Когда небо было синим
- -
- 100%
- +
Когда объект был почти готов, а предназначался он для хранения кормов для коров, от них пожаловал представитель «технадзора». Я впоследствии побывал в Барселоне на корриде, так вот тамошние быки, которых с детства готовили на заклание, вызывали жалость. Отечественный же бугай выглядел значительно серьёзнее и чувствовал себя хозяином здешних мест и коров. Он подошёл к нашему бетонному сооружению и задумался. Недалеко, метрах в двадцати, стоял бульдозер Т-100. Не помню из каких соображений, то ли из жалости к нашему сооружению и желая отвлечь от него, то ли просто из бравады, я перебежал и устроился на крыше кабины бульдозера. Бык переключил внимание на меня и подошёл к «железному коню», соизмеряя параметры. Трактор весил тонн десять. Бык конечно меньше, но в объёме не уступал. Кроме того, он был живой и злой. Он рыхлил грунт копытом и недобро косил на меня налитым кровью глазом. Часа через два у нас с ним закончился рабочий день, и бугай неспешно направился к своим коровам справлять супружеские обязанности, а я, убедившись, что они ему интереснее, перебежками вернулся к своим.
Ну вот, природу и производство я, как мог, охарактеризовал. Осталась культура. Практически во всех подобных выездных мероприятиях, если там имелся Дом хотя бы какой-никакой культуры, мы обязательно демонстрировали местному населению свою самодеятельность. Исключение составила только первая картошка, но там был ещё первобытно – общинный строй. Здешний Дом был вполне культурным, и даже электроинструменты имелись. Но местный худрук, несмотря на музыкальное образование, умел исполнять на органе одну-единственную песню про какую-то Таню и даже не имел представления о существовании, к примеру, Битлов. После короткого общения с ним мне стало как-то тоскливо, и я отобрал у него во временное пользование две гитары, ритм и бас, и небольшую ударную установку. Мы с ребятами втроём, а то и вдвоём, практически без репетиций уже могли обеспечивать танцы. Эта культурная деятельность ставила галочку в моём комиссарстве. Равно как и эстрадные миниатюры. К примеру, старый трюк в сценке «Студенты на разгрузке кирпича», когда на сцене перебрасываются кирпичи, и вдруг один из них летит прямо в зал… Кирпич, конечно, склеен из ватмана, и после первого шока зрители разрывали его, но обнаружив внутри старую мочалку, теряли интерес к происходящему. Тем не менее, приезды городских студентов вносили разнообразие в сельскую жизнь, и о нас писали местные провинциальные газеты.
ЭПИЗОД ДВЕНАДЦАТЫЙ
Лето после четвёртого курса стало завершением студенческой трудовой эстафеты, последним всплеском эмоций и апофеозом всех предшествующих сельхозработ, стройотрядов и каникул в одном флаконе. Девчонки наши как-то прознали, что на юге зреет виноград и из него делается вино, определили конкретный совхоз и, вырвавшись наконец за пределы земли Нижегородской, мы устремились в наш общий Крым. Некоторые из наших там уже бывали и на сей раз уехали раньше, чтобы застолбить места проживания, а второй эшелон двинулся уже на всё готовое. В нём находились и мы с моим старым школьным другом Славкой.
Поезд был прямой и безграничный. На украинской территории к нам подсели две симпатичные хохлушки, ехавшие до Запорожья. Вскоре осталась одна, так как с другой Славка, не теряя времени, пошёл в тамбур целоваться. Мне процесс этот был уже противопоказан, ибо ехал я в Тулу со своим самоваром. Наташка была рядом, и определённость в наших отношениях подходила к завершающей стадии.
Винодельческий совхоз находился в селении Солнечногорском, что под Алуштой. На фрукто-ягодно-уборочные работы принимались все желающие, группами или по отдельности, без анкетирования и рекомендаций. Урожай, находившийся на последней стадии беременности, требовал акушерского вмешательства. Мы даже как-то удивлялись, что можно так удачно пристроиться, чтобы собирать виноград или, предположим, хреном груши околачивать, получать за это деньги, да ещё и издеваться над просто отдыхающими, сидя в кузове неторопливого грузовика и с барского плеча бросая им грозди винограда.
Впрочем, специфика работ менялась в зависимости от вызревания того или иного урожая. Одно время дамы «подсели на наркоту». Сбор табачных листьев был занятием довольно нудным, а расценивался по весу. Поэтому на дно плетёных корзин сначала укладывались нелицензионные булыжники, потом корзины наполнялись сорванными табачными листьями, всё это проходило таможенное взвешивание, а затем камни отпускались на волю, а листва шла на изготовление наркотического продукта.
Был ещё один неконтролируемый процесс – поиски филлоксеры. Это насекомое, как нам представили, кушало корни виноградных кустов. Необходимо было его найти и ликвидировать. В скальном грунте надо было выкопать ямку глубиной в полметра, что само по себе вручную практически невыполнимо, затем не обнаружить там это насекомое, засыпать ямку, пометить её виноградным листиком, как проверенную, и переходить к следующей. Наши ямки были глубиной до десяти сантиметров, только чтобы уложить контрольные листики, но сокращение глубины соответственно увеличивало их количество, а оплачивалась работа именно по количеству выкопанных ямок. Нам было непонятно, как эта муха хренова вообще туда могла бы залезть. По крайней мере мы не обнаружили ни одной, чтобы хоть в глаза ей взглянуть.
Квартировали мы в летних одноэтажных бунгало, где уже жили, как это ни удивительно, земляки, студенты нашего политеха, то есть почти что Славкины однокашники. Мы же все нижегородцы, как же тут не напороться!
Среди местного населения они уже получили наименование «мальчики с сумкой», поскольку ежедневно парами курсировали по известному маршруту. Сухое вино продавалось на улицах в автоматах по 20 копеек за двухсотграммовый стакан. Стаканы сливались в бутыли ёмкостью от десяти до двадцати пяти литров и транспортировались в сумке, давшей определение и нам, так как мы со Славкой тоже приняли эстафету. Правда однажды, уже потом, мы забыли сумку и попытались донести бутыль вручную. Но мне об этом больно вспоминать.
Вообще-то всё можно было приобрести и в магазине, но с ним были другие взаимоотношения. В магазине наши девушки тырили плавленые сырки. Крышевала этот процесс «главная мать» Света. Она держала общак, и понапрасну его не расходовала. А «матерям» нужно было куда-то девать свою нерастраченную материнскую любовь и заботу. Нам со Славкой повезло, и нас по утрам кормили бутербродами с сырками. У других ребят таких «матерей» не было, и питались они лишь в обед. Полуденная кормёжка была обильной и мясной, но доставлялась только раз в день в больших бидонах непосредственно к длинному столу под навесом. Есть можно было без ограничений по объёму и времени, так как после обеда работы уже не было, а была сиеста аж до вечера.
Это потому, что рабочий день длился с шести до двенадцати, пока не очень жарко. Просыпаться же нам приходилось в пять, а то и раньше, в зависимости от того, когда начинал материться Васька. Рассекая утреннюю тишину, местный бригадир Васька матерился громко, долго и почти не повторяясь. Он совершал этот утренний намаз как ритуал, без которого рабочий день начаться не мог. Если с утра ему не удавалось выплеснуть всё, что он думал о работе, жизни и начальстве, он весь день ходил злой.
Был и ещё один местный самородок, дядя Юра. Мы со Славкой познакомились с ним однажды возле винных автоматов. Если бы мы не сделали этого однажды, знакомство произошло бы в любой другой день, утро или вечер. Главное, на том же месте. Дядя Юра был неопределенного среднего возраста и квадратного телосложения.
– Я – крымский кацап, – самоутверждался он, стуча кулаком по волосатой груди. Чувствовалась в нём какая-то незыблемость. С винными автоматами он составлял одно целое, поэтому был всем знаком и уважаем.
Однажды из нашего открытого бунгало пропала гитара. Наверное, местные пацаны спёрли. Мы обратились к дяде Юре, налили ему, и на следующий день гитара лежала на своём месте, появившись так же непонятно, как и исчезнув. А без гитары жизнь прозаична, не поэтична и не романтична. Посредством вина и гитары можно найти точки соприкосновения в любой компании. Мы с нашими горьковчанами по вечерам громко делились репертуарами, нарушая покой местных жителей, хотя наш жилой комплекс находился в отдалении.
А рядом располагался палисадник с незнакомой растительностью. Ежедневно, неспешно проходя мимо него после обеда, мы со Славкой философствовали на ботанические темы:
– Кизил, – с определённой степенью уверенности доказывал я знакомство с этим растительным видом.
– Урюк, – утверждал Славка, так как других терминов у нас не было.
Там же, по пути нашего следования располагался и свинарник.
– Здорово, братья! – приветствовали мы. Свиньи вздымали пятачки и радостно хрюкали, почувствовав родственные души.
Вахта горьковчан – политехников подходила к концу, но свято место пусто не бывает. На смену ехал стройотряд из Минского политеха. В нашем бунгало поселился их квартирьер, приехавший также застолбить место, а через некоторое время подоспел и отряд. Белорусы были все в джинсе и создавали приятное впечатление. Однако принимать они начали ещё в дороге, и по прибытии были сильно навеселе. А от веселья до драки один шаг. Короче, приезжающие что-то не поделили с отъезжающими и завязалось рукомашество. Среди минских оказались боксёры, но наши были наглее и не уступали. Мы со Славкой и квартирьером старались их помирить, нам ещё дальше жить, а девчонки вообще молодцы, дали такой отпор, что ошарашенные минчане сразу в них влюбились, и когда наши уехали, мы очень сдружились и спелись с белорусами.
В то время, когда девушки скрывались среди табачных листьев, у нас была неплохо оплачиваемая работа. Славка и я шли по полю за медленно ползущим трактором с тележкой и складывали в неё камни, поднятые со вспаханного поля, расчищая тем самым место новым виноградникам. В переводе на винный эквивалент заработок наш составлял где-то от десяти до двадцати литров в день. Если бы так и продолжалось, то мы бы вернулись пьяными миллионерами. Но судьба-индейка сыграла злую шутку, и поднятый мной тяжеленный камень выскользнул из рук и острой гранью полоснул по вене. Вот он, шрам на запястье.
А предварительный инструктаж по охране труда был формальным, и бригадир Васька мог серьёзно пострадать. Тогда его жена, а по совместительству врач, обеспечила мне постельный режим без потери заработка. Но, конечно, не навечно. Так что впоследствии работа это была потеряна.
Но это не главное. А что в Крыму главное? Конечно, сам Крым. Полноценный отдых начинался после обеда. Конечно, можно было спокойно переваривать его и наслаждаться сиестой, но неуёмная молодость не позволяла расходовать время попусту, когда рядом морское побережье.
Думаю, не стоит описывать солнце, море и прыгательные скалы. Все там были в те времена, когда обсуждать национальную принадлежность полуострова было бы просто бредом сивой кобылы. Для нас он остался одним из лучших воспоминаний студенческой молодости. Поэтому и завершить своё повествование мне хотелось бы на этой мажорной ноте. А так как хорошие сказки, как правило, заканчиваются свадьбой, то скажу, что именно там я сделал Наташке предложение, и зимой мы сочетались законным браком.
Примерно в этот период переженились почти все, кто упомянут в этой повести. А, если кто-нибудь из моих друзей себя в ней не обнаружил, так ведь студенчество – это состояние духа пожизненное, и может, мы ещё встретимся или в жизни, или на книжных страницах. К тому же эта сказка не имеет логического завершения. Просто я взялся воспеть лишь наш социалистический труд, а это далеко не всё, потому что описать всё практически невозможно. Я и так считаю свинством, что спрессовал лучшие пять лет жизни в несколько десятков страниц. И конечно, я бесконечно благодарен девчонкам, рядом с которыми прошли мои лучшие годы.
Когда-то все вы, наши дамы,
Возникли из ребра Адама.
Ребра вам показалось мало,
И что ж нас дальше ожидало?
***
Вы к нам забрались в сердце, в мысли,
И с вами до того срослись мы,
Что, как сказал один поэт,
Без женщин жить нельзя на свете, нет!
***
Без вас мы, как без снега льды,
Как без гитарных струн лады,
Как Кремль московский без звезды
И как неделя без среды,
***
Как огород без борозды
И как без дерева плоды,
Как самолёт без стюарды
И как банкет без тамады,
***
Как водоёмы без воды,
Как Вассерман без бороды
И как Жан-Поль без Бельмонды.
И ни туды, и ни сюды.
***
Как армия без старшины,
Как бутерброд без ветчины
И как без пуговиц штаны.
Вот так нам женщины нужны!
***
Не каждому дано такое вот…
ГЛАВА I
Дорогие друзья, не поймите меня неправильно. В этом названии нет никакой интриги, а тем более скабрёзности. Это как бы сокращённый и несколько адаптированный рефрен «Не каждому дано так щедро жить – друзьям на память города дарить». Слова этой известной и популярной во времена неподдельного и искреннего энтузиазма песни можно было бы сделать эпиграфом или аннотацией к данному литературному произведению, но пусть это будет названием книги. Вы впоследствии поймёте, почему.
Наверное, я слишком дерзко и незаслуженно применил термины «произведение» и «книга», однако назвать это творением вообще как-то нетактично, а предположим, литературным изрыганием – к себе же неуважительно. Поэтому терминологию мы опустим. Теперь о длине названия. Долго соизмеряя обилие букв и формат обложки, я наконец испытал к ней сострадание, и потому произвёл обрезание.
Это в свою очередь снизило процент вероятности преждевременного раскрытия сути произведения, как к примеру «История Аси Клячиной, которая любила, да замуж не вышла, потому что гордая была». Всё как бы ясно, дальше и писать-то не о чем. Да и ни к чему.
Хотя конечно, можно было бы воспроизвести название и целиком, взять гитару и уйти за вдохновением в лес к костру, где звучание этой прекрасной песни действительно извлекло бы приятные воспоминания из души и ностальгическую слезу из дежурного глаза, поскольку лейтмотив повести – это действительно, строительство чего-то нового и нужного людям. Но об этом чуть позже.
А в начале было вот что. Как-то прогуливаясь в женском обществе, я задумался. Это было единственной моей прерогативой, так как сцепившиеся языками дамы права голоса мне не оставили. И только придя домой, я решительно решил если не высказаться, то хотя бы выплеснуть на бумагу что-нибудь самостоятельное. Так родилась повесть «Честь имею, поручик Ржевский», которую я написал буквально на одном выдохе. Потом вдохнул и понял, что это еще не всё. Хронологически окунулся ещё глубже. «Мы ребята из ГИСИ, ты нам только поднеси» стало беглым описанием главных вех студенческой жизни, но разбросанные по миру однокашники заявили, что можно было бы развить тему и дальше. Ну, что ж, продолжим…
Для начала продолжения я имею несколько вариантов. Можно начать с начала вообще, можно с конца предыдущего окончания, можно с начала того конца, которым заканчивается начало, а можно вообще ничего не брать в голову и писать то, о чём думается и вспоминается.
Начну, пожалуй, с развала коллективизма и приобретения обособленности. Это естественное возрастное состояние человеческого организма, когда друзья несколько отодвигаются на другой план, уступая место семейственности. Нет, дружба, конечно, понятие круглосуточное, но резкие переходы от дружбы с мужчинами к любви с женщинами всегда вызывали критическое «Нас на бабу променял!» Стенька Разин после такого замечания вовремя одумался, бултых княжну в надлежащую волну и опять с мужиками. Но впоследствии и мне такое кричали вслед мои неженатые друзья, когда я, сволочь такая, обвив женскую талию, удалялся всё дальше и безвозвратнее от студенческой пельменной.
ГЛАВА II
До сих пор слышу эти голоса. И даже помню, чьи. Олега и Леры. В предшествующих повестях я сокращал фамилии друзей до определённой степени узнаваемости, но в данном случае сокращать некуда. Шмидт – фамилия многонациональная. Олег был русский Шмидт, но сыном лейтенанта Шмидта никогда не был, да и вообще ни с каких сторон родственником ему не приходился. Он был солистом нашего ансамбля, а по совместительству моим другом. Раньше он пел в лучшем из школьных ансамблей города. Я был знаком со всем их составом. Репетиции они начинали с конкретного вопроса «Хотят ли русские вина, спросите Гогу Спирина», на что соло-гитарист Гога Спирин неизменно отвечал: «Хотят», и дальше всё шло своим отработанным чередом.
Но я уже упоминал, что творчество музыкальное иногда наносит урон учебному процессу, и тогда надо выбирать что-то одно. Как, к примеру, наша землячка Ольга Кормухина, которая училась у нас в ГИСИ, но на три года позже. Ну зачем такому обалденному голосу строительный диплом? Да и вообще, есть много инженеров, ушедших на эстраду или в шоу-бизнес, но не припомню ни одного, кто бы слез со сцены и встал за кульман.
Однако, снизим уровень музыкальности. Олег пел негромко и душевно. Тембр его голоса как бы успокаивал, да и вообще, студентом он был спокойным. Вот эти спокойствие, неторопливость ну и, к чему скрывать, пивко, которое мы как-то полюбливали, довели его до знакомства с Советской армией. Не знаю, что с ним там творили, но невысокий с пузиком Олежка вернулся через два быстро пролетевших года уже не Олежкой, а скорее Арнольдиком. Он весь оброс мышцами, хотя служил, если не соврал, в охране Ленинского мавзолея. Я, правда, считал, что главным в стоянии возле дедушки Ленина являются не мускулы, а синхронная неподвижность как, к примеру, неотъемлемым атрибутом для охранников мавзолея Мао Цзэдуна является косоглазие. Возле нашего же надо было во все глаза бдить, чтобы посетители в строгой очерёдности туда входили, а оттуда никого не выносили. При Олеге ничего не произошло и, вернувшись, он ещё некоторое время маршировал и шевелил бицепсами, но вскоре пивко вернуло его к прежним габаритам.
ГЛАВА III
Про друга Леру хотелось бы рассказать особо. Учился он в параллельной группе, был чуть постарше, имел тогда стройную подтянутую фигуру и красивый показательный бег на занятиях по физподготовке.
Я бегать красиво не умел несмотря на то, что раньше занимался лёгкой атлетикой. Бег мой походил скорее на спор головы с ногами. Голова требовала первенства, справедливо и по понятиям, а ноги настаивали на главенствующей роли хотя бы на время самой пробежки. Время от времени они друг друга обгоняли. А Лера бежал, держа голову гордо и неподвижно, как олень свои рога.
Зато я хорошо прыгал в высоту. Ещё раньше, в секции я освоил стиль «фосбери-флоп» (прыжок спиной) и, даже будучи мелким школьником, перепрыгивал своих самых продолговатых одноклассников, с этим стилем незнакомых. Но больше спортом мы заниматься не будем.
Сошлись с Лерой мы на первом курсе зимой на одной из вечеринок, после которой кто-то разъехался, а кого-то гостеприимная квартира оставила на ночлег. Проживавший там Шура, также первокурсник, но с архитектурного, Лера и я уже легли, но неожиданно решили перед сном проветриться. А поскольку хмель ещё гулял, мы не слишком заморачивались по поводу внешнего вида. Набросив что под руку попало, мы вышли на улицу. Выглядели мы весьма экстравагантно. Я имел преимущество перед друзьями, так как находился внутри спального мешка, который, хоть и стеснял движения при ходьбе, но зато грел равномерно. Лера был в банном халате и купальной шапочке, а Шура в короткой женской шубке на босу ногу. Шубка прикрывала только задницу, а уже ниже шли волосатые босы ноги. Новогодний снежок искрился в свете фонарей и весело похрустывал под ногами. Так мы обрели взаимопонимание.
ГЛАВА IV
Территориальная разбросанность в условиях большого города часто вынуждала нас оставаться в гостях друг у друга до утра. Как-то Лера вопреки традиции решил наконец поехать домой, но транспорт в его отдалённый район уже не ходил, и он вернулся ко мне.
– Кто там? – спросонья поинтересовались родители.
– Лера, – ответил я.
– Хватит девушек водить. Проводи Лену и давай спать.
Имя Лера и так имеет женское звучание, а в этом случае фонетическая ошибка вынудила Валерку уйти ловить редкое такси. Родители потом искренне извинялись.
Я пару раз тоже побывал у Леры в гостях. Он жил далеко от всего за исключением пивного ларька. Это было единственным преимуществом, потому что очередь за пивом Лера обычно занимал прямо из окна фразой «Эй, мужик, я за тобой».
Дело было зимой. Мы предусмотрительно запаслись пивом с вечера, поставили бидон с разливным за окно охлаждаться и временно о нём забыли, так как были увлечены другими напитками. Наутро пиво кристаллизировалось, а дожидаться его возврата в аморфное состояние мы были не в состоянии. Мы кололи его и отправляли в рот твердую фракцию, которая переходила в жидкую где-то между пищеводом и желудком, возвращая организм в рабочий режим.
Но меня опять занесло на первый бестолковый курс, наверное, потому что воспоминания приятные. А теперь переместимся на пятый, где мозги уже надо было перестраивать на легальные семейные отношения. Началась пора всеобщего осеменения. В смысле, осемьянения… Тьфу ты, господи… Короче, свадеб. Сложившиеся за время совместной учёбы пары (не путать с учебными парами) регистрировались, чтобы вместе идти по распределению. Случилось это и с нами. Официальным свидетелем с моей стороны на первый день свадьбы был школьный друг Лёша Сим, а неофициальным на второй – институтский друг Валера Григ, то бишь Лера. Гуляла вся наша группа. Играл наш факультетский ансамбль. А на третий день наша с Наташкой молодожёновая пара в составе небольшой группы, состоявшей из других молодожёнов, а также просто молодёжи, отправилась на экскурсию и одновременно в свадебное путешествие. Символично то, что маршрут этот оказался как бы репетицией дальнейшего жизненного пути. Москва – Калининградская область – Литва.
ГЛАВА V
С холостой жизнью было покончено, оставалось покончить с учёбой.
Но при этом хотелось бы всё-таки воспеть дифирамб выбранной профессии, несмотря на её неблагозвучие. Факультет «Инженерно-экологических систем и сооружений», а по сути водоснабжение и канализация, имел соответственно два направления или скорее потока, один в сторону человека, другой наоборот, из него, и делился на две кафедры. Преподавательский состав кафедры водоснабжения тогда был чисто мужской и достаточно энергичный. На кафедре же канализации всё медленно текло и не менялось в соответствии с названием. Там был свой мир, главенствовали в котором три заслуженные, но уже преклонного возраста «матери русской канализации». Все имели ученые степени. Все служили благороднейшей цели.
Я также чувствовал одухотворённость, создавая курсовые проекты. Дадут тебе рельефную карту какого-нибудь города с промышленными предприятиями, на речном берегу, а ты должен построить насосные станции, очистные сооружения, водонапорные башни, проложить трубопроводные системы и экономично рассчитать, чтобы в любое время дня и ночи всяк мог бы воспользоваться необходимым водным ресурсом. Но, что самое обидное, расчёт этот не сводился ни к какому алгоритму. Термин «гонять кольца» означал распределять водные расходы потребителям по напорным кольцевым системам водопровода, и делалось это методом тыка, прикида или интуиции. Можно было за два-три раза добиться необходимого баланса, но иногда счёт шёл и на десятки проб и ошибок.
Я намеренно замудрил тему, чтобы дать понять, насколько сложно то, что всем нам нужно.
Но больше мне нравилось производить гидравлический расчёт самотечных систем. Манипулируя такими параметрами, как материал трубопровода, его сечение, уклон, наполнение, шероховатость, скорость течения в ламинарном либо турбулентном режиме, не забывая при этом о коэффициенте Дарси, уравнении Бернулли и числе Рейнольдса, а также учитывая особенности рельефа местности, я просчитывал оптимальные варианты и радостно выкладывал на ватман схемы новых сетей.
– Что может быть проще трубы, – подкалывали друзья – строители, – только труба.
Хрен вот вам. Это не какое-нибудь проектирование дома по готовым стандартам.
Труба – дело тонкое. Хотя штука толстая. А если не на ватмане, а в натуре, то ещё и вонючая. На преддипломной практике я побывал на городских очистных сооружениях. Не каждому дано повидать такое вот г… грандиозное оно. Население города более миллиона. Диаметр сточного коллектора составлял метра три, и вблизи выглядел устрашающе. Эх! Если бы в людях было столько добра, сколько дерьма…
ГЛАВА VI