Молитвы о воле. Записки из сирийской тюрьмы

Зиляль очень добродушная и веселая. Здесь она чуть ли ни единственная из молодых девчонок, кто обучен грамоте. В Сирии нет обязательного среднего образования, поэтому, когда Кристина дала им Евангелие, они осмотрели книгу со всех сторон и отдали обратно. Только вечером Зиляль почитала им вслух.

Вечером того дня, когда нам установили туалет в камере, девушки были очень недовольны и завязалась потасовка: Фатима замахнулась на Айю. Поднялся шум.

Фатима сидела за проституцию, Айя – за воровство. И хоть Фатима не профессиональная проститутка (у нее есть муж и дети, а свое тело она продавала периодически, когда было совсем нечего есть), но все же в тюремной иерархии она занимала место гораздо ниже, нежели воровка, поэтому замахиваться на Айю у нее права не было вовсе.

Крик стоял долго, пока охранник не стукнул чем-то тяжелым о нашу дверь и сказал, что он идет в ванную комнату.

Тогда все разом замолчали и отошли как можно дальше от середины комнаты к стене. Некоторые взяли одеяла на руки и замерли.

– Почему охранник пошел в ванную? – спросила я у Зиляль.

– Ты умеешь плавать? – ответила та вопросом на вопрос.

– О да! – воодушевленно произнесла я и подробно начала описывать, как ходила в бассейн в Дамаске и какой он, где находился, кто еще там плавал, а главное – какими стилями я владею. Все девушки почему-то очень внимательно меня слушали. Я долго еще что-то рассказывала о плавании и хлорке с арбузным ароматом, как вдруг нас окатили водой. Все одеяла, что держали в руках женщины, вмиг были подняты над головами, а я тут же заткнулась.

– Ну вот теперь тебе и пригодятся твои умения! – широко улыбаясь, сказала мне Зиляль.

За дверью послышалось, как охранник поставил ведро на землю и взял следующее. Грянул новый залп и визг заключенных. Вода была очень холодной, почти ледяной. Зиляль и Патрон начали было ругаться.

– Заткнитесь, животные, а то я еще пару ведер принесу! – сказал надзиратель, и все разом стихли.

Вечером того же дня к нам посадили еще двух. Мы тогда взвыли, но оказалось, что это далеко не предел вместимости нашей камеры.

На третий день нас с Кристиной вывели в коридор после вечерних пыток. Меня спросили, почему я не ем. Я сказала, что у меня депрессия и я не могу есть. Это была правда, но мне никто не верил. Я, в общем-то, на это и рассчитывала, а если бы захотела, чтобы они поверили в мою хандру, то тогда пришлось бы соврать – так устроен мир на Востоке.

Мою правду они приняли за ложь из вежливости, которую я проявила в надежде на достижение компромисса. Именно такого отношения я и добивалась.

Мы играли по арабским правилам: арабы всегда лгут, поэтому здесь никто никогда не обращает внимания на слова. Их всегда много, арабы любят говорить, но это всего лишь ширма. И каждый хочет узнать, что действительно находится за слащавой улыбкой собеседника. Умные люди слушают внимательно, но никогда не обращают внимания на речь. Важно только то, как эта речь сказана, с какими чувствами и пытается человек скрыть эти чувства или нет. И если ты хочешь узнать правду, то нужно быть очень чутким. Хотя есть такие специалисты в области вранья, которые легко могут манипулировать своими эмоциями и мыслями. С такими никакая внимательность не поможет. И вроде ясно, что тебя водят за нос и что тебе врут, но в чем именно – не понятно. Здесь нужна интуиция и пара провокационных вопросов.

Общение с арабами – это соревнование, кто соврет лучше и искреннее. Русские женщины в Сирии вечно жаловались мне на мужей, которые не верили им, когда те говорили своим любимым правду. Проблема в том, что даже когда ты хочешь сказать арабу правду, нужно соврать так, чтобы он понял, что ты имеешь в виду. В нашем менталитете врать до такой степени не принято, поэтому арабы считают нас невежами.

Вот и в тот день было сказано много красивых слов.

Почему-то нас с Кристиной разделили. Ей промывали мозги в комнате охранников, а мне – в коридоре. С ней работали трое. Меня уговаривали двое. Она тоже вела себя вежливо и уверяла надзирателей, что упрашивает меня есть каждый божий день, но я то ли заболела, то ли просто ее не слушаю.

И нас поняли правильно.

– Что надо сделать, чтобы твоя депрессия прошла? – спросили они меня.

Я сказала, что каждая женщина в нашей камере должна знать, за что сидит, у каждой должен был суд или ожидаться.

– Я тоже хочу знать, за что меня здесь держат. Я тоже хочу допрос, я хочу суда! – выдвинула я свои условия.

На это наши охранники без запинки соврали, что мы сидим ради нашей же безопасности. Мол, снаружи нас могут убить и лучше нам посидеть в тюрьме. Соответственно, ни суда, ни обвинений не будет. В общем, никакой логики, а сплошная риторика. Я поняла, что эту информацию из них не выбить, и тогда просто сказала, что не буду есть, пока мне не дадут позвонить матери.

Мне сказали, что они обязательно решат этот вопрос, но поесть надо сейчас. Я сказала, что депрессия у меня такая сильная, что даже думать о еде не могу, и отправилась в камеру.

Я описала нашу беседу вкратце, на самом же деле прошло часа два. Все остальное время было потрачено на вежливые уговоры. Я ушла в камеру, а Кристина осталась торговаться с охраной дальше.

Когда я оказалась снова запертой, на меня уставились шестнадцать пар глаз. Первый вопрос был таким:

– Что вы там ели?

Я ответила, что ни за что не стала бы есть с охранниками в то время, как они здесь голодают. Женщины не могли поверить. Они думали, что все эти два часа нас угощали едой из ресторана. Верная подруга Айи, девушка по имени Сафия, подошла ко мне и не церемонясь открыла мне рот. Она разглядывала его не меньше минуты, надеясь увидеть в нем крошки, но, ничего не найдя, авторитетно заявила:

– Нет. Она и правда ничего не ела!

На это все женщины радостно заулюлюкали, меня начали обнимать и хлопать по плечу.

– Ладно, – сказала мне Айя. – Я больше не буду пинать тебя по ночам! Спи спокойно!

Я была удивлена. Я-то все время думала, что получаю пинки с ее стороны совершенно случайно.

– Ладно, – сказала мне Сафия. – Теперь ты можешь сидеть с прямыми ногами! Я больше не буду по ним специально ходить!

Кристина договаривалась с охраной еще полчаса и была очень довольна собой. Она обещала им, что непременно уговорит меня поесть, а те сказали ей, что купят для нее средства личной гигиены, в которых нуждалась каждая девушка, но которых тюрьма почему-то никому не предоставляла. Еще она заказала коробку с халвой. За все с нее содрали втридорога, но Кристина была очень счастлива просто потому, что они согласились.

Когда она вернулась в камеру, то девушки уже плясали. Наверное, мы можем сказать, что в тот день нас приняли. Несколько молодых девушек пели, ритм отбивался на пустых коробочках из-под халвы. Некоторые хлопали в ладоши. Места было очень мало, поэтому танцевали по очереди. Сначала вышла Сафия, потом – Зиляль. Потом еще танцевали Айя, Фатима и Наджат.

Текст песен был довольно пошлым: насколько я поняла, что-то там про любовь, разлуку и поцелуйчики. Поэтому старшие женщины многозначительно молчали и просто наблюдали со стороны.

Надзиратели обычно против шума в камере, но в тот день они как будто решили нас не наказывать. Даже пытки за дверью на время прекратились. После танцев все поели и довольные пошли спать.

Мы же с Кристиной сидели и тихо разговаривали. Не помню, с чего все началось, но потом мы начали обсуждать пытки. Здесь почти всегда кого-то пытали, и пришел момент поднять этот вопрос.

Кристина сказала, что такой метод допроса экономит деньги налогоплательщиков и время полицейских. Не надо вести расследование, не надо ломать голову и устраивать очные ставки – просто избиваешь до полусмерти, вот и все.

Я была возмущена ее логикой, но не знала, как переубедить.

– А если человек невиновен? Если он никого не убивал? Или если он украл батон? Его что, тоже надо пытать?

Кристина ответила, что да.

– Тогда и тебя надо пытать! Ты к тому же действительно нарушила закон!20

– Да, я действительно не должна была давать Евангелие тому полицейскому. Но я бы не стала это скрывать! – оправдывалась Кристина. – А ты знаешь, в каких условиях содержат уголовников в Польше? Да они там в раю, и все за наш счет! У нас в поселке есть один человек, который каждую зиму в тюрьму садится! И все для того, чтобы не работать! Вот всыпали бы ему, так сразу бы призадумался и пошел деньги зарабатывать!

Я не знала, что на это можно возразить, но сказала ей, что нас не только пытать можно, но и убить.

– За что же?

Я сказала, что мы столько общались с солдатами Свободной армии, что вполне заслуживаем «пожизненное без права переписки».

– Да мы же ничего не сделали! Мы никому ничем не помогали!

– Ох ты! Ну и что? Здесь пытают просто за то, что регистрация в том районе, где власть захватили боевики. А мы с ними по доброй воле общались! Разговаривали! Чай пили с их женами! Да тебя, по твоей логике, вешать надо! Кристина, мы разговаривали с людьми, которые хотят стать шахидами!

– Да, но я давала им Евангелие! Я общалась с ними так же, как и с тем полицейским! И даже если один их тех мальчишек передумал, то я спасла кучу жизней, в том числе и солдат Асада!

– Да плевать они хотели! Мы ехали в Манбидж! Нас наверняка подозревают в связях с боевиками! И не важно, помогали мы им или их допрашивали! Они знать этого не желают! И вот каково тебе, невиновной, осознавать, что тебя бы убили, не будь ты иностранкой?

Она молчала.

Я тоже не находила слов.

В ту ночь мы с Кристиной впервые услышали это слово. «Мертвец». И страшно было не само слово, а то, как оно эхом разносилось по коридорам тюрьмы. Сколько раз оно билось о толстые стены нашего подвала? Видимо, много, потому что не возникло никакой суеты. Все было буднично и просто. Охранник выругался, когда кто-то в одной из камер выкрикнул, что у них труп. Что-то жуя, надзиратель спросил имя того, кто умер. Спросил тоном, каким он, наверное, спросил бы стоимость газеты, которую никогда не читал. Ему сказали.

– А… Ну сейчас, – ответил он. – Только доем.

Прошло время, и охранник не спеша поплелся к камере, шлепая тапками по полу. Загремел засов. Вынесли тело.

Потом пришла тишина и ощущение ужаса по всему телу, ощущение беспомощности и несправедливости. Люди не должны так умирать. Все во мне вопило об этом.

***

На четвертый день к нам посадили еще двух, и нас стало уже двадцать. Одна из новеньких – террористка. Про другую ничего не было известно: ей так и не сказали, за что ее арестовали.

Инас обвиняли в терроризме. На самом деле ей инкриминировали потенциальный терроризм. Ее брат воевал на стороне оппозиции, поэтому ее арестовали и посадили к нам. На вид она обычная арабская женщина. Не думаю, чтобы она когда-либо совершила какой-то теракт. К тому же она беременна. Месяц пятый или шестой, если судить по животу.

Вторая девушка, Майса, целый день молчала. Во второй половине дня она стала кричать и плакать. Она пробилась к двери и начала в нее стучать:

– Я хочу знать, за что меня посадили! Ответьте мне немедленно!

Зиляль попросила ее прекратить, но у Майсы началась обыкновенная истерика. Она не могла остановиться. Охранником в тот день был Гошкар – здоровяк в белой рубашке, который пытал старика в день нашего заключения сюда. Он не любил ни с кем церемониться.

– Хочешь знать, за что ты сидишь, тварь? – сказал он, и мы услышали, как звенят ключи.

Дверь приоткрылась, женщины бросились надевать хиджабы. Тон Гошкара не предвещал ничего хорошего, и по выражению лица Майсы было видно, что она уже ничего и не хотела. Но охранник велел ей выйти. Она решила сопротивляться, но другие женщины подтолкнули ее к выходу. Я увидела только, как огромная мужская рука схватила девушку за макушку, и Майса просто вылетела в коридор. Бил он ее недолго, но сильно.

– Ты хочешь знать, за что сидишь? Хочешь? – приговаривал он.

Ответа от нее не ждали, и она, слава богу, быстро это поняла.

Охранник открыл дверь и закинул девушку обратно, пнув ее со всей силы. Камера была переполнена, и ее подхватили мои сокамерницы, иначе Майса просто расшиблась бы. Она была вся красная. Хиджаб слетел и болтался на уровне пояса. На плечи прилипли клочья вырванных волос, из носа текла кровь. Она все еще ревела, но как можно тише, заткнув рот кулаком. Ее никто не утешал.

Около двенадцати часов того же дня нас с Кристиной опять вывели на уговоры. На этот раз мы обе сидели в офицерской каморке. Довольный накыб21 Джабир широко улыбался, доставая вещи, которые были куплены для Кристины, а именно: две зубные щетки, зубную пасту, мыло, прокладки22 и влажные салфетки. Сверху лежала коробочка с халвой.

– Ну что, Русия, – обратился он ко мне. – Теперь ты будешь есть?

Я сказала, что уговор был на телефонный звонок в Россию, а за все вещи Кристина честно заплатила лирами. Накыб нахмурился и посмотрел на Кристину. Моя подруга послушно потупила глаза, еле скрывая улыбку. Меня начало тошнить, и я изъявила желание пойти в камеру. Офицер как будто ждал оправданий от Кристины, а не от меня, и я спокойно удалилась даже без сопровождения.

Выйдя из комнаты офицеров, я направилась было к нашей камере, как меня привлек электрический свет, который ярким прямоугольником врезался в темный пол коридора. Свет шел из комнаты, из которой день и ночь раздавались крики. Охранникам было мало просторного холла, и некоторых заключенных они пытали в отдельной камере. Оттуда в тот момент раздавались вопли. Я сделала пару шагов в сторону и увидела комнату для пыток. Следователи стояли ко мне спиной и поэтому не заметили меня. Камера была небольшая, метров десять – двенадцать квадратных. Первое, на что я обратила внимание, – это стены. От пола до пояса они были запятнаны кровью. Кровь была размазана, словно краска. Чуть выше были видны кровавые отпечатки ладоней.

Я замерла от ужаса и молча продолжала стоять в коридоре, когда услышала мужской голос:

– Признавайся, собачий сын, ты украл стиральную машину?

Тонкий голос опять закричал. Услышав ругательства и обращение к мужчине, я удивилась, ведь по писклявым крикам казалось, что пытают девушку. Я сделала еще шаг вперед и увидела всю комнату.

Посреди нее стоял стул, на котором сидел мальчик лет двенадцати. Его пытали электрическим током. Он был очень худ, с перепутанными волосами и грязными щеками. Из одежды на нем были только майка и трусы. Он жалостливым взглядом смотрел на взрослых, словно умоляя их своими большими несчастными глазами не мучить его.

– Ну, так ты украл машинку, животное? – прозвучал еще раз вопрос.

– Я, я украл! Но там не было дверей, все двери были выбиты, я не знал, что ее нельзя брать! Ради Аллаха, хватит!

Все лицо его было в слезах и соплях, но это не остановило надзирателя послать еще разряд.

Мальчик закричал и увидел меня. У него брызнули слезы. Он надеялся на помощь. Всем видом умолял о защите. Но я была такой же заключенной, как и он.

Не помню, как оказалась в камере. Помню только, что меня туда втолкнули, а плачущую почему-то у двери Нахед схватили за волосы и выволокли в коридор. Оказалось, что тот мальчик был ее сыном. Его еще долго пытали на ее глазах.

В себя я пришла только к вечеру. Все женщины расселись кружками и молча медленно что-то жевали. Некоторые из них кидали на меня встревоженный взгляд. Видимо, я долгое время сидела, смотря в одну точку. Потом я заметила, что в камере нет Нахед. Спросила у Кристины, где она.

– Она там, – указала Кристина на дверь. – Ее сейчас будут пытать.

Я прислушалась за дверью кто-то скулил. Это и была Нахед.

Ее пытали долго. Уже через пять минут после первого удара хлыста она во всем призналась и взяла всю вину на себя, но ее продолжали бить.

Я надеялась, что ее будут бить не так сильно, ведь она женщина и ей за пятьдесят. Но по тому, как громко свистела плеть и раздавались удары, и по ее крикам, я поняла, что к ней относились безжалостно.

Ее обвиняли в мародерстве и буквально выбивали все подробности совершенной ею кражи стиральной машинки.

– По какой улице ты шла, животное?! – кричал охранник.

– По улице Н*! – плача, отвечала женщина.

– Не верю! – снова кричал надзиратель и отпускал очередную серию размашистых ударов.

– Клянусь Аллахом, о сейди23! Я говорю правду! – рыдала Нахед. – это была улица Н*!

Опять звучала плеть, и только после того, как переспрашивали в третий раз, следователь переходил к следующему вопросу.

Дверь камеры открылась, когда было далеко за полночь. Идти Нахед не могла. Охранник волок ее полуживую за волосы, а она пыхтела и ползла на четвереньках.

Камера мигом оживилась. Несколько женщин бросились к бедолаге, дотащили ее до стены и очень быстро поменяли ей одежду – заключенных во время пытки несколько раз обливают водой. Все работали очень слаженно, и через несколько минут Нахед уже лежала на своем месте.

Она не могла ходить три дня.

К сожалению, в нашей прежней жизни мы с Кристиной не имели никакого опыта, связанного с уголовным миром. Мы, правда, обе любили читать, поэтому на второй день пребывания здесь у нас случилось что-то вроде мозгового штурма – мы вспоминали прочитанные книги о жизни в тюрьме:

– «Зазаборный роман».

– «Один день Ивана Денисовича».

– «Посторонний».

– Воспоминания Достоевского о жизни на каторге.

– Воспоминания еврейской девочки о жизни в концлагере.

– «Архипелаг ГУЛАГ».

Должна признать, что единственной полезной книгой оказался «Зазаборный роман». Она привела нас к выводу, что пощады не будет. Остальные так, просто для сравнения. И книги неплохие, просто тюрьмы бывают очень разные.

Помню, мы все пытались определить, кому и где легче жилось.

– Вот у нас, в отличие от Достоевского, две дозволенные книги – Коран и Евангелие!

– А Ивана Денисовича горячей едой кормили!

– Ага! И работал он за троих!

– Зато свежий воздух и движение!

Очень интересно было поговорить с Кристиной именно о повести Солженицына. Я ей рассказала про толь, ящики и посылки, а она мне – про баптиста с Евангелием. Вроде одну и ту же книгу прочитали, а она ничего не помнила о заныканном мастерке, как и я – про баптиста.

Камю мы тоже признали непрактичным.

– Так чем же весь день занимался главный герой в «Постороннем», когда попал в тюрьму? – спросила меня Кристина.

– О! – воскликнула я. – Это очень любопытно! Он писал, что заключенный целыми днями может вспоминать, как выглядят его цветные карандаши!

Помню, когда я читала книгу, такая мысль мне показалась очень занимательной.

Мы на минуту задумались. Я представила свою комнату, какой ее оставила, свой стол и книги, Вонючку и теплую печку.

– Но у меня нет цветных карандашей! – неожиданно заявила Кристина.

Мы обсудили эту проблему и осознали, что даже если бы у Кристины и были цветные карандаши, то тратить на них свое время в тюрьме безумно скучно.

В итоге мы разошлись по своим местам и занялись тем, что было по душе. Кристина читала Евангелие, молилась или мысленно представляла дорогих ей людей.

Мне же ужасно хотелось подвигаться, но в нашей камере места совсем не было. Все, что я могла, – это встать и сесть. И я вспомнила совет Нура, который отсидел четыре месяца за то, что передал пачку антибиотиков бывшему однокласснику, который сражался на стороне Свободной армии. Мы с ним занимались айкидо в одном клубе, но до его заключения особо не контактировали, потому что я как-то побрила голову. Нур как верующий человек считал, что с такими девушками общаться неприлично. Однако в тюрьме он переосмыслил некоторые жизненные ценности.

Однажды он признался мне, что большую часть времени в заключении представлял, что занимается айкидо. Я решила тоже попробовать, и это меня затянуло. Часами напролет я сидела или лежала с закрытыми глазами и представляла себя в зале с татами, отрабатывающую базовые техники. Лицо напарника я почему-то не видела. Только его руки, они мужские, белое кимоно без хакамы и волосатые ноги. Голова у него была, но без лица.

Иногда мелькало лицо моего русского учителя, но он ничего не говорил и замечаний не делал. Так было сначала. Тогда это были всего лишь мои мысли, но стоило мне забыться, как они превращались в самостоятельные видения.

Однажды во время моих мнимых тренировок я заснула и увидела себя на скале. Вокруг были непроходимые джунгли. Скала со всех сторон отвесная, забраться на нее никак нельзя. Но я стояла на ней и любовалась природой.

Потом я проснулась, но сон был таким ярким и приятным, что я перенесла все «тренировки» туда. Я назвала это место Бангладеш. Я никогда не была в этой стране и не знаю, есть ли там скалы и джунгли, мне просто понравилось название.

На этой скале всегда был день, но мое тело не отбрасывало тени. А главное, там всегда был свежий воздух и дул приятный ветер.

Однажды на моей тренировке появился монах. Монах тибетский, обмотавшийся красными тряпками, и я не знаю, что он забыл в моем Бангладеш. Явился словно из ниоткуда! Пришлось с ним вместе заниматься.

Точнее, занимался он со мной, а я просто училась. Повторяла за ним разные ката24. Думаю, наяву я бы училась медленнее, а на своей скале я вытворяла невероятные штуки. Еще мы вместе медитировали и молились. Меня это успокаивало, а так как монах был плодом моего воображения, уки25 из него получился идеальный.

Такими темпами у меня в мыслях все мечты сбудутся. Может, так и жизнь пройдет?

***

Когда нас посадили, то наши сокамерницы первым делом спросили о причине нашего ареста. Кристина рассказала о Евангелие и о Рабиа. Все женщины смеялись, схватившись за животы. Оказалось, моя история уморительна.

Позже они в недоумении начали расспрашивать меня:

– Почему ты ему отказала? – спрашивала меня Айя. – Ты же ему понравилась!!! Ты могла хорошо провести время!

С тех пор надо мной подтрунивали каждый день. Услышав очередную насмешку в мой адрес, ко мне подошла Зиляль и решила сама во всем разобраться.

– Так, ну хорошо! Ну отказала ты этому силовику, так за что же вас посадили в неофициальную тюрьму? – спросила меня тем вечером Зиляль.

– Как это – неофициальную? – не могла понять я. – Это что, тюрьма, которая официально не существует?

– Нет, – махнула рукой Зиляль. – Место-то существует, называется зданием уголовного розыска, и о том, что в подвале находится тюрьма, известно всем, но официально здесь сидит семьдесят человек, а на самом деле заключенных здесь не меньше полутысячи.

– Что же это значит? – не унималась я.

Зиляль снисходительно улыбнулась.

– Это значит, что остальных здесь просто нет, они как бы в другом месте.

Такой ответ показался мне забавным.

– И где же они находятся?

– Где-то! – хихикнула девушка. – Никто не знает где. Может, в другой тюрьме. Может, в другой стране. Нам не дают звонить родным или друзьям, чтобы никто не знал, где мы. Только полиция знает, что мы здесь, для остальных же мы без вести пропавшие.

– Но зачем они так делают?

– Как зачем? – Тут Зиляль перестала улыбаться. – Когда кто-то из заключенных умирает, тело просто выбрасывается на улицу. И когда его находят, то объявляют, что боевики убили еще одного мирного жителя.

Потом она начала расспрашивать меня о предыдущей тюрьме.

– Нас кормили один раз в день, как и тут, – сказала я. – Но порой давали пить горячий чай…

– Слышьте, девчонки! Им там чай горячий давали! – прокричала Динара, которая уловила обрывки нашего разговора.

– О-о-о! – мечтательно протянула разом вся камера. – Горячий ча-а-ай!

Все взгляды устремились на меня.

– Камера была большая… – продолжала я.

– О-о-о! Большая камера!

– Там было три матраца…

– О-о-о! матрацы!

– И даже два окна!

– О-о-о! Два окна!!!

Я имела у публики полный успех. Мне даже зааплодировали в конце. Но долго наслаждаться вниманием не дали.

Снаружи по двери камеры раздались удары чем-то тяжелым, и мы услышали крик надзирателя:

– А ну, твари, размечтались там! – Он словно спустил нас на землю. – Еще слово громкое услышу – и кому-то хорошо влетит! Или всех сразу водой залью, да еще помочусь в ведро перед этим! Животные!

Все перешли на шепот и отвернулись от меня.

Я втянула голову от неловкости, но Зиляль потрепала меня по ней и сказала, что сегодня нас заливать уже не будут. Ее слова меня успокоили, и мы продолжили общаться.

Она интересовалась обстоятельствами, при которых нас перевели из официальной тюрьмы.

– Там рядом стреляли? – спрашивала она меня.

– Да, но меньше, чем здесь.

– С вами сидели иностранки и их не перевели, так?

– Да, они остались сидеть там, – подтвердила я.

– Тогда почему же эфиопок оставили там, а тебя, россиянку, перевели к нам?

– Ну, тогда надо начать с вопроса, почему нас вообще не оставили дожидаться самолета в отеле, а посадили в тюрьму… – сказала я.