Штрафбат Павла Первого: Штрафбат Его Императорского Величества. Спецназ Его Величества. Диверсанты Его Величества. Заградотряд Его Величества

– Но вам же нельзя… из сана извергнут.

Священник построжел лицом:

– Не о том думаем, отцы-командиры. Я-то свои грехи уж как-нибудь отмолю, а вот что нам делать? – Слово «нам» было выделено особо.

– Есть какие-либо предложения?

– Есть, Ваше Высочество. – Отец Николай приподнял край рясы и вытащил из-за голенища сложенную карту, положил на стол и ткнул почти в середину толстым пальцем. – Вечером, считайте уже ночью, подписание капитуляции. И ежели ударить по Екатерининскому дворцу вот отсюда…

– Чепуха, – ответил Александр. – Армия в темноте не воюет.

– Мы не армия.

– А кто, тати ночные?

– Разве нет?

Сравнение пришлось командиру явно не по вкусу. Он в раздражении стукнул кулаком по ни в чём не повинной карте и выругался вполголоса. И замолчал, когда в голову пришла простая мысль: отступать некуда. То, что англичане до сих пор не озаботились уничтожением потрёпанного батальона, объяснялось лишь царящей среди них эйфорией от быстрой победы. Да ещё тем, что окрестные дома заселены преимущественно законопослушными немцами, пока не получившими приказ доносить новым властям о каждом увиденном русском солдате. И если сейчас предпринять меры к отходу, уничтожат, зажав в узких улочках, даже крякнуть никто не успеет.

– Откуда знаешь о подписании капитуляции?

– Ихнего лейтенанта живьём взяли. Изволите посмотреть лично?

Посмотреть? А почему бы и нет, всегда полезно глянуть на противника перед смертью. Лучше всего – перед его смертью. И обычное любопытство: что это за зверь такой, первый в карьере пленник?

– А покажи.

Отец Николай подошёл к неплотно прикрытой двери и крикнул:

– Сашка, тащи супостата под пресветлые очи!

В коридоре послышался шум, громкий шлепок оплеухи, и появившийся на пороге молодой плечистый штрафник бодро отрапортовал:

– Рядовой Засядько по вашему приказанию прибыл! – Не дожидаясь дальнейших указаний, швырнул удерживаемого за воротник мундира пленного под ноги командирам. – Инструмент тоже принести?

– Что принести? – не сообразил прапорщик.

– Александр Дмитриевич намекает на опыт запорожских казаков в развязывании чужих языков, Ваше Высочество, – пояснил батюшка. – Оно, конечно, грех, но ежели во благо Отечества, то вполне простительный. Совсем малый, даже епитимии не подлежит.

– Но… но как это соотносится с понятиями чести?

– Никак. – Священник пробарабанил пальцами на рукояти палаша залихватский марш. – Подлые захватчики чести иметь не могут, потому их допрос бесчестным занятием не является, приравниваясь к обычной трудовой повинности. А труд угоден Господу, ибо завещано нам добывать хлеб свой в поте лица своего. Истина и правда – суть хлеб души.

– Интересная трактовка, – покачал головой Тучков. – Вы где богословию обучались, отец Николай?

– На Нерчинском заводе, а что?

– Да так, к слову пришлось… А этот англичанин живой?

– Живее не бывает, – заверил Засядько и похлопал сомлевшего красномундирника по щеке. – Просыпайся, милок, третий ангел вострубил. Ага, очухался… Так я за инструментом, Ваше Высочество?

– Да, конечно… – Александр Павлович сбросил с себя некоторое оцепенение. – И потом поможете тут.

– Способный вьюнош. – Батюшка благословил выходящего штрафника. – И из хорошей семьи, между прочим.

– Мы тут все из хороших семей, – хмыкнул Тучков. – А как же он в заговор ввязался?

– Да никак. Попал по случайности: был арестован патрулём, когда покидал спальню Дарьи Христофоровны фон Ливен через окно. Сопротивлялся, конечно, причинив побои восьми нижним чинам и двум офицерам. Ну и как результат…

Приготовления оказались излишни: едва только на столе прямо поверх карты были разложены приспособления, позаимствованные у живущего неподалёку цирюльника, как англичанин забился в истерике и заговорил, опережая словами мысли. Тучкову, записывающему показания, пришлось несколько раз грубым образом обрывать изливающийся поток, чтобы перо успевало за откровениями. Хотя многого лейтенант и не знал по причине невеликого чина, но услышанного оказалось достаточно.

Эскадра прибыла сюда прямо от Копенгагена, где имела серьёзный бой с флотом и береговыми укреплениями датской столицы. Упорные даны не желали сдаваться, несмотря на значительные потери, и лишь угроза сэра Горацио утопить плавучие батареи, куда свозили раненых с кораблей, вынудила их пойти на переговоры. И неизвестно, чем они могли закончиться, если бы не случившийся на флагмане взрыв, унёсший жизни адмирала Хайд Паркера и половины команды, включая почти всех офицеров. Оставшийся без опеки сверхосторожного и рассудительного командующего, Нельсон поблагодарил судьбу за столь великолепный и своевременный подарок. А поблагодарив, оставил в покое упрямых датчан и бросился на вожделенную и более привлекательную, по его мнению, цель.

– А ракеты? – ласково заглядывая пленнику в лицо, спросил Засядько.

– Я не знаю! Их привезли буквально вчера торговой шхуной, и откуда они взялись… Я простой морской пехотинец, сэр!

– Но дворянин? – зачем-то поинтересовался Александр Павлович.

– Да сэр, Ваше Высочество, сэр!

– Не понял… ты высочество?

– Нет, сэр, это Вы… Но моя семья достаточно обеспечена, чтобы заплатить выкуп.

– Не сомневаюсь, вы все и за всё заплатите. – Александр забрал у отца Николая палаш и, коротко хекнув, почти без замаха рубанул англичанина чуть ниже уха. – Но кому-то нужно быть первым, не так ли?

Резко отвернулся от заваливающегося на спину тела и бросил клинок на расстеленную карту, обильно окрасив её красными брызгами:

– Мы – звери, господа! Если нам нет места среди людей, мы будем зверьми. Собирайте унтер-офицеров на совет, Александр Андреевич.

– Тихо ты, придурок, весь Ревель разбудишь. – Фельдфебель Величко показал увесистый, хорошо различимый даже в темноте кулак одному из унтеров. – Чего суетишься?

– Солдат у меня пропал, Афанасий Фомич. Вот только что, часа три назад, был, а сейчас нету.

– Заблудился, поди.

– Дык я его не посылал никуда. Всё на глазах вертелся… Вот оказия какая.

– Послужишь с моё, тогда и удивляться перестанешь. Солдаты созданы Господом в наказание начальству за грехи прошлые, настоящие и будущие. Вредные механизмы, к ружью прилагающиеся, Егорий Кондратьич. Дай им пушечное ядро, и его… того… поломают. А уж потеряться! Кто хоть таков?

– Из бывших, Муравьёв.

– Который из них? Апостол, что ли?

– Ну.

– Да и хрен бы с ним, Егорушка, нашёл о ком жалеть.

– Так для отчётности, Афанасий Фомич.

– Ну разве что.

Батальон, вернее его остатки, потихоньку выдвигался к своей цели кривыми переулками, стараясь пробраться как можно тише и незаметнее. Поначалу предприятие казалось безнадёжным жестом отчаяния, но когда стали присоединяться поодиночке и целыми отделениями моряки сгоревшей эскадры, настроение понемногу приподнялось. Шесть с половиной сотен штыков – уже сила. Что смогут сделать какие-то англичашки, которых недавно побили даже индусы?

– Александр Андреевич, передайте приказ всем заткнуть пасти. Пожалуйста! – попросил великий князь. – Не к добру эти ажитации и игривости, не на свадьбу идём.

Штрафники дисциплинированно замолчали, хотя многие недоумевали: чего опасаться-то? Европа, как известно, ночную войну не одобряет и признаёт недостаточно рыцарственной, противник нападения не ждёт. Разведчики говорят, что даже часовых не выставили, только фонари зажгли вокруг. Ага, и в каждом окне – свет.

– Отец Николай, – позвал Александр.

– Да, Ваше Высочество?

– Как и договаривались, берёте полусотню фельдфебеля Величко, роту моряков и занимаете Кадриоргов парк. На вас тылы, и чтоб ни одна сволочь не ускользнула! А вы, господин начальник штаба, – перешёл на официальный тон, – вы располагаетесь на близлежащих улицах и перехватываете возможное подкрепление к неприятелю. Я же… Ну, тут уж как получится.

– Что получится?

– Не знаю, но глупо оно всё как-то…

– Да ладно, – ободрил священник. – Вот, помнится, при осаде Оренбурга… хм… да… в том смысле, и хуже бывало.

– Вы ещё здесь, отче? – Александр Павлович предпочёл не заметить многозначительную оговорку. – Начинаем только после того, как приедет английский адмирал. Всем по местам!

Тишина, только изредка хлюпнет жидкая грязь под солдатским сапогом. Ну где же этот однорукий чёрт Нельсон? Неужели в последний момент передумал и решил принимать капитуляцию на своём корабле? Нет, невозможно, слишком сэр Горацио чувствителен к таким тонкостям – ключей на подушечке мало, нужна бумага! Красивая и солидная бумага для представления в Лондон. Да и не упустит возможности ощутить себя хозяином и повелителем взятого на шпагу города, тщеславен адмирал, ой как тщеславен. Приедет, никуда не денется, тем более губернатор уже тут и мнётся у кареты, ожидая победителя. Повесить его потом, что ли? Кого? А обоих и повесить.

Что это вдалеке? Подковы по мостовой. Он? Он! Решил верхом? Нет, катит точно такая же карета, как и стоящая у подъезда. Старая власть заботится о новой, или то обыкновенный угодливый прогиб перед сильным? По спине пробежала нервная дрожь, ушла вниз, заставив с опаской насторожиться, и опустилась в колени, сделав их непослушными и мягкими. Держаться! Держаться, не показывая людям слабости! Днём получилось, а и некогда было вслушиваться во внутренние ощущения: руби, коли, беги… А сейчас, когда появился шанс…

Шанс. Он, вообще, странное существо. Или не существо? Кто определяет судьбу? Мойры, парки, норны? Гарпии? Нынче, пожалуй, так. И вот интересно, если у судьбы есть возможность сыграть против русского человека, она обязательно её использует. Изменим? Сегодня, здесь, сейчас?

– Вперёд, братцы! Ура!

Лучше бы молча, но с криком не так страшно самому… Нестройный залп ударил по ни в чём не повинным лошадям, сбил обернувшегося на крик форейтора, осыпал стёкла из светящихся окошек, но не тронул карету: такую добычу, как Нельсон, стоило взять живьём. Только почему он без охраны? Отстала или понадеялся на благоразумие местных жителей, подкреплённое собственной храбростью? Раздумья потом – из широких дверей дворца уже выбегают солдаты в красных мундирах. Выбегают, чтобы тут же попасть под новый залп.

Огонь на бегу неточен, и англичане успели укрыться за каменной балюстрадой, оставив на ступенях не более полудюжины тел. Пусть! Их пули уже не смогут остановить отчаянный штыковой удар. Посмотрим, как запоют, когда острая сталь порвёт набитые овсянкой кишки!

Не обращая внимания на опасность, Александр бросился к карете, стремясь успеть первым.

«Александр Первый, – пришёл на ум каламбур. – Хоть здесь им стану».

Рванул дверку на себя…

– Не ждал, тиран? – Худой блондин в смешных очёчках нацелил пистолет в лицо. – Вижу, не ждал.

– Муравьёв? – Прапорщик стиснул бесполезную шпагу.

– Муравьёв-Апостол, Ваше бывшее Императорское Высочество! – Человек в очках отвесил шутовской поклон не отводя оружия. – Или ты думал, что я буду вечно пребывать в позорном и хамском штрафном звании?

– Продал, Иуда?

– Avе, Caеsar, morituri tе salutant!

– В петле сдохнешь!

– Вместе с тобой, отродье тиранов! – Ствол пистолета упёрся в один из многочисленных бочонков, набитых в карету. – Прощай!

Взрыв, разметавший всё на расстоянии сорока шагов, послужил сигналом к неожиданному обстрелу сразу со всех сторон: на крышах и в окнах близлежащих домов то и дело вспыхивали длинные языки пламени, а грохот он них слился в устрашающий грозный вой. Хорошо видимые на освещённой площади штрафники являли собой прекрасные мишени, чем не преминули воспользоваться заранее изготовившиеся англичане. Первыми погибли схватившиеся с охраной дворца врукопашную – невидимые стрелки не щадили ни своих, ни чужих. Потом то здесь, то там пули сшибали с ног одетые в серые и чёрные бушлаты фигуры – порой в уже упавшего стреляли только из-за того, что его тело чуть шевельнулось от других попаданий.

Растерянные, потерявшие командование солдаты и матросы ринулись ко дворцу, надеясь сбить редких защитников и укрыться за толстыми каменными стенами. Но злобная фортуна отвернулась и на этот раз, явив вместо вида вздёрнутой аппетитной попки, зияющие пушечные жерла. И пошла гулять картечь, истошным визгом рикошетов заглушая шёпот последней надежды. Она и умерла последней, как обычно.