Записки школьного врача
- -
- 100%
- +
– Когда я слышу слово «гамбургер», я хватаюсь за свой поварской нож! – пошутил Юра. – Если не наелся, то после половины второго приходи обедать. Раньше половины второго сотрудников кормить нельзя.
– Приду, – пообещал я.
– Я прослежу, чтобы остались морковные котлеты! – пообещал заботливый повар.
В коридоре меня перехватила Марина, по случаю праздника надевшая блузку с каким-то немыслимым количеством кружев.
– Вас срочно хочет видеть Эмилия Леонардовна, – выдохнула она, словно невзначай касаясь меня рукой. – Пойдемте же! Я звонила вам в кабинет…
– Я ходил снимать пробу.
– Хорошо, хорошо, пойдемте же! Эмилия Леонардовна не любит ждать!
За время работы в поликлинике у меня выработался стойкий рефлекс: срочный вызов к начальству – это не к добру. Или получишь по ушам за какие-нибудь грехи (бывает, что и за чужие), или получишь «в довесок» соседний (а то и не соседний) участок. Приятного ждать нечего.
Увеличить мою нагрузку в гимназии невозможно. Заменить заболевшего преподавателя биологии или химии я не могу. Значит – меня ждет «клизма». Только вот за что? Я же еще не успел ничего натворить. Не опаздывал, добросовестно осматривал всех, кто ко мне обращался, пробу на кухне снял вовремя и без напоминаний. Дети, которые у меня побывали, получили все необходимые рекомендации, в госпитализации никто не нуждался. Я машинально провел рукой по подбородку, проверяя, уж не забыл ли я побриться? Нет, все нормально, брился я утром. Что же могло случиться?
Директор встретила меня нелюбезно, чем подкрепила мои опасения.
– Одну минуту! – строго сказала она, не предложив мне ни проходить, ни садиться.
Что ж – пришлось топтаться на пороге. Идиотская ситуация, ненавижу.
– Сергей Юрьевич! – Металл и лед – больше ничего не было в голосе директора. – Вы сегодня осматривали Гарькина из седьмого «а»?
– Осматривал.
Гарькин – это семиклассник, упавший на перемене.
– Почему Гарькин не был госпитализирован?
У меня отлегло от сердца. Все ясно – кто-то из педагогов переврал информацию и «утяжелил» состояние мальчика.
– Видите ли, Эмилия Леонардовна, – набрав в грудь побольше воздуха, начал я, – ученик Гарькин был досконально осмотрен мною и с учетом обстоятельств падения…
– Сергей Юрьевич! – Металла в директорском голосе стало меньше, а льда прибавилось. – Я задала вам вопрос: «Почему Гарькин не был госпитализирован?» Потрудитесь отвечать по существу!
– Гарькин не был госпитализирован, потому что для госпитализации не было показаний.
– Кто так решил?
– Я.
– А вы можете дать гарантию, что у Гарькина не разовьются никакие осложнения?
– Могу, потому что нет первопричины, которая может вызвать осложнения. Если вы, Эмилия Леонардовна, имеете в виду сотрясение головного мозга.
– Именно это я и имею в виду. Скажите, а почему вы так уверены, что сотрясения не было?
– По данным осмотра…
– Да перестаньте вы тыкать мне в нос этим вашим осмотром! – взъярилась Эмилия Леонардовна. – Можно подумать, что вы можете видеть, что творится в голове после падения! Вы же не делали никаких специальных исследований! Ни рентгена, ни УЗИ, ни… что там еще делают? Как называется этот прибор, в которой помощники доктора Хауса постоянно загружают пациентов?
– Томограф.
– Да-да, томограф. Томографию вы тоже не делали! Так как же вы можете судить о том, было у Гарькина сотрясение головного мозга или нет?
– Ну, существуют определенные симптомы, такие как…
– Существуют определенные правила! И одно из них гласит, что дети с сотрясением головного мозга должны передаваться под наблюдение специалистов и обследоваться в полном объеме! А вдруг у него разовьется субарахническое кровотечение?!
– Субарахноидальное кровоизлияние…
– Хорошо, что вы хотя бы знаете, как это называется! Вы можете дать гарантию, что ничего такого не произойдет?!
– В данном случае могу! – Я начал выходить из себя, но пока еще сдерживался. – Удар головой о стену был настолько незначительным по силе, что ни о каких последствиях речи быть не может!
– Напрасно вы так самонадеянны, Сергей Юрьевич! Или, может быть, это просто недостаток опыта? Или знаний?
– Эмилия Леонардовна…
– Дайте мне договорить! Я хочу понять, почему вы допустили такую вопиющую небрежность? Что это – халатность или самонадеянность?
– Эмилия Леонардовна, я на самом деле не видел никаких показаний к госпитализации Гарькина. Совершенно, абсолютно, совсем никаких! Я даже не мог бы сказать, с каким диагнозом его надо госпитализировать!
– Вот как! Интересно! – Эмилия Леонардовна поджала губы и осуждающе покачала головой. – Я знаю, хоть я и не имею высшего медицинского образования, а вы – нет! Надо же!
– Тогда скажите мне, пожалуйста, диагноз.
– Извольте – сотрясение головного мозга. Можете поставить в конце знак вопроса, если для вас это принципиально!
– Но там не было сотрясения!
– Сергей Юрьевич! У меня нет времени и желания начинать обсуждение заново. Впредь непременно госпитализируйте всех учеников, которые будут предъявлять жалобы на голову или на живот! С головой или животом шутки плохи!
– Но у Гарькина не было жалоб на голову…
– В школе, которая находится в соседнем квартале, прошлой зимой ребенок получил мячом по голове во время урока физкультуры! У него тоже не было жалоб, но это не помешало ему умереть на следующие сутки от этого вашего субарахноидального кровоизлияния! Представьте себе – сначала все было хорошо, а потом вдруг стало плохо! А сколько случаев, когда из-за несвоевременной диагностики аппендицита возникает перитонит! Согласитесь, странно, что мне приходится объяснять вам такие вещи!
Я подумал о том, что зря, наверное, поторопился уйти из поликлиники. Да, там хватало своих проблем, но вот так меня там никто не отчитывал. И было бы за что? У этого засранца Гарькина, из-за которого я терплю такие муки, даже маленькой шишки на голове не было.
– Поверьте, Эмилия Леонардовна, я очень настороженно отношусь к пациентам и всегда исхожу из худших предпосылок, но у Гарькина не было ровным счетом ничего такого… Если бы я вызвал «скорую» для госпитализации, то они посмеялись бы надо мной…
– И госпитализировали бы его, потому что гимназия – общественное место, а из общественных мест всегда госпитализирует даже обычная «скорая помощь», не говоря уже об «Оптимамедикусе», где обслуживаются Гарькины. Что, разве не так?
– Так, – согласился я. – Но все должно делаться по показаниям, иначе какой смысл…
– Смысл один – заглядывать далеко вперед, думать о последствиях и беречь репутацию гимназии! Давайте раз и навсегда договоримся, что здесь, на территории «Пантеона наук», я как директор и учредитель определяю не только учебную, но и медицинскую политику. Вы находитесь у меня в подчинении и должны исполнять мои указания. Или же я буду вынуждена расстаться с вами. Пока, – на этом слове директор сделала ударение, – мне не хотелось бы этого делать. У меня все, надеюсь, что больше мне не придется возвращаться к этой теме.
– Мне госпитализировать Гарькина?
– Не надо. Его уже забрала домой мать.
Сказать, что настроение мое было испорчено, – значит не сказать ничего. Редко когда мне плевали в душу так профессионально и смачно. Кажется, я начал понимать разницу между государственными и частными конторами.
Театр абсурда или Фестиваль маразма
– Доктор!!! В десятом «Б» труп!..
Нет, лучше рассказать по порядку развития событий. Это все же не детективный роман, а нечто вроде дневника.
Кристина Канданова с детства считалась дурнушкой. Таково было общее мнение одноклассников. Толстая, очки дурацкие, прическа еще хуже. Богатый папа никак не влиял на ситуацию – дети бедных людей в «Пенатах наук» не учились.
Закончив девятый класс, Кристина взялась за себя. Сбросила килограммов десять, не меньше, сменила очки на контактные линзы, красиво подстриглась, выправила осанку и даже изменила походку. Поразительно, как ей удалось сделать столько всего за три месяца.
Разительные перемены не могли остаться незамеченными. Мужская часть класса восприняла их позитивно («Вау! Кристинка-то как из гадкого утенка лебедем обернулась!»), а женская, включая и бывших подруг, дружно ополчилась на Канданову.
Оно и понятно – роли и звания в классе были распределены давно и за долгие годы совместной учебы не менялись. Дети, на мой взгляд, просто помешаны на иерархии – первая красавица, самый сильный, самый умный. У нас в классе за каждым был закреплен какой-то талант. Например, я быстрее всех мог считать в уме (это единственное, что удавалось мне в математике), а Саша Грачев громче всех пукал. На весь этаж было слышно.
Травля Кандановой началась первого сентября и очень скоро достигла апогея. Это случилось в тот день, когда Лена Зольникова, первая красавица класса, сказала:
– Некоторым, чтобы не отставать от жизни, придется лишать себя девственности ложкой. Хорошо бы серебряной, но сойдет и обычная.
И при этом обернулась и пристально посмотрела на Канданову. Класс рассмеялся. Урок истории только что закончился, никто, в том числе и Тамара Ивановна, не успел выйти из кабинета.
Выпад попал точно в цель – Канданова закрыла лицо руками и выбежала в коридор.
– Для педагога нет ничего ужаснее чувства собственной беспомощности, – сказала мне позже Тамара Ивановна. – На моих глазах произошло чепэ, а я сделала вид, что ничего не видела и не слышала. А что я могла сделать? Одернуть Зольникову? Так она бы просто послала меня, поставила бы в неловкое положение! И я бы еще оказалась виноватой! Я, конечно, сказала классному руководителю, Галине Борисовне, что у нее в классе очередная конфронтация…
Подростковый максимализм, любовь к романтическим мелодрамам и уязвленное самолюбие – это настоящая гремучая смесь, которая может рвануть так, что мало никому не покажется.
Кристина решила умереть. Совсем как Вероника у Коэльо, только мотив был другой – месть! Странный, конечно, способ и не совсем логичный, но девушке, наверное, казалось, что после ее смерти все раскаются и вечно будут корить себя… Иногда люди бывают потрясающе наивными.
Но тем не менее… Кристина стащила у матери початую упаковку но-шпы, в которой осталось двенадцать таблеток. Она посчитала, что этого вполне хватит для того, чтобы отравиться. Отсутствие некоторых знаний иногда может спасти жизнь. Если бы Кристина порылась бы в Интернете, то она бы узнала, что для надлежащего эффекта нужно не менее шестидесяти таблеток, лучше даже сто.
На следующий день Кристина дождалась второй перемены, вышла вместе со всеми из кабинета английского языка (в гимназии не принято во время перемены находиться в кабинетах), но сразу же вернулась, поворотом ручки заблокировала дверной замок, выложила на учительский стол заранее написанное письмо и приняла свои двенадцать таблеток, запив их апельсиновым соком…
Учительница английского Нелли Львовна собиралась что-то написать на доске до начала урока и потому пришла раньше. Подергала запертую дверь и побежала за охранником.
Запертая дверь учебного кабинета – это всегда тревожно. Кто заперся? Зачем заперся? Ничего хорошего за запертой дверью происходить не может. По определению.
Охранник прибежал, попробовал открыть дверь ключом, а затем, не долго думая, открыл ее ударом ноги. Внутри они увидели сидевшую на своем месте Кристину, которая при их появлении упала в обморок.
Нелли Львовна, надо отдать ей должное, среагировала мгновенно. Увидела письмо и отправила охранника за врачом, а сама осталась возле Кристины. Потормошила ее как следует, Кристина пришла в себя и дрожащей рукой предъявила пустой пузырек из-под лекарства. Нелли Львовна, припомнив основы медицинских знаний (так назывался предмет), полученные во время учебы в институте, подвела Кристину к умывальнику и заставила ее засунуть как можно глубже в рот два пальца. Ввиду экстренности мер пальцы пришлось засовывать немытыми. Ничего, иногда гигиеной можно пренебречь. Во имя высших целей.
Представляю, с каким выражением лица я ворвался в этот злополучный кабинет английского языка! Рожа красная, глаза навыкате, в руке черный чемодан с большим красным крестом… Неудавшаяся самоубийца затряслась и пролепетала:
– Я б-больше н-н-никогда…
– Где труп? – спросил я, ставя чемодан на стол.
– Это я, – прошептала Кристина, прячась за учительницу.
Появилась медсестра Ольга с носилками и простыней в руках. Носилки у нас заграничные, легкие, но прочные. Нести их в одной руке не составляет труда, тем более такой здоровенной девице, как Ольга.
Мы расстелили на носилках простыню, уложили на нее обмякшую в предчувствии расплаты за содеянное Кристину и бегом потащили ее в медпункт – лечить. Нелли Львовна с моим чемоданом в руке (увесистым, надо сказать, чемоданом) еле за нами поспевала. Уже начался следующий урок, и в коридоре никого не было, даже любопытствующих (или, может, сочувствующих?) одноклассников Кристины увели на следующий урок.
– Куда ее? – спросила Ольга, открывая ударом ноги нашу дверь.
– В ванную! – ответил я.
Увидев резиновый шланг и воронку (стандартный набор для промывания желудка), Кристина побледнела, вцепилась в руку Нелли Романовны и пронзительно заверещала, давая понять, что глотать шланг она не будет.
– Тогда пьем воду и выдаем ее обратно! – скомандовал я. – Много-много раз. И пить добросовестно, не то через шланг волью.
До начала промывания померил давление. Давление оказалось очень даже ничего – сто десять на семьдесят.
На третьей части Марлезонского балета к нам присоединилась Эмилия Леонардовна. Наметанным взглядом оценила состояние Кристины и вывела меня в кабинет для доклада.
– Судя по всему – ей ничего не угрожает, – сказал я. – Но я ее, конечно, госпитализирую…
– Насколько мне известно, несостоявшихся самоубийц кладут в психиатрические отделения, – сказала директор.
Вообще-то эти отделения принято называть психосоматическими, но суть едина, поэтому я не стал ее поправлять, а просто кивнул.
– И вы хотите упрятать Канданову в психушку? – Глаза Эмилии Леонардовны стали по-совиному круглыми. – Вы хоть в курсе, чья она дочь? Вы вообще осознаете разницу между прежней и нынешней вашими клиентурой?
– Так положено, чтобы предотвратить повторные попытки… – Взгляд директора стал таким, что я поспешил добавить: – …но я сделаю все так, как вы скажете. Что мне следует сделать?
– Закончить эту вашу процедуру, успокоить ученицу и привести ко мне в кабинет. Не отправить, а привести!
– Разумеется. Это все, Эмилия Леонардовна?
– Нет, не все. После того, как вы приведете Кристину ко мне, вы сразу же забудете всю эту историю. Раз и навсегда!
– Забуду, – пообещал я.
– Иначе вам придется иметь дело с ее отцом, а он церемониться не любит…
– Я-то тут при чем, Эмилия Леонардовна?
– Пока ни при чем. Но у вас может возникнуть соблазн быстро заработать пятьсот–шестьсот, а то и тысячу долларов, продав эту историю в какую-нибудь помойную газетенку. Лучше так не поступать…
«…Потому что покойникам деньги ни к чему. И инвалидам первой группы они много радости не доставят», – прочел я в ее глазах.
– Все будет в порядке, Эмилия Леонардовна…
– Доктор, четыре раза промыли! – Из-за двери выглянула Ольга. – Выходит одна вода.
– Еще один раз, пожалуйста. Последний…
Я в качестве врача никогда не сталкивался с отравлениями но-шпой, но когда учился на первом курсе и еще были живы мои родители, отравилась наша соседка Катя, симпатичная, веселая, общительная девушка, студентка третьего курса МГУ, факультет не помню. У Кати было много поклонников, но с любовью вышла какая-то трагедия – то ли не любил, то ли обманул, то ли как-то подставил. Бабки во дворе болтали разное – у каждой была своя версия. Катю, еще живую, нашла дома мать. Дочь лежала на диване без сознания, а рядом на полу валялся пустой пузырек из-под но-шпы…
Мать позвонила по «ноль-три», но впопыхах переврала номер дома. Телефонный номер назвала правильно, но пока бригада перезванивала и уточняла адрес, Катя умерла. Отметив сорок дней со дня ее смерти, мать повесилась. Такая вот грустная история. Тоже с но-шпой.
К директору мы повели Кристину вдвоем с Ольгой – дождались начала очередного урока, чтобы не проходить сквозь толпу любопытных, и вышли в коридор.
– Голова не кружится? – спросил я, заботливо поддерживая ее под руку.
– Нет, только есть сильно хочется.
Еще бы не хотелось – после промывания в желудке не было ровным счетом ничего. Возбуждение, вызванное пережитым, потихоньку улеглось и на первый план стали выходить самые простые потребности – поесть, поспать…
В директорской приемной Кристину приняла Марина. Поохала, усадила в кресло и спросила у меня:
– Можно ей чаю?
– Не можно, а даже нужно, – ответил я. – И сахара побольше.
– У меня есть печенье и шоколад.
– Это тоже можно.
– А ложечку ликера в чай?
Я последовательно разрешил и ложечку ликера, и мед вместо сахара, и круассаны… Наконец Марина смилостивилась и отпустила меня.
Я поспешил на кухню – снимать пробу.
Сегодня вместо морковных котлет были биточки из цветной капусты. Биточки мне понравились, впрочем, после всего, что произошло, мне бы понравились и морковные котлеты.
– Как там дела? – спросил Юра, имея в виду историю с самоубийством.
– Все хорошо, – ответил я, не считая возможным вдаваться в подробности. Дело было не столько в светлой личности папаши Канданова, сколько в элементарной врачебной этике.
– Третий случай на моей памяти, – вздохнул Юра.
– Неужели? – не поверил я.
– Да. Была восьмиклассница, которая забралась в кабинете физики на подоконник и орала, что сейчас спрыгнет вниз. Третий этаж – вполне можно шею свернуть. И в этом году незадолго до последнего звонка одиннадцатиклассник вены в туалете резал. Канцелярским ножом.
– Грамотно, – одобрил я, – и лезвие острое, и глубоко порезать можно.
– Какое там глубоко, – презрительно скривился Юра. – Так, поцарапал немножко, и все.
– А по каким причинам?
– Восьмикласснице учительница замечание сделала, как можно пережить такое…
– В грубой форме, наверное?
Я не мог представить, после какого замечания может захотеться выпрыгнуть в окно. Впрочем, переходный возраст…
– Я тебя умоляю – какие могут быть грубые замечания в нашей богадельне?! Это же «Пантеона наук»! – Юра откровенно издевался. – Здесь самое строгое замечание звучит так: «Пожалуйста, позвольте мне продолжить урок». Это дурь избалованных деток, банальная дурь и ничего кроме дури. А парню отец не ту машину в честь окончания школы собрался покупать. Он, наверное, хотел «Порше»-кабриолет, а ему «бэху» или «мерс» пообещали. Как же можно жить после такого? Только вены резать! Тебя вот родители много баловали?
– Ну, баловали, конечно.
– Покупали все, что попросишь?
– Нет.
– Вены резать желание было?
– Не было.
– Лошара ты беспонтовый, а еще доктор!
Мы посмеялись, правда, мой смех был немного натянутым. При воспоминании о родителях на меня накатывает грусть. Затем я вернулся к себе и застал в кабинете Тамару Ивановну. Считая себя моей покровительницей и наставницей, она зашла подбодрить меня, а заодно и рассказать, из-за чего разгорелся весь сыр-бор.
– Я так переживаю, – вздохнула она, когда Ольгу вызвала к себе завуч Чучалина и мы остались вдвоем. – Все думаю: «Сережа будет меня ругать за то, что я сманила его сюда».
– Не переживайте, Тамара Ивановна! Во-первых, вы меня не сманили, а во-вторых, решение принимал я сам. За что мне вас ругать? Только благодарить.
– Если что – сразу ко мне. Всегда помогу советом…
Оставшись в одиночестве, я провел небольшой сеанс аутотренинга. Напомнил себе, сколько я теперь буду получать, вспомнил – как паршиво в любую погоду – в снег, дождь и зной бегать по участкам и для полноты впечатлений освежил в памяти самую яркую из истерик Полины Осиповны, моей заведующей из поликлиники. Настроение сразу улучшилось. В конце концов, я и не собирался работать здесь всю жизнь. Год-другой поработаю, а там видно будет.
Другой бы на моем месте здесь бы и жену себе подыскал – подходящих по возрасту учительниц хватало, но я еще не созрел окончательно для женитьбы. Вот исполнится тридцать, тогда посмотрим… Да и вроде как особой популярности у местных дев я пока что не снискал. Только секретарь директора явно, не таясь, выказывает мне свое расположение. Ну и слава богу, так спокойнее.
– Все волнуются, – доложила по возвращении Ольга. – Боятся цепной реакции…
– Это как? – не въехал я.
– Это когда родители начинают выяснять между собой отношения, а в результате весь класс сваливает на сторону. В другие заведения. У нас такое один раз было, когда в десятом «А» народ кокаином увлекся…
– Кокаином?
– Кокаином, – подтвердила Ольга. – А что – им это по карману, богатеньким Буратинам. Тут такие «съезды» происходили – родители орали на Эмилию Леонардовну: «Мой ребенок не такой, его кто-то втянул! Может, это ваши педагоги наркотиками торгуют, а вы их покрываете!» – и так далее. У всех дети не такие, а порошок кто-то ведь таскал. В итоге все как один забрали детей. Класс остался пустым. Так и выпускали через год три одиннадцатых класса вместо четырех. И сейчас вот начнут родители выяснять, кто их дочь довел до того, что она руки на себя собралась наложить, так сразу такая волна поднимется… Ну не придурки, а? Чего им не хватает?..
Как я уже понял, выражение «Чего им не хватает?» было традиционным вопросом сотрудников гимназии.
– …Нам-то с вами все равно, а для педагогов потеря каждого ученика – удар по карману. И нехилый такой удар, они же все на сдельщине да на процентах сидят. Что заработал – то и получил. У Эмилии Леонардовны не забалуешь!
– Это я уже понял, – вырвалось у меня, что называется, «на автомате».
«Идиот! – тут же отругал я себя. – Держи язык на привязи!»
Ольга, в отличие от Тани, как-то не располагала к откровенности и задушевным беседам. Проступала в ней какая-то потаенная гнильца. Излишне вкрадчивый голос, нарочито невинный взгляд, привычка не смотреть в глаза собеседнику.
– Что, уже представился случай? Быстро вы успели, Сергей Юрьевич…
И не поймешь – то ли посочувствовала, то ли съехидничала. Мутная баба, мутная и противная. В поликлинике я бы от такой медсестры сразу бы постарался избавиться. Там это было просто – стоило только начать назначать по многу уколов на участке, как медсестры сваливали к другому врачу.
– Как успел, так и успел! – сухо ответил я, давая понять, что продолжать разговор не намерен. – Давайте лучше займемся составлением графика прививок.
– График можно взять и прошлогодний… – ухмыльнулась Ольга. – Все равно у нас идут поголовные отказы. Кто вообще прививки делать не собирается, кто делает их в своих крутых медицинских центрах. Я просто перепишу график, чтобы он соответствовал календарю – пусть лежит для проверки.
– А проверки часто бывают? – Про проверки мне никто ничего не говорил. – И какие?
– В основном – пожарные и СЭС, но они дальше директорского кабинета редко заходят. А если и заглянут куда, то так, мельком, для вида. Один раз какая-то комиссия из Департамента образования была, а один раз ОМОН приезжал – настоящее маски-шоу устроил. Мы все конкретно так пересрались, а оказалось, что они на территории какие-то учения проводили, и нас это тоже коснулось – не то захватывали нас, не то освобождали. Ну, это проверкой назвать нельзя, так просто…
На доске объявлений (метра полтора на три – ничего себе досочка), висевшей в вестибюле, повесили большой плакат. На фоне из желто-оранжевых осенних листьев ярко-синими буквами было написано: «Восьмой театральный фестиваль нашей гимназии будет проходить с 5 по 15 октября! Актеры приглашают зрителей. Стоимость билета – море улыбок и шквал аплодисментов!»
Я подумал о том, какое определение больше подошло бы к самой гимназии – «театр абсурда» или «фестиваль маразма»? Думал всю дорогу до метро, но так и не решил. Прикольное рабочее место мне подвернулось, будет что в старости вспомнить, если, конечно, доживу.
Гламур, амур и прочие удовольствия
– Хотите логическую задачу? – спросила меня Марина.
– Хочу. – Я ждал, пока освободится Эмилия Леонардовна. Она вызвала меня к себе, но пока я шел, ей позвонили по какому-то важному делу, и вот уже десять минут я сидел в приемной. – Я просто обожаю логические задачи.
– Тогда слушайте. – Марина улыбнулась и повела бровями. – В одном бутике произошла интересная история. Приходит молодая женщина. Стильная такая, холеная, уверенная в себе, но это я так, для образности, к задаче это отношения не имеет. Приходит не одна, а с дядечкой лет пятидесяти…
– Дядечка лысый, жирный с дорогими часами на руке, – добавил я.