Невероятные будни доктора Данилова: от интерна до акушера (сборник)
- -
- 100%
- +
– Когда тебя завтра будить? – спросила мать.
– Завтра же суббота, – напомнил Данилов. – Так что я проснусь сам. Ну что – можно сказать, что первая неделя интернатуры осталась позади.
– Мои поздравления, – улыбнулась Светлана Викторовна…
Понедельник начался нехорошо – с особого взгляда Тарабарина. Буквально наткнувшись на этот взгляд, Данилов понял, что последует дальше, и не ошибся.
– К вам есть разговор, Владимир Александрович. Приватный. Прямо сейчас.
Идя за Тарабариным и глядя на его широкую спину, Данилов перебрал в уме всю прошлую неделю, но ничего такого, что может вызвать приватный разговор с руководителем интернатуры, так и не вспомнил. Совсем ничего. Интерн Данилов был безгрешен, и потому он решил, что скорее всего сейчас ему будет сделано какое-то предложение срочного порядка. Срочно написать какой-нибудь доклад, съездить на конференцию интернов куда-нибудь в Вышний Устюг или Усть-Урюпинск или же принять участие в ежегодном марафоне, проходящем в День города. Поддержать, так сказать, спортивную честь больницы…
Идти было недалеко, поэтому и гадать пришлось недолго.
– Владимир Александрович, во время вашего дежурства вы занимались определением группы крови у кого-либо из пациентов?
Взгляд Тарабарина по-прежнему оставался строгим, колючим. Хорошо еще, что сесть на стул предложил.
– Занимался. – Перед глазами Данилова сразу же возникла тарелка с каплями. – У одного.
– Фамилию помните?
– Подколядин, кажется.
– Все верно. И какую же вы определили группу?
– Вторую.
– Точно помните?
– Совершенно точно.
– Владимир Александрович, – Тарабарин поерзал в кресле, – вы простите меня за такой вопрос, но не могли бы рассказать мне, как определяется группа крови при помощи стандартных изогемагглютинирующих сывороток?
Данилова вопрос покоробил, но что поделать – пришлось рассказать методику.
– Верно излагаете, – сказал Тарабарин. – Только вот с группой у вас ошибка вышла. Там третья группа, резус-отрицательная. Все бы могло обойтись, если б до получения лабораторного подтверждения один не в меру ретивый реаниматолог в рамках подготовки к повторной операции не вздумал бы переливать вашему Подколядину эритроцитарную массу.
– Он жив?
– Жив, но сами понимаете, внутрисосудистый гемолиз здоровья ему не прибавил. Дело было в пятницу. В субботу начмед имела разговор с Кочерыгиным, а точнее – имела самого Кочерыгина во всех мыслимых и немыслимых позициях. А он рассказал, что поручил сделать это вам, и теперь, конечно, о своей опрометчивости сожалеет. Отвечать, конечно, будет он и только он, но… м-м-м… как-то не так вы начали свою специализацию, Владимир Александрович.
От волнения Данилов не сразу вспомнил имя и отчество Тарабарина.
– Виталий Мартынович, была вторая группа. Спросите у медсестры Ларисы, она подтвердит. Она тоже посмотрела и согласилась, что да – вторая.
– Спрашивали, она сказала, что вы посмотрели на результат, записали его в историю, и только.
– Давайте спросим еще раз! Вместе! Пусть она вспомнит!
– Сегодня в три часа всех причастных ждет у себя главный врач. Будет предварительный административный разбор. В узком кругу. Я просто хотел для себя разобраться… составить, так сказать, впечатление.
– Делайте, что хотите, думайте, что хотите, но была вторая группа.
– Я понял. – Взгляд Тарабарина слегка потеплел. – Методику, во всяком случае, вы знаете.
– Лариса подтвердит… – начал Данилов, но руководитель не дал ему договорить.
– Ничего она не подтвердит, даже, если допустить, что ей есть что подтверждать. Или ошиблись вы, или она перепутала сыворотки, вторую с третьей. Третьего варианта быть не может. Так что не надейтесь на то, что Лариса вспомнит. Вспомнит, да вот захочет ли сказать? А теперь идите, жду вас здесь без четверти три. К главному врачу у нас опаздывать не принято…
В коридоре Данилов просчитал ситуацию. Пациент остался жив – это плюс. Последствия грозят дежурному врачу – это с одной стороны вроде как плюс, если посмотреть с позиции шкурника, а с другой – большой минус. Ему, доктору Данилову. Как человеку поверхностному и легкомысленному.
Но сам он знает, что не ошибся – и это плюс, который перевесит любое количество минусов. Правда, только в его собственных глазах. Остальным ничего не докажешь, если, конечно, сама медсестра Лариса не признается в своей ошибке. А пойдет ли она на это, особенно с учетом ее служебного, а может, и не только служебного романа с доктором Кочерыгиным? Навряд ли – свалит все на него, «тупого» интерна.
Идиотская, какая-то театральная или киношная ситуация. Там по законам жанра или кто-то из пациентов вспомнил бы, что медсестра говорила о «второй» группе крови, или она бы разнервничалась и проговорилась…
В конце концов, Данилов пришел к выводу, что ничего изменить он не в силах. Расскажет, конечно, у главного врача, как что было, и получит то, что ему «выдадут». Прошла всего неделя интернатуры, впереди еще будет пятьдесят одна… нет, четыре отпускные недели надо отнять, впереди еще сорок семь недель. Достаточно времени для того, чтобы исправить впечатление о себе.
Мышление странным образом раздвоилось: с одной стороны, Данилов добросовестно вникал в особенности подготовки пациента к анестезии в зависимости от исходного заболевания и тяжести состояния, с другой же – какой-то участок мозга искал выход из тупика.
Коллеги-интерны поглядывали на Данилова сочувственно, но со словами утешения и ободрения не лезли. И на том спасибо.
* * *Главный врач был новым, назначенным всего три месяца назад, и оттого демократичным и либеральным. Не огрубел еще душой на своем посту, не привык к тому, что начальству все врут, а если кто не врет, то и всей правды никогда не скажет. Внешне он произвел на Данилова благоприятное впечатление – подтянутый, спортивный мужчина лет пятидесяти, умные глаза под стеклами очков, довольно приветливая улыбка. Правда, про таких людей еще говорят: «мягко стелет, да жестко спать».
На «разборе полетов» помимо главного врача, Тарабарина и непосредственных участников событий – Данилова, Кочерыгина и Ларисы – присутствовало еще человек семь или восемь, в которых без труда угадывались представители больничной администрации. В большом кабинете главного врача все расселись вольготно, еще и свободные стулья остались.
– Сегодня я просто хочу вникнуть в ситуацию, – сказал главный врач. – Выводы будем делать потом. Кстати, у меня нет объяснительной доктора Данилова…
– Это моя вина, Михаил Иванович, – сказал Тарабарин. – Забыл стребовать. Исправим.
– Пожалуйста. – Главный врач снял очки в тонкой, почти невесомой на вид оправе, потер переносицу и вернул очки на место. – Владислав Алексеевич, прошу вас.
Кочерыгин встал и решительно одернул на себе халат.
– Что я могу сказать? – риторически начал он. – Виноват, не спорю. Доверился молодому коллеге, а должен был все контролировать сам. Наказывайте, что ж теперь… Впредь буду умнее.
– У вас все? – удивился столь лаконичному выступлению главный врач.
– Все! – подтвердил Кочерыгин и сел.
– Лариса Николаевна, прошу вас.
Лариса, раскрасневшаяся от волнения, говорила долго, то и дело запинаясь, повторяясь и отвлекаясь на ненужные подробности. Смысл ее речи можно было свести к одной фразе: «Я сделала все, как положено».
– А сами вы не оценили результат? – поинтересовался главный врач.
– Это врачебная обязанность, – ответила Лариса, поджимая губы.
– Чисто машинально, Лариса Николаевна? – слегка нажал главный врач. – Это же так просто…
– Было бы так просто, мы бы сейчас здесь не собрались, Михаил Иванович, – покосившись на Данилова, ответила Лариса.
– Спасибо, садитесь. А что скажете вы? – Главный врач посмотрел на Данилова. – И можете не вставать, мы не в школе.
Не вставать так не вставать.
– На тарелке, которую мне показала Лариса Николаевна, была агглютинация с сыворотками первой и третьей групп, – сказал Данилов. – Картина, соответствующая второй группе. Больше мне добавить нечего.
– Смотрели при хорошем освещении? – уточнил главный врач. – Сомнений не было?
– Никаких! – мотнул головой Данилов.
– Спасибо. Кто-то желает высказаться?
Разумеется, пожелала высказаться заместитель главного врача по лечебной работе, она же, если по старинке, «начмед» – невысокая, но сильно раздавшаяся вширь женщина, с застывшей складкой на переносице, которую Данилов про себя обозвал «тетей-колобоком».
Как и положено по должности, на одну фразу в ее речи приходилось три цитаты из должностных инструкций и приказов. Свободное и непринужденное цитирование документов по памяти, без каких-либо шпаргалок, свидетельствовало о том, что человек находится на своем месте, и находится на нем довольно долго. За один год или, скажем, за полтора таких результатов не добиться.
«Тетя-колобок» закончила свою речь восхитительной фразой:
– Белый халат – это не только глубокие карманы, но и чувство ответственности!
«Надо запомнить – это ж готовый афоризм», – подумал Данилов. Настроение его слегка улучшилось – кажется, никто не собирается сваливать вину на него.
После долгого выступления начмеда собравшиеся заметно заскучали, то и дело поглядывая на настенные часы. Главный врач уловил настроение аудитории и сказал:
– На этом закончим. Приказ зачитаем в среду на пятиминутке…
* * *– Вот тебе классический медицинский парадокс. – Выйдя от главного врача, Тарабарин начал обращаться к Данилову на «ты», что следовало расценивать как знак расположения; во всяком случае, Данилов именно так это и расценил. – Все прекрасно понимают, что виновата медсестра, иначе бы с чего ей так юлить, но накажут врача, который дежурил один на двенадцать коек. Потому что он ответственный за все, что накосячат во время его дежурства. А то, что дежуря в одиночку, в той или иной степени приходится полагаться на сестер, никого не волнует…
– Каково же правильное решение? – спросил Данилов. – Никого не наказывать?
– Никого не наказывать нельзя, – покачал головой Тарабарин. – Если начать спускать на тормозах подобные вещи, то очень скоро разболтаются все, даже самые сознательные. Безнаказанность губительна.
– Так что же делать?
– Как что? Наказывать!
– Кого?
– Кочерыгина! Больше некого. Хоть разорвись, а должен был обеспечить. Он крайний. Вот тебе и парадокс – всегда достается крайнему, а не виноватому. Отсюда какой вывод?
– Не оказываться крайним.
– Молодец, правильно рассуждаешь! И вот тебе еще одна профессиональная мудрость: – больше всего шишек достается тебе тогда, когда ты ни в чем не виноват.
– Ну, с этим бы я поспорил, Виталий Мартынович.
– Поработай лет пять, и желание спорить с этим пропадет начисто, – рассмеялся Тарабарин. – Ну, а если не пропадет – то приходи, поспорим. В спорах, как известно, рождается истина. Только мои бывшие интерны со мной никогда не спорят. Наоборот, то и дело повторяют: «Ах, как вы были правы!» – я же, как-никак, уже двадцать лет врачом работаю. Успел опыта набраться…
– Наверное, мне не стоит впредь дежурить с Кочерыгиным? – вслух подумал Данилов.
– Не стоит, – согласился Виталий Мартынович, – еще подеретесь, чего доброго. Славик противный мужик, мелочный и злопамятный. Но кроме этого он еще и страшно обидчивый. Могу поспорить на бутылку коньяка, что он задержался в приемной у главного и пишет заявление об уходе. Тем более, что это у него будет уже второй строгий выговор в этом году. Не дай бог огребет еще и третий, что при его талантах весьма вероятно, и вылетит из больницы по статье. Лучше уж самому, тем более, что мест хватает. Ты-то сам где собираешься работать?
– В Москве, – улыбнулся Данилов. – А где именно, пока не решил.
Скорая помощь
Обычные ужасы и необычная жизнь доктора Данилова
Все события, описанные в этой книге, являются вымыслом автора, который очень старался, чтобы вымысел этот как можно больше походил на правду.
«Мы вернемся к месту нашей встречи,
Где возникли ласковые речи,
Где возникли чистые мечты…»
Игорь Северянин, «Мы вернемся…»Жизнь на десять процентов состоит из того, что с нами происходит, и на девяносто процентов из того, как мы на это реагируем.
Станислав ЛемПролог
Клятва врача
«Получая высокое звание врача и приступая к профессиональной деятельности, я торжественно клянусь:
1) честно исполнять свой врачебный долг, посвятить свои знания и умения предупреждению и лечению заболеваний, сохранению и укреплению здоровья человека;
2) быть всегда готовым оказать медицинскую помощь, хранить врачебную тайну, внимательно и заботливо относиться к больному, действовать исключительно в его интересах независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности к общественным объединениям, а также других обстоятельств;
3) проявлять высочайшее уважение к жизни человека, никогда не прибегать к осуществлению эвтаназии;
4) хранить благодарность и уважение к своим учителям, быть требовательным и справедливым к своим ученикам, способствовать их профессиональному росту;
5) доброжелательно относиться к коллегам, обращаться к ним за помощью и советом, если этого требуют интересы больного, и самому никогда не отказывать коллегам в помощи и совете;
6) постоянно совершенствовать свое профессиональное мастерство, беречь и развивать благородные традиции медицины».
Глава первая
Новость
– А-а-а-а! – орал мужчина средних лет, картинно раскинувшийся на мокром асфальте. – Нога-а-а! Боль-но-о-о! О-о-о!
Около него прыгал стажер Эдик Старчинский. Тощий, высокий, похожий на гигантского кузнечика. Ощупал поврежденную конечность, высвободил из рукава кожаной куртки руку пострадавшего, быстро измерил давление, удовлетворенно кивнул лохматой головой, сунул тонометр в карман халата (синий форменный костюм долговязому новичку сестра-хозяйка в своих закромах подобрать не смогла, отправила заявку на Центр) и принялся внимательно разглядывать зрачки.
Пациент покорно ждал конца осмотра, время от времени спохватываясь и издавая очередной стон, проникновенности и трагизму которого позавидовал бы любой актер.
Глядя на них, Данилов вспомнил институтскую лекцию, посвященную принципам сортировки раненых.
– Запомните, доктора, – внушал студентам подполковник Таланкин, за пылкую страсть к этиловому спирту прозванный Спиртовкой. – В первую очередь помощь оказывается не тем, кто кричит и рыдает, а тем, кто делать это уже не в состоянии. Только так! Крикуны подождут, ничего с ними не случится, разве что охрипнут немного. Вы больше нужны тем, кто без сознания. Им помощь оказывается в первую очередь…
Даниловская бригада, прибыв на место аварии, так и поступила. Сам Данилов с фельдшером Верой Каликиной занялся водителем старой заслуженной «четверки», пока еще живым, но уже затихшим в предчувствии близкого конца, а врача-стажера Эдика отправил к единственному пассажиру, проклинавшему судьбу-злодейку на весь ночной Волгоградский проспект, пустынный и безразличный.
– Твою мать, что делают, а? – раздалось за спиной Данилова.
Водитель Петрович принес носилки и выразил свое неодобрение произошедшим. Его можно понять – если бы его горемычный коллега не врезался бы на полном ходу в фонарный столб, то одиннадцатая бригада сейчас бы отдыхала на родной шестьдесят второй подстанции.
Скорее всего – не отдыхала бы, а мчалась на новый вызов. Это в седую лохматую старину, когда Петровича называли Колькой и среди водителей «скорой» он был одним из самых юных, ночью можно было и впрямь урвать пару-тройку часов для сна. А то и все шесть – если подстанция «спокойная», с тихим, слабо телефонизированным районом обслуживания. Там была благодать, тем более что в те времена свободные бригады посылались в помощь соседям редко, в самом крайнем случае, а не походя, как сейчас.
– Как-то раз, летом, вышел я на сутки с девяти часов, а первый вызов мы получили в семнадцать сорок, – вспоминал Петрович. – Скучали порой по вызовам, как сейчас по отдыху. Эх, бывали времена!
Так уж устроен человек. Ему всегда верится в лучшее.
Если бы…
Да кабы…
– Не переживай, Петрович, – отозвался Данилов, накладывая кровоостанавливающий жгут на левое бедро пострадавшего. – Сейчас полечим, отвезем в «кузницу здоровья», а там уже и до конца смены недалеко. Время работает на нас!
– Тьфу-тьфу! – суеверный Петрович трижды сплюнул через левое плечо.
В прошлую смену, в семь тридцать, за полчаса до окончания суточной смены, им дали вызов с поводом «ребенок три года, отравление таблетками». Повод из самых серьезных, на который мчатся пулей, с включенными сиреной и мигалкой. Счет идет на минуты, пока таблетки всасываются в детском желудке.
Трехлетняя девочка Арина проснулась утром первой, тихо вылезла из своей кроватки и отправилась пробовать «конфетки», лежащие на бабушкиной тумбочке. Хорошо хоть начала свою «дегустацию» с относительно безвредного «аспаркама», препарата калия, обойдя своим вниманием «капотен» и нитросорбид, резко понижающие артериальное давление. Пока промывали желудок, да пока везли по забитой машинами Москве в детскую больницу, да пока вернулись обратно на подстанцию, на часах уже было без четверти два. Повезло, называется.
– В Америке, например, закон запрещает оставлять без присмотра детей до двенадцати лет! – сказала на обратном пути Вера, высовываясь в водительский отсек. – Там, наверное, не раскидывают таблетки где попало!
– Законы законами, а здравый смысл здравым смыслом, – вздохнул Данилов, проезжая мимо своего дома, где ему полагалось уже второй час отдыхать после дежурства…
* * *Разрезанные по шву, чтобы можно было осмотреть рану, и намокшие от крови брюки пострадавшего нестерпимо воняли бензином. Скрючившись в три погибели, Данилов насколько возможно втиснулся в салон покореженного автомобиля, убедился в том, что правая нога водителя ничем не зажата, что в салоне шину на сломанную левую ногу (открытый перелом костей голени) не наложить и что позвоночник у водителя вроде бы цел, а затем скомандовал:
– Достаем! Максимально плавно и осторожно! Без рывков!
– Плавали – знаем! – отвечает Петрович.
Дела были не так уж и плохи – несчастного водителя не зажало в салоне и дверцы открылись сразу же, с первой попытки, а то пришлось бы спасателей вызывать, чтобы вскрывали машину гигантскими ножницами, словно консервную банку. Бригада бы их дождалась, а вот дождался бы пострадавший – это еще бабушка надвое сказала. Опять же бензин в салоне – тут и до пожара недалеко.
Данилов подхватил вялое тело под мышки, Петрович синхронно взялся за ноги, а Вера развернула носилки так, чтобы им было удобнее.
Данилов с Петровичем осторожно положили пострадавшего на носилки. Плавно и нежно, как драгоценную антикварную вазу из хрупкого фарфора.
– О, господи! – вырвалось у Петровича.
В свете уличных фонарей он разглядел в полной красе голень пострадавшего, точнее не ногу, а бурое месиво, похожее на плохо провернутый фарш, из которого торчали наружу желтые обломки костей. Благодаря наложенному доктором жгуту, кровь уже не текла из раны, но все равно общее впечатление было сильным и весьма удручающим.
Данилова всегда удивляло то, что на рынке люди могут спокойно наблюдать за процессом рубки мясных туш, без содрогания перебирать куски мяса с костями и без, а вот вид открытой раны, да еще «с косточкой», чаще всего приводит их в шоковое состояние. Почему так? Сам он давно уже смотрел на все спокойно – то ли привык, то ли огрубел душой. Мясо и кости, как ни крути, остаются мясом и костями.
– А ты отвернись, – посоветовала Вера. – Твое дело на дорогу смотреть, а не на переломы.
Петрович, несмотря на более чем солидный стаж работы на «скорой», так и не смог до конца изжить в себе впечатлительность. Особенно его смущают «угольки» – пациенты с большими ожогами. Зрелище и впрямь не из приятных – обуглившиеся ошметки кожи, волдыри, заполненные мутной жидкостью, сочащиеся влагой ткани, лишившиеся своего защитного покрова… Этот своеобразный этюд в багрово-желтых тонах с примесью черного обильно приправлен флюидами ужаса и боли, исходящими от пострадавших. В подобных случаях Петрович вооружается ватным тампоном, пропитанном нашатырем, и с его помощью спасается от обморока.
– Взяли, – негромко бросил Данилов.
Врач и водитель с носилками в руках почти бегом устремились к своей «ласточке» – белой машине, украшенной красными цифрами «03». Вера побежала за ними. За те секунды, которые ушли на то, чтобы запихнуть носилки в салон, она успела залезть в ящик и выдать Эдику шприц-пятерку спиртовую салфетку и по одной ампуле анальгина и димедрола.
– Что там? – осведомился Данилов, заскакивая в салон следом за носилками.
– Ушиб коленного сустава! – ответил Эдик и добавил: – Повезло!
– Ему или тебе?! – не смогла удержаться от шутки Вера.
– Ему, ясное дело.
Эдик поспешил вернуться к пациенту.
– Эдик, ты его не отпускай! – крикнул Данилов вдогонку стажеру. – По любому надо госпитализировать.
Отказ от госпитализации при «авто» (так на «скорой» называют автомобильные аварии) обязательно вызовет недовольство у старшего врача Дмитрия Александровича Кочергина, которого за гадкий характер на подстанции прозвали Лжедмитрием. На утреннем совещании Лжедмитрий, поглаживая лысину, поправляя сползающие очки и теребя козлиную бородку, будет долго говорить об отсроченных осложнениях, врачебной самонадеянности и людском легкомыслии. Так, невзначай, можно и выговор огрести, и премии лишиться. Нет уж – никаких отказов от госпитализации и «я пойду домой». Сдать его в приемный покой – оттуда пусть домой и уходит. Скатертью дорога.
Привычными, тысячекратно отработанными движениями, Данилов засунул страдальцу в трахею пластиковую интубационную трубку, зафиксировал ее, надув ртом баллончик, кольцом эту самую трубку опоясывавший, и подключил к аппарату искусственной вентиляции легких, сокращенно ИВЛ, в режиме вспомогательной вентиляции. Теперь, если пациент забудет сделать очередной вдох, это возьмет на себя аппарат. Потому вентиляция и называется вспомогательной.
Вера тем временем укрепила на правом предплечье пациента манжету тонометра, измерила давление, поставила на левом предплечье катетер и наладила капельницу с полиглюкином, одним из так называемых «кровезамещающих» растворов, по физическим характеристикам весьма схожим с кровью.
– Восемьдесят на пятьдесят пять, – доложила она Данилову.
– Преднизолон!
Работая с опытным фельдшером, дозировки можно не указывать. Это удобно. Иметь в составе бригады опытного фельдшера вообще очень удобно. И к тому же приятно, если у фельдшера хороший характер и он не любит «стучать» начальству. Вера Каликина отвечала всем требованиям, и Данилов постоянно работал с ней в одной бригаде уже третий год.
В машине работать тесно, но все привыкшие. Быстро, но без суеты Данилов и Вера делали свое дело. Через несколько минут артериальное давление пациента немного поднялось и стабилизировалось.
Теперь настало время заняться сломанной ногой. Данилов, насколько возможно в «полевых условиях», обработал рану, извлекая пинцетом осколки костей, а Вера наложила на нее стерильную, иначе говоря – асептическую повязку. Затем они приложили к пострадавшей конечности шину и осторожно, но туго прибинтовали ее в трех местах. Теперь пациента можно транспортировать.
Главное – правильная очередность действий. Умный отличается от дурака знанием того, что надо делать сначала и что – потом. Дурак, а среди врачей такие попадаются так же часто, как и среди представителей других специальностей, начал бы шинировать ногу еще на улице, возле машины и непременно «потерял» бы пациента, умершего как раз к окончанию манипуляции.
К этому времени пациент Эдика оклемался настолько, что в сопровождении доктора подошел к машине «на своих двоих». Шел он хорошо – прихрамывал, но не шатался.
– Будем на себя вторую машину вызывать? – поинтересовался Эдик.
Так вообще-то положено. Один больной – одна бригада. Правда, вызови Данилов «на себя» в подобной ситуации кого-нибудь из коллег, он надолго стал бы для них посмешищем, требующим «усиления» для госпитализации «сидячего» амбулаторного больного. Другое дело, если бы и второй пострадавший был бы так же плох, как и первый – тогда без помощи коллег было не обойтись.
– Зачем? – в очередной раз измеряя «своему» пациенту давление, удивился Данилов. – Доедет с нами. Какой ставишь диагноз?
– Ушиб правого коленного сустава…
– Алкогольное опьянение, – добавляет Вера, принюхавшись к «выхлопу» от «ушибленного», доносящемуся через открытую дверь салона.
– Поедет сидя, – Данилов покрутил колесико на трубке капельницы, слегка замедляя течение полиглюкина.