НЕ ПРОСТО РАССКАЗЫ

НУ ИХ, ЭТИ РАЗГОВОРЫ!

Колька настырно уговаривал кота:

– Вась, а Вась? Скажи словечко.

Кот молчал.

– Ну, Вася-а! Скажи чё-нибудь, а?

Василию Колька надоел. Но и с лавки уходить не хотелось. И солнышко тут, и ветра нет. Воробьи, опять же, рядом. Чирикают, задиры. Ох, дочирикаются…

– Вася-а, – гнул своё Колька. – Ва-а-ась!

– Ну, что пристал? Видишь, греюсь. Неохота мне с тобой болтать.

– Ух, ты! Вот же ж, – восхитился пацан. – А как? Как ты это делаешь?

– Слышишь ведь, как, – раздражённо отмахнулся кот. – Говорю, да и всё.

– А чего молчишь?

– В смысле?

– Ну, почему мало говоришь?

– Я тебе кто, «тётя Валя» из телика? Болтать-то без умолку. Пойди, включи и слушай. Вообще скоро брошу, наверно, это дело.

– Говорить?

– Ну, да.

– Здорово! То-есть, нет, не здорово, – парень замялся. – А почему бросишь? Ты же у нас этот… феромон.

– Дурак ты, Колька. Неуч, – ухмыльнулся Вася. – Не феромон, а феномен. И говорить по-человечьи – это ж на самом деле никому не нужная морока, – он сел, с хрустом потянулся и, презрительно щурясь на воробья, что клевал крошки на асфальте, промурчал: – Брошу.

Кольке, наконец, подфартило. Он Ваську уже третий день упрашивал заговорить. Не по вредности приставал – хотя этого добра в нём было ого-го! – из чистого любопытства. Говорящая зверюга прямо во дворе. На скамейке. А вдруг он от Пушкина сбежал? С этого самого… Лукоморья. Где ещё такие водятся! Чудо же. Но кот молчал, как рыба. И вот, случилось. Отступать было уже нельзя:

– А почему тебе разговаривать неохота, Вась?

Кот ещё минуту раздумывал, что бы сделать: убраться на чердак или потерпеть и остаться тут, на солнышке. Подниматься на крышу было далеко и лень – скамейка уютнее. Чтобы отвоевать тишину и покой, стоит поторговаться. Да и душу, оно конечно, излить не мешает – слушатель попался вполне благодарный.

– Я тебе объясню, почему мне говорить надоело, а ты от меня отстанешь, лады?

Колька обрадовался, даже поёжился от удовольствия и забрался на скамью с ногами:

– Ага! Расскажи.

– Ну, гляди, – Васька аккуратно вытер усы. – К примеру, намедни сижу вон там, возле газона, умываюсь. Дворник наш, дядя Федя, дорожку метёт. И как-то не очень мне его усердие понравилось. Гляжу – метёт из рук вон плохо! Ты видал, как он метёт?

– А как?

– Ка-а-к! – передразнил кот. – Жулики так метут. Шик-шик. Шик-шик. Да мышь, и та лучше скребётся. Метёлочкой своей едва-едва, по чуть-чуть загребает, а мусор весь в траве остаётся. Разве так метут нормальные-то дворники?!

– А ты чего?

– Чего я! Возмутился конечно. Я человек… фу ты, – кот! – прямой, взял да объяснил ему, как надо. Эй, кричу, шире замахивайся, Федя! Не жалей силёнок. Мети тщательней, а не сачкуй. Зарплатку-то, поди, тебе не за «шик-шик» выдают?

– А он? – Колька шмыгнул носом и с интересом потёр ладони.

– Супостат. Кипятку ему в штаны. Нет чтоб слушать правильное слово, – нет! – взял да кинулся на меня с этой самой метлой. Еле ноги унёс. Не знаю, может он и вовсе человеческого языка не понимает? Говоришь ему, говоришь… А толку! Кот с обидой покосился на воробья и дёрнул правый ус.

Колька клянчил дальше:

– А ещё с кем-нибудь говорил?

– Было. Залез на той неделе в беседку вечером. Там дядя Петя, дядя Серёжа… ну, ты знаешь. Сидят кружком, «козла» забивают. Я за дядю Васю – тёзка всё же – болеть начал. Думал помочь. А, гляжу, вообще играть не умеет. Пропустить бы ход – лепит сдуру, схитрить бы малость – не догадывается. Короче, вообще игры не чует. Стук да стук доминошками без всякого смысла.

Васька разволновался.

– Ни ума, ни азарта, честное слово. Я глядел, глядел, потом не удержался, подсказывать начал. У него на руках два дуплета, а этот неумеха в «базар» лезет. Вообще не следит за костями! Трёшку, шепчу ему, выкладывай трёшечку… А он только по сторонам оглядывается, как будто ищет кого-то… и зыркает, зыркает. Ну, бестолковый, одно слово.

– Может он тебя высматривал?

– А зачем на меня смотреть?! Говорят, как ходить, так не оглядывайся – слушай! – и ходи. Нет своего ума – чужим пользуйся. Ну, в конце концов шикарный дубль на «шестёрке» и профукал. Дурилка картонный. Ему под стол лезть да петухом кукарекать, а этот горемыка все по сторонам озирается. В итоге я плюнул и ушёл. Только зря время потерял. Вот, Колька-неуч, и скажи мне, стоит после этого с вами, людьми, по-человечьи говорить?

Паренёк пожал плечами:

– Да-а, не знаю.

– А я знаю. Никакого толку! – отрезал кот и покосился себе на спину. – А ну глянь, что там у меня?

Колька заботливо оглядел спину кота.

– Опилки.

– Будь другом, скинь!

Парень аккуратно снял с шерсти мелкую стружку. Васька глянул на мусор и сразу встрепенулся.

– Во! В подвале нацеплял, – и тут уж его буквально понесло. Кот затараторил возбуждённо, с придыханием: – Это я, глупый, за сантехником увязался. Имечко у него, слыхал, – Афанасий. Головотя-я-яп, каких свет не видывал! Ему ЖЭК разум обещал, да забыл про обещанное. Водопровод в подвале чинил, представь. Труба – полный швах! – давно менять пора, ржавая, как моя жизнь, а этот хлопец в дырку чинарик сунул и тряпкой замотал. Чему их, балбесов, учат? Я ему в ухо кричу, типа: «Ты чо творишь, вредитель?! Кто так трубы казённые чинит?! Хомут бы трёхдюймовый надо, да на уплотнителе, по доброму-то». А он, вместо того, чтоб слушать, подпрыгнул, как ошпаренный, башкой о перекладину – бам-с! – и ка-а-к швырнёт в меня разводным ключом. Снайпер! И выскочил. Да не в дверь, а в отдушину, куда даже я пролезаю только натощак.

– Ого!

– Да. Не поладили мы. А воды теперь в доме не дождётесь… это факт.

Колька поглядел на кота с тайным испугом. И про себя подумал: «Во грамотный! На директора школы похож. Всё проверяет да проверяет. Всем указывает…» Но вслух спросил:

– А чего ты с бабками не поделил? Кузьминична вон, из второго подъезда, неделю во двор не показывается. Потаповна по вечерам, как из магазина с хлебом идёт – лавку крестит…

– А дура потому что, – отрезал кот. – Обе дуры. Я никого не трогал, дремал в сумерках, а эти припёрлись и давай прогонять. Да в голос орут, мол, поразвелось котов, порасплодились блохастые… А Кузьминична твоя ещё и валенком в морду тычет. Ну, нормальная, нет?! Я им кто, хомяк что ли домашний, в морду-то тыкать? Ладно, отошёл в сторонку, сижу, слушаю. Так эти клуши давай нашу породу честить во все лопатки. Языки-то без костей! Коты им, вишь, поперёк горла. И так, и сяк нашего брата грязью поливают. Обидно стало. Ну, и заговорил…

Колька икнул:

– И чего сказал?

– Правду. Завёлся малость, со зла наверно, поэтому выложил всё, как на духу. И про Нюрку, дочку-то Кузьминичны, какая она красавица-раскрасавица с мужиками разгуливала, и про зятя ейного, у которого заначка в матрасе и ящик водки в чулане, про внучонка – Тольку, который рубли пенсионные из комода тырит… Короче всё! И про Потаповну не забыл. Как она со склада два ящика сушёного лука в прошлом году спёрла… Ну, может, только про племянника немного переборщил – не надо было говорить, что он уж давно на неё не только зуб точит… Тут, признаю, погорячился.

– А они?

– Молчали, пока говорил. Даже не шелохнулись. Крыть-то нечем, видать. А может удивлялись чему. И чему бы?! Потом Кузьминична дрожащей рукой – правда-то глаза режет – очки на нос напялила, разглядела меня, да ка-а-ак заорёт на весь двор:

– Ты кто?!

Дед, блин, пихто, – говорю. Вот кулёма. Я от её крика чуть не оглох. Вскочили обе и… как ветром сдуло. Коты у них, ты посмотри-ка, блохастыми считаются. И говори после этого…

Василий нахмурился, замолчал. Колька покосился на него с опаской. Как-то выходило, что слушать кота интерес уже поубавился. Штука в том, что в кармане лежал полтинник, который он стянул вчера из кошелька у матери… Вдруг знает? Пацан примирительно спросил:

– Ну, чего ты всё ругаешься да ругаешься? – при этом нащупал и покрепче сжал в кулаке монету, – авось, не догадается.

Но кот, ни с того, ни с сего, взъерепенился так, что воробьи разлетелись:

– Ругаюсь?! Я ругаюсь? А ты чего расселся-то? Уши развесил. Вон, вы с охламонами футбол гоняли вчера – окно на первом этаже кто грохнул? Я что ли? А псу соседскому – уж как собак ненавижу, а и то жалко! – какого чёрта к хвосту консервные банки привязали? Серёжка – подлец! – шину у мопеда дяди Фединого – дворник он конечно никакой, но тоже человек – ножиком изрезал? Изрезал. А ты говоришь «чего недовольный». Душа болит. Да что толку? Вам говори, не говори, как об стенку горох.

Колька засобирался и хотел уж было прощаться.

– А ты, мил друг, уроки сделал? – вдруг грозно спросил Вася и янтарным глазом окинул парнишку с головы до пят. – Небось, и не начинал ещё? Мотаешься во дворе, а делом заняться лень?!

Колька опешил, растерянно помотал головой и встал.

– Да я это… сегодня мало задали.

– Но задали же, – кот глядел строго, как математичка. – Так нечего сопли жевать. Я тебе всё рассказал?

– Вроде, да… – промямлил Колька.

– Тогда выполняй уговор, шуруй домой и быстро садись за уроки.

Парень раздумывать не стал. Денёк сегодня и так не сахар. Утром от матери влетело, в школе классная отругала, да ещё в кармане, как назло, полтинник ворованный. А этот, не гляди, что кот, всё пронюхает. Не был бы говорящий – дал бы пинка. Нельзя – нажалуется. Потом греха не оберёшься.

Колька буркнул:

– Пока, – и бочком-бочком двинулся к подъезду.

Но в спину всё-таки прилетело:

– И деньги матери верни!

«Разговорил на свою голову» – поморщился пацан и ускорил шаг.

Василий проводил его хитрым взглядом, добродушно выругался про себя: «Обормот!» – и, с наслаждением растянувшись на солнышке, прошептал:

«Ну их, эти разговоры. Достали».

Записано со слов кота: Игорь Шляпка.

Проверил, записано верно: кот Василий.

БОРОДИНО

Веня разволновался и начал кусать губы. Он всегда волновался в разгаре дискуссии. И, оглядывая семерых присутствующих, нервно тёр ладони.

– Как?! Как мы выведем твои чёртовы полки на сцену? – кричал ему тощий небритый Оборов, потрясая в воздухе растопыренной пятернёй, – Там же места нет.

– Места нет в вашем захудалом воображении, Иван Петрович! – ещё больше распалялся Вениамин, доводя голос до крикливой ноты. – Дайте зрителю волю. Волю дайте его фантазии. Мы нарисуем панораму, в конце концов. Я видел такую. Я знаю. На фоне неба, затуманенного дымом пушечных выстрелов, кавалерия помчится с шашками наголо крошить неприятеля, а…

Оборов прервал его сухо и резко, будто выстрелил дуплетом:

– А нарисует кто? И чем? Уймись, Наполеон.

Мысль Вени застряла у него во рту. И правда, будто раненый, он безвольно опустил руки, почти упал на стул и съёжился, затаив обиду.

– Отставить панику! – голос Рыжего нарушил тишину.

Вытаращив вперёд огненно-рыжую бороду, режиссёр насмешливо оглядел публику и задержал взгляд на щуплом Костицыне по прозвищу Кнопка.

– Вы.

– А? – встревожился Костицын.

– Ваша очередь.

– Почему моя? Что я?

– Предлагайте.

– Что предлагать?

– Не дурите. Предлагайте, что будем ставить.

– Я не знаю. Можно «Вишнёвый сад».

Тут хрипло отозвался старик Минский:

– Как в прошлый раз? – он грохнул кулаком по столу. – Ты, сынок, в сотый раз предлагаешь Чехова, а сам его даже не читал. А? Не читал ведь?

Кнопка скривил губы и начал сопротивляться:

– Я актёр, а не читатель. Моё дело играть. В этом моё призвание. А думать и читать – не моё.

– Не моё, – передразнил Минский и едко заблеял: – Дура-а-ак! Дура-а-ак.

– Сам ты дурак, – завёлся Костицын. – Я не потерплю оскорблений!

Крепко дёрнув за рукав кого-то сидящего рядом, Кнопка сменил восклицание на опасливый шёпот:

– Да скажите ему.

Ответа не последовало.

Заполняя паузу, Оборов медленно поднялся с дивана, расправил сутулые плечи и торжественно произнёс:

– Предлагаю ставить Отелло.

Рыжий наклонил голову набок и с откровенной грустью глянул на него из-под густых бровей:

– А Дездемону кто играть будет? Веня?

Почуяв замешательство противника, Вениамин тут же выскочил почти с криком:

– А я что говорю? Что говорю! Нам нужна брутальная мужская постановка. Надо выводить на сцену полки. Без единой бабы. Мы жахнем такое Бородино, что зал взорвётся. Мы такое покажем…

Но опять не успел закончить свою эмоциональную речь.

Оборов вдруг развернулся и со всего маха ударил его по лицу. Ударил хлёстко, жестоко, вложив в кулак всё раздражение, что накопилось к концу уже двухчасового спора.

Веня пошатнулся, но не упал. Глаза его расширились до неузнаваемости, переполнились бешеным гневом и чуть не выскочили из орбит.

– Сволочь! – заорал он и, выкинув перед собой руки, бросился на оппонента. Оба остервенело схватились, мутузя друг друга наотмашь, с глухими стонами грохнулись на диван. Диван охнул и подломился на ножках. Кнопка вскочил и завизжал. Кто-то заорал:

– Бей его! Давай! Бей!

Полетел идиотский рефрен:

– Венька гад. Венька гад.

А старик Минский дико захохотал.

Рыжий смачно выругался и кинулся разнимать…

Но было уже поздно. В гостиную ворвались санитары и мигом растащили безумцев по палатам. Дискуссия закончилась.

И только Веня, отчаянно ворочаясь в смирительной рубахе и пуская изо рта пузыри, ещё до самого вечера выкрикивал:

– Бородино! Бородино! Бородино!..

ПОЛОВИНКА

Крепко обняв ненаглядную половинку, я расцеловал её пухленькие щёки и выскользнул из-под одеяла.

– Омлет? – сладко прошептала она.

– И кофейку покрепче.

– Ага.

Выйдя из душа, я навёл утренний марафет, надел брюки, идеально отглаженную рубашку, накинул галстук и поспешил на кухню.

– Милая, помоги пожалуйста.

Нежные руки прикоснулись к шее и по телу упруго хлынула горячая волна возбуждения. Мы встретились губами. Настойчивый поцелуй прервался лишь после того, как галстук лёг идеальным узлом. Лукаво улыбаясь, она стряхнула невидимую пылинку с моего плеча и показала пальчиком на стол.

Я с вожделением вдохнул аромат капучино, сделал глоток и накинулся на омлет.

– Вкусно?

– Божественно!

– Не опаздывай вечером.

– Работы много, но постараюсь.

– Не пожалеешь.

После завтрака мы распрощались в гостиной ещё одним долгим поцелуем.

Улица была пустынна. Так и не стерев с лица блаженную улыбку, я вырулил со стоянки, глянул на часы и решил, что ещё успею заскочить домой к жене.

ВИЗИТ

Утром опять заходил Пушкин. Хмурый, небритый. Ни тебе здрасьте, ни разуться. Плюхнулся в кресло и обречённо вздохнул:

– Что делать?

Я развёл руками.

Он молчал минут пять, чертыхнулся и ушёл.

Мается.

Да вот ещё и натоптал, прибирай за ним…

И слова поперёк не скажи.

Чуть что, к барьеру.

НА ДОСУГЕ

Собаки – зло. Шутовское, разумеется. Но всё же.

Кинется если, лучше сразу на дерево. Отдышаться и порядок. Хорошо. Теперь самое интересное. В глаза им смотреть. То, что лают-заливаются, слюной брызжут, лапами скребут – не важно. Глаза. Глаза главное. В них – тоска неизбывная. Сразу видно, не поймать в самом деле стремились, не укусить. Так, перебеситься. Размяться. А что не лежится-то? Откуда прыть дурная? Зло. По-человечески говоря, дьявол в башку вселяется и давай колобродить… Марионетки. Фу на них!

Хозяева (так они себя звать привыкли) странные. Беспокойные. И по дурости за тапки трясутся пуще всего. Я что, обоев не найду? А капризные какие – страх. Всё им не так. Щёки из-за ушей торчат – лежебока, рёбра из боков – паршивец. Колбасу стащишь – в крик. Спать ляжешь – кис-кис-кис. Определитесь уже!

Мелкая ничего. Глупая, понятно. Но почти своя. Помурлычешь ей малость – засыпает. Слюнки пускает забавно во сне. И пахнет, как булочка. Дитё ж.

Хвост! Стой!

Куда опять? Лучше б кашу доела, чем за хвост. Чего за нежное-то тянуть! Не чужой ведь. Да отпусти ты, больно. Больно, говорю!

Ну, вот. Умишка, будто я наплакал. Чуть что, в слёзы. Неженка. А береги ручонки. Ладно-ладно…

Смотри-ка, бантик. Ой, какой бант-и-ик! Мы его вот так – раз. И вот так. Тра-та-та, чики-брики. Опс! Видала.

Смеётся… дурашка.

Вот шальная. Хотя… опять же, понять можно. Жизнь – одна. Вот и суетятся. Дёргаются, спешат, дают, отбирают, туда-сюда, туда-сюда… Будь у меня одна, я бы тоже, наверное, как дурачок, смеялся над бантиком без отдыха и смысла. Верно! Дети, они и есть дети. А с малышей какой спрос? Простить да забыть.

Э-э-э! Но за хвост-то зачем? За хвост! Опять за своё, – фу, ты! – моё, то есть… Ох, уж эти малыши!

Одно слово – люди.

КОФЕ СО СЛОНОМ

Как вы обычно реагируете, когда ранним утром зелёный слон влетает в окно? Прячетесь под кровать или замахиваетесь на него кулаком, верно?

А надо всего лишь сказать: «Здравствуй!»

Вот если бы кирпич разбил стекло, молния ударила в подоконник, ветер неожиданно распахнул ставни… тогда да, можно испугаться. Но слон!

Его бояться не нужно. Весь фокус в том, что слоны очень крепко спят по утрам. И видят сны, в которых летают по небу. Иногда, само собой, предрассветный бриз заносит одного из них к кому-нибудь в форточку и тот, медленно-медленно раскачиваясь, парит под потолком. Это со всяким случается, подумаешь! Но если вы опасаетесь, что зелёный слон запросто подсядет к столу и выпьет чашку кофе, то зря. Без приглашения они только прилетают, а вот за стол – ни-ни.

Приглашайте. Только, пожалуйста, шёпотом. Иначе разбудите, гость шлёпнется на пол, будет расстроен, начнёт извиняться… А это не хорошо. С гостями так нельзя.

Тихо-тихо прошепчите, мол, присаживайтесь, уважаемый. Вам чай или кофе? Покрепче или с молоком? И чашку не забудьте вон ту, в горошек. Очень любят слоны пить из чашек в горошек. Понятия не имею, почему.

Хлопот он вам не доставит. Слоны во сне не разговорчивы, поэтому выпьет, к примеру, кофе со сливками, скажет: «Пфу-ф-ф» – потом улыбнётся, добавит вежливо: «Спасибо большое!» – и улетит восвояси.

А вы ещё внукам будете рассказывать, как пили кофе со слоном. Если, конечно, не станете на него кулаком замахиваться или шуметь лишний раз.

Вот так.

УТРО ГОДА

За всё раннее утро городок не издал почти ни одного звука. Разве что где-то собачонка тявкнула да, ворочаясь во сне, чья-то бабушка пукнула. Освещая усыпанные снегом крыши, ало, безмолвно, почти застенчиво поднималась заря. Ей, чистой и целомудренной, было стыдно. И стыд, растекаясь по небесным щекам всё более красно, всё более пышно, усиливался по мере того, как в морозных сумерках проступали жуткие последствия ушедшей ночи.

А ночка выдалась та ещё. О её разгульном темпераменте прежде всего свидетельствовала ёлка. Назвать жалкие останки полусгоревшего и обломанного со всех сторон хвойного деревца ёлкой, разумеется, можно было с большой натяжкой. Печальная участь праздничного символа оказалась не только тяжела, но и фатальна. Погиб символ. Спёкся. Оплавленные нити пластмассы с грустью свисали с его поникших ветвей и колыхались на ветру, словно рваные знамёна поверженных полков.

На обледенелых тротуарах, всё ещё густо пахнущие порохом, валялись многочисленные куски коробок из-под шутих вперемежку с гильзами. Газоны покрылись, как залапанные грязными руками стёкла, мокрыми следами неведомых существ. Да так, что невозможно было отличить людские от иных, совсем не похожих на человеческие. Странно казалось, глядя на последствия пронесшейся стихии, не обнаружить в сухой траве окровавленных мечей, рогатых шлемов и тел самих павших. Без них пейзаж выглядел не полно, как-то незавершённо, а оттого ещё более уныло.

Десяток ворон, тем не менее, в поисках наживы шастали меж кустов, с любопытством переворачивая обуглившиеся бумажки гирлянд, пустые консервные банки и прочую шелуху.

Брейгель, полюбуйся он таким зрелищем, с удовольствием переписал бы «Охотников», открыв их усталому взгляду непревзойдённую картину разрухи, пепелища и запустения.

Тем временем, начинался день. Первый день следующего года.

ЗАМИНОЧКА

Из всех новогодних традиций, с которыми я познакомился в детстве, особенно запала в душу одна. После того, как салаты-винегреты накрошены, селёдка упрятана под шубу, ёлка наряжена, а стол накрыт, мы ждали полночь. Но не дома. Встречать Новый год отправлялись в подъезд и на улицу. Так было заведено – вернуться в квартиру нужно вместе с праздником. Как бы, заново.

И вот мы празднуем.

Шумно! Гости. Соседи. Суета. Разговоры. Смех. Схватили бокалы, накинули кто пальто, кто шубу, кто шарф – высыпали во двор. Особенно понравилось, что взяли с собой шипучку. И мне бокал достался с напитком. Почти по-взрослому.

А кругом народу – полно. И откуда-то донеслось: «Ура-а-а!»

И хором: «С Новым го-о-одом!»

Я тоже кричу что есть мочи: «С Новым!»

А снежок сыплет, огоньки бенгальские сверкают и настроение счастливое-счастливое.

Потом опять громкое: «С Новым годо-о-ом!»

Все поздравляют, обнимаются, хохочут. Праздник! Настоящий.

И по домам.

Вот тут-то мне традиция и запомнилась. Особенно. Потому что впопыхах, пока собирались, забыли ключ от квартиры.

А дверь, как положено, захлопнулась.

Оп-па!

Немая сцена, пока улыбки хозяев и гостей на мгновение слетают с губ, будто стайка диких голубей… Пауза. Помню, будто сейчас. А сердечко предательски:

«Ёк!»

И бокал, как назло, возьми да выскользни из руки. И в полной тишине – хлоп! – об пол. На мелкие кусочки. Я покраснел как рак. Ну, думаю…

Отец улыбнулся:

– На счастье.

– На удачу! – махнула рукой мама.

Тут сразу опять смех, шутки… кто-то к соседям – перелез через балкон и… вот мы уже входим в Новый год. Тепло, ёлка, подарки…

А заминочка в памяти всёже застряла. Да так и осталась. Как царапинка на полировке. Всё потому, видимо, что в бокале-то ещё оставалось чуть-чуть…

МУХА

Ноябрь. Включили отопление, и в комнате проснулась осенняя муха. Сонно жужжа, пролетела над головой, напомнив одну школьную историю. Вот эту.

В пятом классе нас с Вовкой посадили на первую парту. Никто на первой парте сидеть не любит – это ясно. Но у меня хромало зрение, а он частенько хулиганил. Так судьба в лице классного руководителя нами и распорядилась. Правду сказать, педагогическая уловка не сработала. Я, сами понимаете, не стал лучше видеть, а Вовка безобразничать. Больше того, мой сосед поставил перед собой цель – пересесть обратно на задний ряд. И, в конце концов, желаемого добился.

Вот уже целую неделю учительница литературы, стройная и хрупкая Анжелика Васильевна, вздрагивала при каждом Вовкином движении. Ну, ладно, не при каждом. Но если его рука лезла в карман… в её глазах вспыхивала неподдельная тревога, а то и настоящая паника.