К отцу своему, к жнецам

Что же скажу об опьянении? Лота оно победило, коего не победил Содом, и Ною, кормщику рода человеческого, обнажило чресла. Твоими словами свидетельствуюсь, достопочтенный и боголюбезный муж, честь и украшение христианского красноречия: «Не осуждаю брашен, кои Бог сотворил, дабы вкушали их с благодарением, но у юношей и девиц отнимаю стрекало похотей. Ни огни этнейские, ни земля Вулканова, ни Везувий с Олимпом не кипят таким зноем, как юное чрево, вином полное и яствами воспламененное». Посему и поэт говорит:

Душу готовит вино, для пыла в ней путьпролагая,и Венера в вине огнем бывает в огне.

Так приходит похоть плоти, но не одна: с нею, как говорит священная страница, входят похоть очей и гордость житейская, им же всюду сопутствуют дерзость и нежелание удерживать язык свой от зла. Если бы некий ангел обратился к тем, кто дерзко входит через порог, дабы обыскать Исава и исследовать сокровенное его, если бы он, как заповедь небесную, возгласил им повеление налагать узду на язык и пред чужой тайной отвращать лицо, если бы сказал им: «Молчание – страж всех добродетелей. Когда можно говорить, избирай молчание, если хочешь соблюсти мир сердечный. Не будь скор на слово, но наблюдай, кому, что, о чем, как, где и когда говоришь. Берегись, чтобы не стать соблазном, ни случаем для соблазна, чтобы во гневе не осудить чьих-либо слов и дел, чтобы не презреть добрый совет и не доверяться чрезмерно своему разуму. Не говори об отсутствующих даже доброе, ибо легко примешается дурное; старайся всеми силами охранить твое сердце», – что, послушали бы они его или, скорее, сказали: «Что меж нами и ним? Не о нас это сказано»?

Что же никто, никто в себя не радеетспуститься!

Идем же, безумная душа, желающая, чтобы ей отдали потаенные сокровища, и горящая насытить око недозволенным зрением, – идем, покажу тебе картины языческие, если небрежешь наставлением христианским. Смотри на троянского Анхиза, хромотой пораженного за то, что тщеславился тайнами божественной ложницы; смотри на ахеян, узревших бедственный огонь Навплия, дабы истребиться от видения очей своих; смотри на Актеона, искупающего случайность пред богами; смотри и на горгону, на которую никто не смотрит дважды; смотри, наконец, на Аглавру и ее сестер, открывающих кошницу Минервы, – в безумии, говорю я, открывающих и в сугубом безумии отбегающих прочь! Что еще делаешь? чего ждешь? Отступись, неистовая, отступись от того, чему ты прилежала, пока праздными не сделались мелющие и не помрачились смотрящие в скважинах!

7

10 января

<Без адресата>

Пени против тебя пред кем мне излить,о Фортуна,перед каким судией тяжбу с тобою начать?Скорбные знаменья мне дают небеса, и жесточевсех Нероновых дел – распоряженье судеб.Что понуждаешь меня терпеть поношеньябесчестны,устьем всех сущих скорбей сделав меняодного?

О скорбь! о стыд! о угрюмый жребий! О краткая сладость моей жизни, как внезапно напиталась ты ядом, как за былой мед воздала ты острою желчью! Счастлив не знавший благоденствия, не подходивший к кладезю печали: не бывает Фортуна сладкой без желчи, белой без черноты, и сколь тяжелее падает гигант, чем карлик, свинец – чем перо, камень – чем мякина, так и я, некогда насыщенный благими днями, канул в глубину твоего изгнания, где отрада не выйдет навстречу и утешение не стоит при вратах. Прилежной рукой мачехи Фортуны смешан яд, коим вожделеет она истребить мою главу. Пускай я погиб, впредь вредить ты не сможешь – умершего раны не удручают.

Чем я досадил вам, вышние? Не похищал я перунов небесных, ложа Юнонина не домогался, флегрейского оружья не поднимал. Почему же, свирепые, вы сокрушаете меня? почему? почему? Ответьте – я не знаю, и вы не знаете. Что, Юпитер, меня преследуешь? Сколь убогая победа – ввергнуть несчастного в новые несчастья! Какой триумф ты справишь, отец всех триумфов, какими корыстями украсишься? Оставь, молю!

Гекторовым даровал Ахилл прощение манам;    царской невзгодою был отрок пеллейский смущен; Фурий Орест умирил – ужель милосердье в тенарских    чадах охотней живет, нежели в вышних сердцах?

Этот плач приношу я тебе, как Минервину ветвь, и жертва моя окроплена обильной солью, которой источник – в моих глазах. Снедь мне тревога, слезы – питье, хлеб – захлипанья, вино мне – печаль, а жизнь – смерть. Эта страница, которую ты читаешь, – лицо моих злоключений, и зримая бледность – глашатай внутренней горечи. Когда приветливым ликом обратится ко мне жребий, о Лигер, устремись вверх, к своему истоку, а ты, огонь, обратись вниз! Никогда не цветшее дерево пусть произведет плоды, солнце повернет коней на восток, словно в час Фиестовой трапезы, а робкие лани поплывут по морю. Ночью и днем зло поит меня бездонной чашей, дабы радости во мне не оживали. Днем обхождение с людьми дает мне утешиться, и чтение умаляет скорби, а ночью, в тесноте света, скорбь связывает сердце, и исступление бодрствует, снедая мне утробу. Речи веду сам с собой, исповедая свои напасти, в надежде, что они расточатся со звуком голоса. Я ворочаюсь на своей постели, словно на ворохе крапивы, куда я брошен, дабы мои печали, словно пойманная рыба, дольше сохранились свежими: то наклоню голову, то подниму, то повернусь на правый бок, то на левый, то примусь взбивать постель кулаком, думая, не позвать ли кого из слуг себе на помощь: так буйный Борей кружит древесные листья, так колесо вращает жребии смертных, так кипучая вода – колесо. То огненный жар, то зимний холод растекается по членам, и пот выступает на лбу. Если же подкрадывается редкий сон, недужные видения разнообразно играют с моей душой.

Вот, погружен в океанских струях, оценен я в истертый    грош, бегущими зрю вооруженных богов. Реки скудно текут; трепещут в иссохшей пучине    рыбы; созвездья смешав, уж накренился Атлант.

Я будто бесперый птенец, обвитый змеей на дубе, ужасной песней призывающий мать; я будто селянин, что стоит перед быстрой рекой, дожидаясь, когда она вся протечет; будто одураченный, который, следя за насмешливыми паденьями кости, много потерял и хочет потерять больше; будто безумец, которого чем больше бьют, тем шире он машет дубинкой. Мои чувства рассеялись в темном краю, в земле ничтожества, где нет порядка: надежда уязвляет мне душу, страх боится там, где безопасно, заутра взгляну и не увижу его; я втягиваю ветер любви своей в вожделении души, как онагр пустынный; радость обманывается, скорбь обступает, стыд мой бесстыден, ненависть несовершенна.

Скорби несносной вина, рамнунтская дева, услыши, останови колесо: долго ль яриться тебе?

Что ты безумствуешь? что отягощаешь эту главу? Или нет уже других? Скажи мне, что ты делаешь; ответь, коварный язык; ответь ради Того, чей престол выше звезд! Разве я дубрава, что ты обносишь меня тенетами, и разве я башня со стражей, что с рассвета подрываешь основания мои? Вот, нечестивая стая вредит мне семью планетами, и каждая подъемлется на мою гибель: Сатурн несет серп, перун – Юпитер, фракийское копье – Марс, Солнце – зной, жестокий яд – Венера, Меркурий – жезл, бурные стрелы – Луна; семь оружий поднимает седмеричный полк. Куда побегу? что предприму? Нет путей к бегству. Покрывает меня океан, свирепые волны хлебещут, и погруженный мой челн не познает возврата. Кто я есмь? кто я был? откуда родом? как прозываюсь? человек я или кошель с черепками? Не знаю. Все сговорилось против меня: Отец милосердый, сжалься, помоги жалкому, надежда моя, вышний Отец! Душу, бичуемую сонмом мучений, загради, которую стигийскими конями топчет Эринния, которую разит Аллекто, которую палит Тисифона. Заступи: пусть отступят и исчезнут ищущие души моей.

8

10 января

<Без адресата>

Услыши меня, Господи, не в ярости Твоей, утверди на мне очи Твои в час милости; в болезни сердца вопию к Тебе, и весь состав мой как кифара слуху Твоему, поющая унылые песни. Нет мира костям моим от лица грехов моих; кости мои, как хворост, иссохли, и сердце мое сгорело, как хлеб забытый. Как трава на кровлях, я иссох прежде, нежели был исторгнут. Я как воробей, что вил гнездо на кедрах ливанских, ныне же не обретает дома себе, бодрствуя один на кровле; страхи мои обступили меня, и заботы мои говорят со мною; прими слезы мои, Господи, как жертву за очищение, и как лепту прими воздыхание мое. Дом мой был домом без порока, под столпами его покоилось сердце мое, и сень его – Твое благоволение; но Ты потряс его от основания, излил на него огнь негодования Твоего; напряг лук Твой, утвердил десницу Твою, убил все, что было прекрасно для очей, совершенно испроверг его. Те, кто проходит стезею, присвистнули над ним и сказали: «Чем прогневал он Всевышнего?» Восстани, Господи, ибо от стражи утренней до нощи на Тебя уповаю: пощади дом мой и сень сердца моего не презри, ибо любезны рабам Твоим камни его и землю его жалеют. Когда челн мой ходил в сердце морей, южный ветер разбил его, великие воды вошли в него, все струи океанские в щели его. Запрети бездне, Боже, ибо в ней не исповедаю Тебя; не вниди в суд с рабом Твоим, Господи, последнего кодранта не взыщи, ибо у Тебя милосердие и искупление неоскудное. Очи мои, Господи, согрешили, а сердце не ведало. Вот, состав мой весь пред Тобой, и нет места, где бы сокрыться; обойди его, как город, везде поставь стражу, взыщи дань с каждого вдвое за грех одного; впоследок же сотвори мне по слову Твоему: вот, грехи мои как багрец, да убелятся подобно снегу; вот, они как червлень, да убелятся подобно волне. Не отврати лица Твоего от меня, Боже спасения моего, да не воззовешь меня в юности моей, прежде преполовения дней.

Горе тебе, злосчастный лицемер, всех негодных негоднейший, изобразитель добра, почитатель скверны, враг Божий, неприятель себе, совратитель себе, льстец себе, кознотворец себе, поводырь себе, ключарь себе, насмешник себе, наветник себе, предатель себе, судия себе, убийца себе, показатель истины, делатель лжи, похититель собственной казны, гонитель собственной совести, лис неправедный, червь неустанный, змий изгибистый, рак язвительный, стена побеленная, всех глупцов глупейший, исповедник диавола, среди живых без жизни ходящий, уже умерший и погребенный, всех людей развращеннейший, раб неключимый, внутри связанный, внутри прободенный, внутри плененный, внутри заточенный, внутри гниющий, внутри смердящий, бесчестнейший, несчастнейший, негоднейший, проклятый, коварный, надменный, порожний, ветряной, ослепленный, омраченный, боязливый, недоверчивый, демонами полный, магическими ковами извне и внутри напитанный, безнадежный, стена преклоненная, ограда обрушенная, слякотный, илистый, нечистый, мерзостный, ненавистный, опасный, святого елея продавец, лампада угашенная, трость сокрушенная, упование погибшее, трепет объемлющий, из всякого блага изгнанный и изринутый, во ад ввергнутый, истине непричастный, во всем Богу, ангелам и людям гнусный! Горе тебе, лицемер! На бледного коня ты сел, имя тебе смерть, ад за тобой следует, зияющий на пожрание. Горе тебе, злосчастный лицемер! Если бы сердце твое не сказало: «Пойдем» и если бы дух твой не молвил: «Поспеши», разве стали бы ноги твои на путь и отворились бы глаза твои на грех? Не ты ли был как вихорь, роющий поле, и как река, упившаяся дождем, и как онагр, чующий ветер пустыни? Что запираешь засов пред Тем, кто стены подъемлет, что смежаешь очи пред Сотворившим их, что говоришь: «Не я, не я, но глаза мои» пред Тем, кто знает твой помысел прежде, нежели он зачался в тебе? О, когда бы ты обратил сердце свое, попрал лукавство и возлюбил правду, дабы от дел твоих дерзал ожидать блага и надеяться на заслугу там, где прежде пожинал наказание! Страшно, спускаясь от Иерусалима в Иерихон, впасть в руки разбойников, но страшнее, спускаясь к свидетельству совести своей, впасть в руки Бога живого.

9

17 января

Досточтимому и боголюбезному господину Евсевию Иерониму, пресвитеру Вифлеемскому, Р., смиренный священник ***ский, – благоденства в Творце всякого благоденства

Я бы не покидал своих потемок, в коих привык обитать, имея собеседником самого себя, если бы не закипел снаружи какой-то шум и необычное движение. Я выхожу, и вот, стая сбившейся челяди пребывает в удивительном волнении, одновременно восклицая или спрашивая, а иные передают что-то из рук в руки с такою опаскою, точно берегутся его разбудить. Покамест я стоял в сомнении, должно ли мне вмешаться, один слуга, которого я, хорошо зная, считал человеком благоразумным и скромным, весьма смущенный, торопится миновать меня с этим таинственным предметом в руках, на мои вопросы отвечая сбивчивыми отговорками и закрывая свою ношу от меня плечом, дабы, видимо, уберечь мой глаз от соблазна. Однако запах его одежд все рассказал и выдал, ибо этот человек, скрывшийся из вида, оставил по себе дух, проникавший всюду и отнюдь не сладостный, дух сырой рыбы. Понемногу, однако, расточился он, расточилась и толпа, словно стыд наконец о них вспомнил. Молю Бога отвратить очи мои, дабы не видели суеты и погибели трудов моих, в коих трудился я всякий день. Кто вденет кольцо в ноздри этому Левиафану? Вот, играют они, словно созданы для этого, и дом наш для них – как море великое; господин их ушел, и не ведают часа, когда вернется, оттого говорят в сердце своем: «Солнце зашло, не воротится он до утра», дабы делать то, что им кажется правильным. Над ними нет того, кто разумом наставит их на путь, или гневом покарает их за то, что они делали, или даст им радость видения своего; обновляют свои грехи и чужим поучаются. Предаются своему безумию, наслаждаются мнимыми радостями, лишенные истинных. В ночи придет их господин, не выслав вестника предупредить их, и застигнет их на ложе: что, спрашиваю, они принесут ему от усердия своего? Вместо золота – на грош купленную снедь, вместо фимиама – трещащее масло из горькой харчевни, ибо есть у них ноздри, но не обоняют; вместо же умерщвления плоти – усталость от вина и разнузданных плясок. Мне кажется, что я не сеял среди них ни пшеницы, ни ячменя, ничего благого, но лишь скорби, и в свой час выйду пожать скорби: не презри же, Господи, никого из нас, кто прежде смерти обратится от своего неразумия, но милостью предвари наше покаяние и поставь затворы беззакониям нашим, как поставил их надмению морскому.

10

18 января

Досточтимому господину Евсевию Иерониму, пресвитеру Вифлеемскому, Р., смиренный священник ***ский, – о Господе радоваться

«Если воистину правду глаголете, право судите, сыны человеческие». Признаюсь, я неверно думал о нашей челяди и, погруженный в своих невзгодах, слишком торопливый вынес суд, а хуже или лучше, смотри сам. Растревожились они и в необычайное смущение пришли в тот час, как я их услышал, оттого, что поутру нашли лежащей на пути большую и еще живую щуку, неведомо откуда взявшуюся, и не в каком-нибудь закоулке, а перед покоями нашей госпожи, на самом пороге. Никто не признает себя виновником, каждый с горячностью выставляет свою чистоту и – редкое дело – не хочет ни гласно, ни украдкой обвинить кого-либо из сотоварищей в поступке, дерзость которого усугубляется его нелепостью: до того он всем то ли мерзостен, то ли страшен, что общность человеческой природы берет верх над обычными раздорами. Тут закипела в наших стенах как бы философская школа, с долгими прениями на кадмейский лад, где мнения, едва возникая от земли, уже готовы убивать друг друга: такое удивительное рвение выказали слуги, дознаваясь, откуда взялась эта рыба, естественным ли образом или каким-либо иным. Входят во все тайны Кекроповой древности и старинные учения выносят из тайников на свет. Все, что в скифских полях восхвалил Анахарсис, в чем преуспела Спарта благодаря законотворцу Ликургу, что в Эрехтеевых гимнасиях обсуждали толпы киников, Эпикуровым подражая сотрудникам, что утверждала сомневающаяся Академия, что говорил Анаксагор, блюдущий Фалесовы мнения, что породил Клеанф с обгрызенным ногтем, что обрело Хрисиппово уединение, о чем Пифагор молчал, Гераклит плакал и смеялся Демокрит, что разум Платона, обитающий в выспренней башне, поведал в тройном порядке, все тенета, что расставил своими силлогизмами Аристотель, все, чему научали Анаксимен, Эвклид, Аркесилай и сам сократовский дух, по смерти живущий в Федоне, словом сказать, все греческие и лацийские книги, все Сивиллины листья и евганейские страницы развернуты, перетолкованы, награждены пощечиной и выпущены на волю. «Есть, – говорят, – и верхние воды, со всех сторон объемлющие землю», а в подтверждение упоминают о якоре, из облаков спущенном и зацепившемся за церковную ограду, или пускаются в рассказы о жене морехода, у которой на глазах нож, упавший неведомо откуда, вонзился прямо в столешницу, а муж ее, вернувшийся из странствия через год, поведал, что уронил этот нож за борт, и дни совпали; нагромождают таких басен груды, забираясь в третий день творения, где доселе не бывал человек, и мнения философов, зачатые в уединении, выволакивая на людное торжище. Иные же указывают на вещи, видимо противоречащие уставам природы, говоря: там-то и там-то, столько-то лет назад, шли дожди из лягушек, из рыбы, даже из мышей, и свидетелями тому называют целые поселения; и сам я, помню, читал о выпавших некогда дождях из молока и из мяса, коим поживились слетевшиеся птицы, как и о том, что за год до гибели Красса, разбитого парфянами, в Лукании пролился дождь из железа, предвещавший раны ее жителям, смерть же Милона подле некоего италийского замка задолго предсказала в этих краях хлынувшая с неба шерсть. Но что должно это знаменье нам предвещать, они и промолвить, и даже подумать страшатся. Покидая физику, подступают к рубежам благочестия: вспоминают, что и на врагов Израиля Бог послал каменный град, от которого погибло больше, нежели от меча сыновей Израилевых, а свидетельство священной страницы в сем случае подкрепляется показанием язычников, заносивших такое чудо в перечни дурных знамений, как говорит изящнейший поэт:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.