Via Combusta

Дитя Мира, технократ и космополит до мозга костей, структурный, обстоятельный, логичный, независимый и свободный донельзя от каких бы то ни было обязательств, молодой адвокат плавал в мутной воде юридических тонкостей, как самая хитрая и хищная рыба. Порой у Леонида складывалось такое ощущение, что он единственный такой на всём белом свете, кто знает этот лабиринт как свои пять пальцев и с закрытыми глазами, по памяти может найти выход из любой, даже самой, казалось бы, безвыходной его точки. А теперь, помножим это на масштаб, ведь Леонид специализировался не только на особенностях прецедентного англо-саксонского Вашингтоно-Брюсселе-Лондонского права, берущего своё начало аж со времён римских патрициев, но и на нюансах, как он любил выражаться, «абсолютно беспрецедентного» права стран бывшего восточного блока, с его центром в Москве.

Порой Леонид действительно думал, что он знает и помнит всё. Набив свою руку на уголовных делах в судах Москвы, отточив своё мастерство в экономических тяжбах под юрисдикцией Высокого суда Лондона, Стокгольма и других западных судов, не раз выпутывая своих доверителей из самых, казалось бы, безнадёжных ситуаций, в которых они могли потерять немалые капиталы, а порой и свободу, Леонид заработал себе в определённых кругах славу, именно широкую славу, самого молодого, профессионального и беспринципного адвоката. Что непременно сказывалось на уровне достатка. Московские доверители принесли Леониду известность в России, квартиру в центре Садового кольца и новенький спортивный J_r, без которого успешного московского адвоката просто невозможно было себе представить.

Но настоящих высот адвокатской мудрости Леонид сумел достичь уже на выходе из здания суда – суда в его обобщённом понимании. Леонид понял, что настоящие деньги, как и настоящие дела, в судах не делаются. Напротив, раз ты попал в суд, значит ты был настолько туп, глуп и слеп, что умудрился так вляпаться в человеческие экскременты, что это стало достоянием общественности и было отдано на его арбитраж. Но ведь так жить нельзя. Настоящие дела, во-первых, не терпят огласки. И во-вторых, делаются так ювелирно, что не должны вызывать ни тени подозрений или сомнений в своей грязной чистоте даже при пристальном изучении. Постигнув это знание, Лео наконец-то возвысился.

Теперь, стоя на своем собственном английском балконе, ему всё было ясно и понятно. Вот она, кульминация его адвокатского пути, начинавшаяся с дурно пахнущих и душных московских залов судебных заседаний, продолжившаяся в менее дурно пахнущих, но столь же душных европейских и североамериканских судах и теперь кристаллизовавшаяся здесь, на балконе. «Мир не так устроен, Лёня, совсем не так. И, слава богу, ты это понял! Люблю тебя», – добавлял к своему утреннему поздравлению Леонид.

В сознании рано просветлевшего и достигшего вершин вселенской мудрости адвоката представлялась следующая потрясающая мировоззренческая картина. Мир весь взаимосвязан. В мире всё между собой сообщается, обменивается, и всё на всё влияет. В основе всего современного мироустройства лежит экономическая целесообразность, частная собственность и трансграничный товарообмен. Существуют границы государств, и, раз ООН провозглашает приверженность принципу территориальной целостности стран-членов, доставшемуся человечеству в ходе первой и второй мировых войн, значит, этот принцип будет ещё долго обуславливать и цементировать прочерченные семьдесят лет назад национальные границы. Что очень хорошо. Любая граница – это барьер, создающий не только трудности к перемещению грузов и рабочей силы, но и, что самое интересное, препоны к перемещению всего. Но в первую очередь, главного – капитала, то есть денег. А раз границам быть, и быть ещё бог знает сколько времени, то свободным и беспроблемным трансграничное перемещение мирового капитала станет совсем не скоро. И это золотая жила, та самая, дающая прилив жизненных сил золотая жила, разработке которой Леонид и посвятил весь прошедший год.

И вот он результат – в нём можно жить, из него можно бегать на утренние пробежки, можно не думать о деньгах и о завтрашнем, да что там греха таить, и о послезавтрашнем дне десять ближайших лет. И это всё, считай, за один год. Фантастика! Всё это цена одного правильного и вовремя принятого Леонидом решения – специализироваться на трансграничном перемещении капитала. Чем больше границ, тем больше проблем. Чем строже санкции, тем дороже услуги проводника, ведущего в обход санкций. Господи, какое же это счастье – наблюдать, как рушатся межгосударственные союзы, рассыпаются на мелкие кусочки целые страны и блоки, возводятся стены, копаются рвы. Господи, какое же всё это счастье!

Щурясь в лучах майского атлантического солнца и вдыхая тёплые влажные испарения Гольфстрима, естественного планетарного теплообменника, Леонид очень чётко представлял себе чем он должен отныне заниматься и почему именно он. Всё сложилось один к одному. Его российским клиентам было что выводить заграницу и было что скрывать. Его западной клиентуре было что вводить в Россию и было что защищать, оставляя себе возможность к отступлению, то есть к обратному выводу, в любой момент времени. И как это всё правильно организовать, чтобы, как говорится, комар носа не подточил, знал, в совершенстве знал, именно Леонид. А может быть, на таком высоченном уровне исполнения и только он один. Леонид представлял себя модератором такого виртуального финансового Гольфстрима, когда поток денег течёт с Запада на Восток и обратно, течёт, чтобы разогреться, в одном направлении и возвращается, чтобы остыть, в другом. И всё это течение проходит как бы сквозь него, Леонида Жальского, сообщая ему как посреднику ровно столько энергии, сколько это должно сообщать. Ни больше, ни меньше. Достаточно. Но этого «достаточно» хватит Леониду теперь ровным счётом на всё.

О, как он был счастлив. Это просто невозможно передать. Сперва, по молодости, видимо отрабатывая свою фамилию, Леонид старался с состраданием относиться к своим доверителям, с жалостью. Потом, с возрастом, он научился колоть своих противников по экономическим тяжбам, жаля насквозь сторону обвинения и выводя из-под ответственности любого финансового мошенника. Но теперь скрытый смысл своей фамилии Леонид видел в сострадании ко всем живущим на Земле людям, в жалости к ним, запутавшимся в себе, в бесконечных семейных дрязгах, в проблемах поиска полового партнёра, смысла жизни. Да мало ли в чём они там путаются, внизу-то. Чего с них, убогих, взять, их пожалеть надо. И порадоваться, что они именно такие, ищут себе друзей и партнёров, а потом с ними срутся. Снова ищут и снова срутся. Лгут, всё время что-то скрывают, прячут, ныкают, боятся за свои гроши и имущество, боятся разоблачения, страхуют всё, что ни попадя, трясутся за всё это, судятся. Господи, спасибо тебе за счастье такое. Вот, по-братски, спасибо.

Не то что Леониду было совсем чуждо всё человеческое. Да, он тоже ошибался, как и все живущие под Луной, хотя и старался не оставлять себе права на ошибку. Он так же был подвержен страстям и желаниям, хотя и старался их сдерживать. Был у него, конечно, и определённый багаж жизненного негативного опыта за плечами. В его-то двадцать восемь. Поэтому Леонид понимал, где тонко у человека внутри и где чаще всего рвётся. Всё это понимание позволяло ему как-то вписываться в современное общество, находя себе в нём комфортную для обитания нишу. Однако идея создания вокруг себя круга друзей, а уж тем более общественной ячейки в виде семьи или хотя бы её предпосылок, представлялась совсем неоднозначной.

Что было тому виной, теперь уже сложно восстановить, ведь корни такой апатии к активному социальному строительству вокруг себя скрывались где-то в далёком и немного передавленном властной мамой детстве. Но даже такой немаловажный фактор не мог полностью нейтрализовать разрушительно-созидательную энергию мужского полового влечения. Поэтому был, к слову сказать, у Лео даже и сексуальный опыт. И даже, чего греха таить, с другим человеком. С человеком, если можно так выразиться, диаметрально противоположного пола. Лео не любил вспоминать об этом опыте. Он просто не понимал, что в этом может быть полезного или хотя бы приятного. Ведь надо будет снова трогать другого малознакомого человека. Лизать этому другому человеку слюнявый напомаженный рот, зубы, шершавый язык. А кто знает, какая там у него микрофлора?

На всё такое надо было ещё силы накопить, чтобы снова решиться через это пройти. Но Леонид пытался. Честно, пытался. Он силился нащупать в себе хоть какую-то логичную зацепку, ведущую к половому влечению, как к единственной иррациональной причине социального строительства. Лео даже целыми днями мог проводить на откровенных сайтах в поисках возможного катализатора своего влечения или хоть какого-нибудь ориентира на идеал. Но томно глядящие с экрана компьютера неприкрытые юные мастерицы, изящно подставляющие объективу все свои сочные прелести, не только не вызывали у Леонида ответного отклика возбуждённых чувств, но и, напротив, окончательно его остужали. У этой девушки синяк на попе. Бли-и-ин… У этой прыщик на причинном месте. У этой бюст не симметричный, справа больше и выше чем слева. У этой ноготь сломан и краска облупилась. У этой волосы грязные и секутся. У этой нос здоровенный и кривой. У этой глаза косят. У этой пятки шершавые и сухие. У этой вроде всё хорошо, но конский волос торчит на боку, хоть заретушировали бы его, что ли. В общем, опять сплошное расстройство, ей-богу.

А может, всё-таки не расстройство? А может, это божий знак? Природный барьер, который переступать не следует по дороге к счастью? Рациональное лучшее, истинно, враг нерационального хорошего. Именно к такому личному выводу приходил Леонид, добавляя на чашу весов и тот факт, что сожительство с женщиной несёт в себе не только обременительные обязанности сексуального характера, но и чисто бытовые трудности. Во-первых, постороннее живое существо непременно захочет что-то кушать, пить, во что-то одеваться, куда-то ходить и тому подобное. И наверняка потребуется тратить на него какое-то личное время, средства, о чём-то говорить, спорить, обсуждать. Не удобно же всё это, безумно, держать у себя в доме такую голодную, скучающую по человеческому общению, вспыльчивую и готовую забеременеть в любой момент обузу с кукушкой в голове, которая к тому же может выращивать у себя там тараканов. Тем более, и это было уму непостижимо, что продукты жизнедеятельности женской особи пахнут не фиалками, а как… Как, я не знаю… Как мужские. С этим Лео Борнео ну никак не мог примириться. Поэтому уже и не особо стремился развиваться в этом направлении. Тем более что, при полном равнодушии отца, мама занимала ярую позицию по недопущению до её любимого Лёнечки хищных и агрессивных львиц, держащих в своем кровожадном уме только одно – как бы разбить сердце её сыночку и смотаться от него к какому-нибудь тестостероновому Тарзану с половиной Лёниного имущества.

Леонид видел, что его приятели пытаются, конечно, получить хоть какую-то пользу от такого семейного уклада, совокупляясь с сожительницами и поручая им такие примитивные бытовые функции, как рождение и воспитание детей, мытьё полов, приготовление пищи, ещё какие-то непонятные и малоинтересные хозяйственные операции. Но ведь чтобы прибраться в доме, давно придумали бесшумных роботов, которые, по мнению Леонида, прекрасно справлялись у него с этой задачей. А приготовление пищи в домашних условиях вообще не разумно, ведь куда проще заказать доставку ресторанных блюд в любое время дня или ночи. Это же лучше, чем держать у себя для этого специальную тётю, да и куда дешевле. Ну детей, ребят, если уж приспичит, можно и арендовать где-нибудь на время, как и собачку.

В общем, с девушками логически всё как-то не срасталось. Единственные женщины, которых Леонид любил всем сердцем, всем своим технократическим рациональным сердцем, были его мама и британская королева. Причём, если мама – это просто мама, и любовь к ней прилагалась безусловно, то любовь к британской королеве имела под собой прочный меркантильно-мировоззренческий фундамент. Ведь британская корона символизировала собой самую вершину европейской монархии и знати, оставшуюся после многочисленных потрясений, революций и реформ. Вершину той самой благородной аристократии, от которой и произошёл весь мировой капитал, долгу свободного и беспроблемного трансграничного перемещения которого Леонид теперь так исправно служил. Именно поэтому Лео так страстно желал здоровья и долгих лет жизни угасающей королеве, подкожно чувствуя, что никто из идущих после неё не сможет так же высоко и ровно держать этот королевский флаг. А если флаг – и так уже крепко потрёпанный и покосившийся под волнами натиска пролетариата, начавших его точить ещё в 1800-х годах – начнёт окончательно падать, то он способен похоронить под собой не только сложившееся мировое устройство и систему права, но и самого Леонида со всеми его мечтами и планами. Ныне здравствующая британская королева была именно тем краеугольным камнем, поддерживающим всю конструкцию этого лабиринта, в котором так свободно ориентировался Леонид. Поэтому, Боже, храни королеву!

Кофе, меж тем, был допит, модные в этом сезоне миндальные печеньки доедены, и настало время пробежки. Тем более что в это раннее утро на беговой дорожке уже становилось многолюдно. Родители, провожавшие из дверей соседних лэйн-хаусов своих детей в школу, потихоньку выползали на улицу, бойко крутя велосипедными педалями или семеня в беговых кроссовках по асфальту. Надев удобный серый спортивный костюм и кислотно-оранжевую спортивную ортопедическую обувь, Леонид пристегнул роллерный поводок-катушку к ошейнику скулившего в предвкушении движухи непоседливого пёсика, спустился по лестнице и выскочил из дома.