Молитвы о воле. Записки из сирийской тюрьмы

Он мой враг, я это не скрываю. Я его презираю, он это знает и презирает меня в ответ, но должна признать, что он обладает гигантской харизмой. Можно только позавидовать.

После еды Басим удалился. А к нам подсел знакомый Адхама. Его звали Хасан. Нам с Кристиной он очень понравился. У него были черные волосы, которые он, казалось, давно не стриг, темноватая кожа, карие глаза с задорными искорками и широкое лицо. Первое, что он сказал нам:

– Привет! Корабль! Электричество! – Парень произнес это по-русски.

Я спросила у него, знает ли он русский, но он ответил по-арабски, что эти три слова и еще пара десятков – единственное, что он пока запомнил. Хасан – студент военной академии и давний друг Адхама. Они знакомы с детства, так как приходятся друг другу дальними родственниками. Он показался нам очень открытым и добродушным. Русский язык он изучал потому, что хотел поехать получать образование в Россию. Он хотел стать инженером электросетей на военном корабле59.

Он тащился ото всего русского, и мы быстро нашли с ним общий язык. Умару это не понравилось, и он сказал кадету, чтобы тот к нам близко не подходил, потому что можно подхватить педикулез. Хасан захохотал по-мальчишески, хлопнул меня по плечу и сказал, что это не проблема. Три часа, что мы ждали вертолет, пролетели словно один миг. Потом пришел мукаддим и сказал, что вертолета сегодня уже не будет и мы возвращаемся обратно.

– Значит, мы еще увидимся, – сказал мне Хасан и протянул руку, чтобы попрощаться.

Я призналась, что у меня чесотка и до меня правда лучше не дотрагиваться. Он только широко улыбнулся. Это было так искренне и по-доброму, что я не смогла долго сопротивляться.

– Значит, увидимся, – я пожала его протянутую руку.

Когда мы двинулись по ухабистой и петляющей между противотанковых ежей дороге, то Хасан рванулся за нами. Он бежал и на ходу извинялся, что не сделал нам чаю.

– Ничего страшного! – ответили мы и помахали ему рукой.

– Я сделаю вам чай завтра! – крикнул он нам на прощание и остановился.

Всю дорогу до тюрьмы мы с Кристиной обсуждали Хасана, душевность и благородство которого нас тронула. Что-то в нем напоминало Петю Ростова. В нем была детская честность, которую еще не успели выдавить военной муштрой.

Когда мы вернулись в тюрьму, Кристина умоляла наших охранников позволить ей провести ночь в больнице. Я смотрела, как мерзко они ей улыбаются и обещают «сделать все, что от них зависит», а нутром чувствовала, что ничего они делать не будут. Охранники не поверили, что ей плохо, да и я тоже. Мы прошли к начальнику смены, чтобы сдать вещи. Кристина и там начала канючить. Нет, ну если бы был толк, то это одно. Но никто из присутствующих не мог нам помочь, так в чем смысл унижаться перед ними?

Я не могла это слушать, мне не терпелось увидеть своих из камеры. В коридоре было трое заключенных. Двое в белье, третьего раздели догола. Он был прикован к решетке так, что не мог сесть. Это означало, что его, скорей всего, запорют до смерти. Я посмотрела на него, он заметил мой взгляд боковым зрением, но не повернул головы. Смирившийся со своей смертью человек. Мне не было все равно. Мне было больно на него смотреть. Но до пытки ему оставались считаные часы. Иман называла это тюремным безмолвием: как бы кто ни кричал от боли, никто не ответит и не поможет.

А я хотела жить. Я хотела выбраться отсюда. И все, что я могла сделать для этих троих, – притвориться, что не замечаю их наготы.

Я с разбегу запрыгнула на дверь своей камеры, ухватившись за верхние прутья решетки так, чтобы все в камере могли меня увидеть. Все женщины расселись маленькими кружками и ели.

– Салам алейкум! Как вы тут без нас? Не соскучились? Без нас, я смотрю, тут слишком много свободного места!

Все были так рады, что заулюлюкали.

Я сказала им, чтобы они не расстраивались и держались, что мы с Кристиной решили остаться с ними и никуда не ехать. А потом – это случилось само собой – с моих губ сорвалось:

– Алаху акбар!

И всех понесло.

Женщины зааплодировали. Кроме той, что с розовыми косичками, конечно. Но Патрон помахала мне рукой и приветливо улыбнулась.

– Ру-си-я! Ру-си-я! Ру-си-я! – скандировали они во весь голос.

Все понимали, что прибавление двух человек в камере не сулит ничего приятного, но они как будто забыли об этом.

Я не знаю, почему они все выкрикивали имя моей страны, которое уже давно превратилось в мое.

Я всегда боялась уголовников. Мне казалось, что это такие страшные люди, которые потеряли всякое чувство морали и стыда. Я считала их странными созданиями, которых невозможно понять, а значит, и держаться от них нужно подальше.

И вот теперь воровки, убийцы, проститутки, попрошайки и террористки скандировали мое имя не меньше минуты, и никакой охранник не смог заставить их заткнуться. Мы все по-человечески стали едины.

Это был мой звездный час. Да, обычно он случается с людьми на сцене в присутствии уважаемых и важных людей. Но не со мной.

Спрыгнув на землю и повернувшись к холлу, я увидела накыба60, который выбежал на шум. В руках он сжимал плеть и яростно на меня смотрел. За ним стояла Кристина, в ее глазах были растерянность и страх.

Накыб шлепал себя по ладони плеткой, провожая меня взглядом. Негодуя, он ушел к себе в каморку. Все остальные зрители из охраны тоже разошлись.

Перед тем как войти к начальнику охраны, я оглянулась и посмотрела на троих прикованных к решетке заключенных. Я заметила, что двое, которые были в нижнем белье, улыбались. Тот, который был прикован за руку, поднятую к потолку, все так же стоял, понурив голову. Его рассмешить не получилось. От меня несло счастьем, потому что мне пока разрешили пожить и вот-вот должны были отпустить, но его жизнь вот-вот должна была закончиться. И от своей радости, и от вины за нее я никогда не избавлюсь.

С начальником охраны пришлось долго торговаться. Этот негодяй никак не хотел выдавать мне наш с Кристиной ужин.

– Ты же все равно не ешь! Так зачем тебе хлеб? – возмущался он.

– Я теперь ем! А так как я двадцать дней не ела, мне нужен двойной паек! Разве не видно, что я похудела? Это харам! Десять лепешек хлеба нам нужно как минимум!

– Десять лепешек! Да ты с ума сошла!

– Ну что вам, жалко, что ли, для россиянки хлеба? Вон у вас сколько! – Я указала на пакеты с хлебом, куча с которыми занимала весь угол и доходила до потолка.

– Официально вас выпустили из нашей тюрьмы сегодня в шесть вечера, а ужин был в восемь. Значит, еды вам не положено! – не сдавался он.

– Ну так в одиннадцать нас официально опять посадили! А кормят всего один раз в день! Нам, выходит, до завтра голодными торчать, да???

Он сидел за рабочим столом и видимо решил, что своим молчанием заставит меня уйти.

– Я требую разговора с начальником тюрьмы! – встав в позу, заявила я.

Охранник поднялся, резкими движениями разорвал пакет с хлебом и отсчитал мне шесть лепешек.

Я тут же свернула хлеб и прижала его рукой к боку.

– Довольна?

– А хумус?

Охранник долго на меня орал. Я, конечно, наслаждалась. Он знал, что я его дурю и что эту еду мы есть не будем. Мы уже поели в военной академии. С хумусом он тоже расставаться не хотел.

– Хумус сегодня раздавали по две ложки, больше открытых пакетов нет.

– Так я на две ложки и не рассчитываю. Я же двадцать дней не ела. Мне больше полагается. Ты дай мне пакет целый – вот и проблема решена.

– Целый пакет! Вот же ты… Нет у меня пакета! Вали в камеру!

Я широко раскрыла глаза и похлопала ресницами. Обычно на мужчин это действовало, но то ли тюрьма меня поистрепала, то ли от того, что один глаз распух и загноился, только охранник на меня даже не посмотрел. Я же почувствовала себя очень глупо.

Тогда я решилась на крайние меры. Я чувствовала, что он колебался: считал несправедливым давать мне еду, зная, что ее буду есть не я, а другие заключенные. Но все же он сомневался. Я ведь и вправду могла просить еду для себя. Чтобы его добить, я пошла на бесстыдство.

– Вот Путин вас на халяву оружием снабжает, а ты мне тут пачку хумуса выдать не хочешь! Так значит? Да без Абу Али61 здесь уже давно были бы боевики!!!

Это замечание его задело.

– Эй! Биляль! – обратился он к другому охраннику. – Слышь, выдай вот этой пачку хумуса!

– Одну мне, одну Кристине, – сказала я вслед Билялю.

– Если на складе будет! – сверкая глазами, сказал начальник охраны.

В переводе на русский это означало – шиш тебе без масла!

В итоге в камеру я внесла шесть лепешек хлеба и шестьсот граммов хумуса, а это дополнительно по несколько граммов белка на человека в моей камере. И пусть достанется не всем. Мне все равно. Этот день прошел не зря.

И снова заселение, и снова дружеские похлопывания по плечу, и снова мы в камере. Духота такая, что мои чесоточные прыщики словно воспламенились и начинали зудеть еще сильнее. Мне очень плохо. Жарко, как в турецкой парной: майка намокла, вши стали активнее, чесотка сводит с ума. Но я жива.

Сейчас, когда я пишу это, пытка тех троих, что я видела сегодня в коридоре, уже закончена. У нас все спали, когда одного из них избили до полусмерти. Сегодня он не умер, но вряд ли протянет долго с такими травмами в таких условиях. Его обвиняют в терроризме, пособничеству боевикам. Видимо, поэтому его заставили произнести бесчисленное количество раз фразу «Я люблю Башара Асада!» Через пятнадцать минут после начала пытки он во всем признался: и в любви к президенту, и в том, что замышлял участвовать в организации революции (где логика?). Какая революция и какие демонстрации, он точно не знал. Обещал признаться во всем ради быстрой смерти, но его продолжали бить, пока он не охрип, а потом – стих. Как удостовериться, правда ли то, в чем его обвиняют? В нашей камере половина заключенных невиновны, а их все равно пытали. Почему он там истекает кровью, а я здесь пишу этот дневник, я тоже не знаю. Но мне никого не жалко. Мне все еще больно, но уже не жалко. Я просто хочу выжить. Я просто хочу выбраться отсюда.