не договорив, остановился и через плечо стоявшего напротив него собеседника насторожённо вгляделся в сторону школьных ворот. Там, в плотной, едва тронутой уличным освещением тьме, медленно двигалась невысокая грузная фигура в длинной юбке и с платком на голове. В тишине слышались шаркающие ноги и прерывистое, хриплое дыхание.

Едва эти звуки достигли слуха Никиты, он резко обернулся и пристально всмотрелся в темноту и в неспешно передвигавшуюся там бесформенную рыхлую фигуру, черепашьим шагом преодолевавшую расстояние от ворот до ступенек, ведших к школьным дверям. Острым, напряжённым взглядом он проследил, как она тяжело, чуть приостанавливаясь на каждой ступеньке, взобралась наверх и, достигнув небольшой площадки перед дверью, озарённой тусклой лампочкой, остановилась. Постояла несколько секунд на месте, переводя дух и бормоча что-то невнятное, а затем, порывшись в кармане куртки и достав оттуда большую связку ключей, приблизилась к двери.

И как только она оказалась на свету и приятели увидели повёрнутое к ним в профиль полное морщинистое лицо с дряблыми отвислыми щеками, украшенное круглыми очками в толстой роговой оправе, Егор тихо присвистнул и толкнул напарника локтем.

– Глянь-ка, это ж баб Зина! Какая встреча! Вот уж не ожидал.

– Какая ещё баб Зина? – не понял Никита, продолжая внимательно разглядывать стоявшую у входа в школу и звеневшую ключами старуху.

– Ты что, забыл, что ли? Баба Зина, техничка. Торчала всё время в вестибюле, открывала нам гардероб, полы мыла.

– А-а, да, да, – наморщил лоб Никита, будто с трудом припоминая одного из персонажей своего недавнего школьного прошлого.

Баба Зина между тем, отыскав наконец нужный ключ и, прежде чем сунуть его в скважину, мельком оглядевшись вокруг, заметила поблизости, в полумраке, двух незнакомцев и несколько мгновений хмуро, с явным недоброжелательством рассматривала их. После чего, пытаясь попасть ключом в маленькое отверстие, сердито забубнела себе под нос:

– Ходют тут, ходют… Пьяницы проклятые, бездельники… И день, и ночь шатаются по городу. Угомону им нет…

Егор, прислушавшись к глухому старухиному ворчанию, шагнул вперёд и обратился к ней с приветливой улыбкой:

– Ты что ж, баб Зин, не признала нас? Мы ведь ещё совсем недавно учились здесь. Может, вспомнишь?

– Ничего я не помню, – продолжала брюзжать старуха, по-прежнему безуспешно тыкая ключом в неуловимую скважину. – Стану я ещё запоминать всякую пьянь… Шляются тут, алкаши чёртовы! Никак не уймутся. Ни днём, ни ночью покоя от вас нету. Чтоб вам пусто было, шантрапа кабацкая!

Егор, которого начинал забавлять этот злобный бубнёж, решил немного подразнить старую знакомую, почему-то не желавшую признавать их знакомство, и, сделав в её сторону ещё пару шагов, с насмешливой любезностью предложил:

– Давай я помогу тебе, баб Зин. А то ты, я гляжу, долго ещё будешь возиться с этим ключом.

Однако его предложение не встретило понимания. Старуха повернулась к нему лицом и, погрозив связкой ключей, хрипло зарычала:

– Я те помогу, паразит! А ну проваливай отсюда, шелудивый пёс, пока я милицию не вызвала! И собутыльника своего уводи. Не лезь не в своё дело, шваль подзаборная! Без тебя как-нибудь разберусь. – И, ещё раз со звоном тряхнув увесистой связкой, она, дав достойный отпор наглым ночным гулякам, с чувством выполненного долга повернулась обратно к двери и возобновила возню с ключами.

Егор, ещё более развеселившись, хотел было продолжить комическую перебранку с техничкой, но в этот момент его плечо крепко сжала рука спутника. Он обернулся и увидел бледное, исказившееся от страха лицо Никиты и его расширившиеся, полные ужаса глаза, устремлённые к входу в школьный двор. Егор тут же всё понял и, заранее зная, что он сейчас увидит, повернул голову в том же направлении.

Неизвестный стоял в воротах, слегка озарённый проникавшим с улицы притушенным светом, позволявшим более-менее отчётливо различить в полумраке его крупную широкоплечую фигуру, облачённую в плотно запахнутый, опадавший ровными складками почти до земли чёрный плащ. Воспользовавшись минутным невниманием приятелей, отвлечённых пререканиями с техничкой, он незаметно подкрался к ним и, остановившись невдалеке, наблюдал за ними и их случайной собеседницей, медленно поводя утонувшей в глубоком капюшоне головой туда-сюда.

Но друзья, отлично изучившие за эту ночь – за время своего короткого, но запоминающегося знакомства с ним – его повадки и уловки, наученные горьким и страшным опытом, ни секунды не обманывались и прекрасно понимали, что вслед за этой недолгой неподвижностью обязательно – и в самом скором времени, может быть, в следующее мгновение – последует резкий, стремительный рывок, от которого возможно только одно спасение – бегство. И в ожидании этого неизбежного и скорого броска они замерли и напряглись, затаив дыхание, не сводя с него глаз, в любой миг готовые во всю прыть пуститься наутёк, позабыв и о смертельной усталости, и – в Никитином случае – о травмированной ноге.

Баба Зина тем временем, открыв к этому моменту дверь, перед тем как войти ещё раз метнула взгляд по сторонам и, кроме двух прежних незнакомцев, крайне неласково ею встреченных, заметила ещё одного, застывшего у входа в школьный двор, будто в нерешимости, входить или нет. Она задержала на нём взор и некоторое время всё более пристально вглядывалась в его громадный силуэт, вероятно не сообразив ещё, как ей реагировать на появление этого нового гостя. Наконец, по-видимому, не решившись встретить его так же, как она встретила только что Никиту и Егора, и явно почуяв что-то недоброе, она повернулась к ним и растерянно, с тревогой в голосе пролепетала:

– Это ещё кто? Кого вы с собой привели?

Никто ей не ответил. Приятели, даже если б захотели, не смогли бы сейчас произнести ни слова: языки их словно прилипли к гортани, и ни единый звук не в состоянии был вырваться из их онемевших уст. В воздухе повисла тяжёлая, гнетущая тишина, исполненная напряжённого ожидания; слышались только прерывистое, сиплое дыхание старухи и тихое позвякивание ключей в её руке, начавшей вдруг нервно подрагивать.

Однако продолжалось это недолго, считанные мгновения (показавшиеся, правда, друзьям бесконечными). Застылый, точно уснувший в воротах незнакомец внезапно пробудился – вскинул голову, передёрнул плечами и, тронувшись с места, широким, твёрдым шагом устремился вперёд.

И в тот же миг приятелей будто ветром сдуло с той точки, к которой они до этого словно приросли. При этом, очевидно позабыв, куда они собирались направиться незадолго перед тем, они – сначала Никита, а за ним, с отставанием в долю секунды, Егор, – следуя какому-то не совсем ясному, полубессознательному побуждению, бросились к раскрытой настежь школьной двери и, едва не сбив с ног ошеломлённую, ничего не понимавшую в происходящем бабу Зину, ворвались внутрь.

В мгновение ока миновав небольшой вестибюль и очутившись в тёмном, так хорошо знакомом им школьном коридоре, они повернули направо, опрометью пронеслись мимо гардероба, музея и кабинета дошкольной подготовки и, достигнув лестничной клетки, ринулись наверх. Пулей взлетели на второй этаж и по инерции кинулись было на третий, но Никита схватил вдруг вырвавшегося чуть вперёд спутника за руку и потянул к себе.

– Егор, погоди.

Тот, вынужденный остановиться, повернул к нему взволнованное, раскрасневшееся лицо.

– Чё годить-то? Рвать когти надо! Он у нас на хвосте!

– Но на третий этаж нам не нужно, – возразил Никита, не отпуская Егоровой руки. – Там негде спрятаться. Там он нас быстро накроет.

– Так что ж ты предлагаешь? – спросил Егор, освободив свою руку и спустившись на одну ступеньку.

– За мной, – мотнул головой Никита и, отступив от лестницы, стремительно направился в глубь длинного, уходившего в тёмную даль коридора, по правой стороне которого располагались, одна за другой, с равными промежутками, двери кабинетов, а напротив них высились большие, почти до потолка, квадраты окон, пропускавшие внутрь первые, едва уловимые проблески рассвета.

Егор не сразу последовал за ним. Постоял ещё немного на нижней ступеньке, вглядываясь в пустоту лестничного пролёта и напряжённо прислушиваясь к окружающему безмолвию, ожидая уловить в нём тревожные звуки.

Но не уловил. В школе царила полнейшая, совершенная тишина, которая может царить в школе только ночью, и абсолютно ничто – ни вздох, ни шорох, ни шаг – не указывало на то, что здесь происходит что-то необыкновенное, выходящее из ряда вон.

Ничего не услышав, Егор с сомнением покачал головой, будто не доверяя этой обманчивой тишине, и, продолжая опасливо озираться кругом, лёгкой трусцой пустился следом за приятелем.

Он нагнал Никиту примерно в середине коридора – тот остановился возле одного из кабинетов и внимательно разглядывал дверь.

– Ну, чё ты тут встал? – спросил Егор, приблизившись к нему.

Никита вместо ответа утвердительно тряхнул головой, словно удовлетворённый результатами осмотра, и, приступив к двери, принялся совершать какие-то странные манипуляции с её замком, тяжело при этом дыша и вполголоса бормоча:

– Ну, давай, открывайся, падла… открывайся… открывайся же!..

И, точно поддавшись этим настойчивым уговорам, дверь, к немалому удивлению Егора, с тихим скрипом приотворилась. Никита провёл рукой по увлажнившемуся от напряжения лбу, громко выдохнул и, открыв дверь пошире, сделал приглашающий жест.